Хроники Снежной. Книга 3. Компас не врёт

Глава 1. Соль во рту

Когда я очнулась, в кулаке было зажато тёплое кольцо. Тесная каюта пахла смолой и чужим потом. Я поднялась на ноги и сделала первый шаг к двери — навстречу голосам, крикам с палубы и свежему солёному воздуху.

Дальше я помню не так много, как хотелось бы.

Пол качнулся подо мной — не резко, а тем медленным, тошнотным креном, каким качается палуба в спокойную погоду, если что-то не в порядке не с морем, а с собственным телом. Я успела ухватиться за косяк, успела подумать: рано радовалась, что тело крепче прежних, — а потом ноги перестали держать вес, и последнее, что я видела перед тем, как палуба и потолок каюты поменялись местами, — обрывок пергамента со списком имён, соскользнувший с моей ладони и упавший туда, куда я уже не могла дотянуться.

Голоса приблизились быстрее, чем я успела испугаться. Мужской, встревоженный, где-то совсем рядом:

— Аглая! Аглая, ты меня слышишь?

Значит, так меня теперь зовут.

Я хотела ответить, но горло свело судорогой — не от дыма на этот раз, а изнутри, той особой спазматической волной, которая приходит после яда, а не после огня. Живот скрутило вслед за горлом, и следующие несколько минут я помню только частями: чьи-то руки, переворачивающие меня на бок, чей-то голос, требующий принести воды и «то снадобье, что осталось от старого лекаря», скрип переборок и гул воды за бортом — вечный, безразличный к тому, что происходит внутри деревянного корпуса.

Когда сознание вернулось настолько, чтобы снова складывать мир в связную картину, я лежала на узкой койке в помещении, которое можно было назвать лазаретом лишь с большой натяжкой, — низкий потолок, ряд полок со склянками и мешочками сушёных трав, качающийся на крюке фонарь, бросающий пляшущие тени на дощатые стены. Во рту стояла та особая, вязкая солёность, что остаётся после рвоты и морской воды одновременно, — вкус, который я запомню, кажется, дольше, чем само лицо человека, склонившегося надо мной.

— Лежи, — сказал тот же голос, мужской, теперь ближе. — Не пытайся вставать.

Я повернула голову — движение отозвалось острой, режущей болью где-то за грудиной — и увидела молодого мужчину, обветренного, с обеспокоенным лицом человека, привыкшего к штормам, но не привыкшего к виду умирающих у себя на глазах.

— Кто ты? — спросила я, и голос вышел хриплым, едва слышным за скрипом корабля.

— Тимофей, — сказал он. — Штурман. Ты не помнишь меня?

Я не ответила сразу, оценивая ущерб методично: судорога в животе, спазм в горле, ломота в суставах, которую сложно списать на обычную качку. Симптомы складывались в картину куда более узнаваемую, чем мне хотелось бы признавать вслух прямо сейчас.

— Что случилось? — спросила я вместо ответа.

— Тебя нашли без сознания у трапа, — сказал Тимофей. — Судовой кок клянётся, что солонина была свежей. Но ты не первая за последние недели, кому стало плохо после ужина, Аглая, и я начинаю думать, что дело не в солонине вовсе.

За его спиной завозился кто-то ещё — пожилой матрос с обветренными руками и сединой в бороде, державший в руках кружку с мутноватой жидкостью. Боцман Северьян, как я узнаю чуть позже.

— Выпей, — сказал он, поднося кружку к моим губам. — Отвар от старого лекаря Данилы, других снадобий у нас не осталось.

Я сделала над собой усилие, чтобы проглотить горькую жидкость, и вернулась взглядом к Тимофею.

— Сколько у меня времени, — спросила я, — если это не пройдёт само?

Он не ответил сразу, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых утешительных словах.

— От такого же недуга третьего дня слёг матрос Кузьма и не поднялся, — сказал Северьян, не дожидаясь, пока ответит Тимофей. — Я не хочу тебя пугать, Аглая, но лгать тебе тоже не стану.

Я закрыла глаза на секунду, позволяя себе унять зарождающуюся панику единственным способом, который всегда работал прежде: превращая страх в список фактов, требующих проверки. Кто-то ещё умер от того же самого несколько дней назад. Значит, это не единичный случай. Значит, есть закономерность, а закономерность можно найти.

— Мне нужно видеть записи лекаря Данилы, — сказала я, открывая глаза. — Если он вёл записи о больных до меня.

Тимофей и пожилой матрос переглянулись.

— Данила пропал три недели назад, — сказал Тимофей медленно, — за два дня до того, как мы отчалили из последнего порта. Официально — сбежал на берег, испугавшись долгого плавания. Но записи свои он оставил на борту, в своём сундуке. Я принесу их тебе, если тебе от этого станет спокойнее.

— Станет, — сказала я, чувствуя, как решимость, ещё слабая, но уже узнаваемая, начинает пробиваться сквозь слабость отравленного тела. — Мне нужно понять, что убивает людей на этом корабле, Тимофей. Прежде чем это доберётся до кого-то ещё.

Он посмотрел на меня долго и кивнул, поднимаясь, чтобы принести обещанные записи.

Пожилой матрос, всё ещё держа опустевшую кружку, помедлил у двери.

— Данила говорил перед исчезновением, что видел на корабле что-то, чего видеть не должен был, — сказал он тихо. — Я тогда посчитал это стариковским бредом. Теперь, глядя на тебя, я в этом не уверен.

Он вышел, оставив меня одну в качающемся полумраке лазарета, среди запаха сушёных трав и скрипа корабельных досок, — и я лежала, слушая далёкий, ровный гул воды за бортом, чувствуя, как знакомая ясность цели проступает сквозь тошноту и слабость отравленного тела.

Где-то за этими досками, среди людей, верящих в морское проклятие сильнее, чем в яд и расчёт, скрывался кто-то, готовый убивать снова и снова, тихо, лишь бы никто не задавал слишком много вопросов о том, что на самом деле лежит в трюме этого корабля.

Я не собиралась молчать.

Глава 2. Сундук лекаря

Тимофей вернулся быстрее, чем я ожидала, — с тяжёлым деревянным сундучком под мышкой, потемневшим от морской сырости, с медными уголками, стёршимися до тусклого блеска.

— Вот, — сказал он, ставя сундучок на низкий столик у койки. — Личные вещи Данилы. Никто не решился их выбросить или продать в порту — не из уважения, если честно, а из страха: вдруг покойный или пропавший лекарь всё-таки вернётся и спросит, где его добро.

— Он не покойный, — заметила я. — Ты сам сказал, что официально он сбежал на берег.

— Официально, — согласился Тимофей, — но за три недели плавания без единой весточки я начинаю сомневаться, что человек, проживший на этом корабле пятнадцать лет, просто взял и сбежал, никому не сказав ни слова и бросив собственный сундук с инструментами.

Я попыталась сесть, чувствуя, как тело отзывается слабостью, но уже не той разрушительной тошнотой, что несколько часов назад.

— Помоги мне открыть, — попросила я.

Тимофей откинул крышку, и внутри обнаружился тот беспорядочный, но по-своему логичный набор вещей, что скапливается у человека, посвятившего жизнь одному ремеслу: связки сухих трав, глиняные баночки с притёртыми крышками, несколько хирургических инструментов, завёрнутых в промасленную тряпицу, и, на самом дне, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, разбухшая от влаги.

Я взяла тетрадь в руки. Сама логика записей, дата за датой, симптом за симптомом, выдавала человека, привыкшего искать систему там, где остальные видели волю случая.

— Ты можешь это прочесть? — спросил Тимофей, заглядывая через плечо.

— Могу, — сказала я и раскрыла тетрадь на первой странице.

Первые записи были рутинными: перечисление обычных хворей матросов, ушибов, вывихов, простуд после ночных вахт под дождём. Но примерно за месяц до предполагаемого исчезновения Данилы тон записей менялся — короче, тревожнее.

«Второй матрос за неделю жалуется на боль в животе и жар после ужина, хотя ели все одно и то же. Проверил остатки солонины — гнили не вижу. Подозреваю, что дело не в порче припасов, а в чём-то, что подмешивают уже после раздачи еды, и только некоторым».

— Тимофей, — сказала я, — он подозревал то же самое, что подозреваешь ты.

Тимофей долго молчал, глядя на страницу тетради.

— Кого именно он называет? — спросил он наконец.

Я пролистала дальше и нашла список, составленный аккуратным почерком: три имени, против каждого — короткая пометка о симптомах и дате.

— Кузьма, — прочитала я вслух. — Тот, что умер третьего дня. И ещё двое, чьи имена я пока не слышала.

— Северьян говорил про боцманова помощника, — сказал Тимофей медленно. — Списали на берег в предыдущем порту, якобы по болезни. И юнгу, что якобы упал за борт в шторм два месяца назад. Тела так и не нашли, но в шторм это обычное дело.

— Что объединяет этих людей, кроме симптомов? — спросила я.

Тимофей взял тетрадь из моих рук, листая дальше самостоятельно.

— Вот, — сказал он наконец, указывая на короткую запись. — «Боцманов помощник говорил мне о лишнем грузе в трюме номер три, не значащемся в декларации. Юнга видел ночью, как кто-то спускался туда без фонаря смотрителя. Я не уверен, стоит ли мне спрашивать об этом суперкарго напрямую».

— Суперкарго, — повторила я. — Онисим.

В дверь лазарета осторожно постучали. Внутрь заглянула молодая девушка с подносом — светловолосая, худенькая, с настороженным, но добрым выражением лица.

— Кок прислал тебе поесть, — сказала она. — Говорит, если совсем ничего не съешь, сил на выздоровление не останется.

— Спасибо, — сказала я. — Как тебя зовут?

— Марьяна, — ответила она, чуть удивившись вопросу. — Ты правда пошла на поправку?

— Марьяна, ты не знаешь, кто в последние недели спускался в трюм номер три без разрешения смотрителя груза?

Она побледнела чуть заметно, оглянувшись на дверь.

— Не стоит спрашивать об этом громко, — сказала она тихо. — Онисим не любит, когда матросы суют нос в грузовые декларации. Но недавно... — она замялась, — недавно я видела, как боцман Северьян сам спускался туда ночью, хотя это не его обязанность.

Она ушла быстро, и я перевела взгляд на Тимофея.

— Боцман Северьян, — сказала я, — тот самый, что первым рассказал мне о смерти Кузьмы.

— Тот самый, — подтвердил Тимофей мрачно.

Мы посмотрели друг на друга, и в этом взгляде

читалось одно и то же: список подозреваемых, ещё час назад казавшийся мне пустым, начинал обрастать именами быстрее, чем хотелось бы для спокойствия.

— Мне нужно увидеть трюм номер три своими глазами, — сказала я. — Как только смогу встать без посторонней помощи.

— Не сегодня, — твёрдо сказал Тимофей. — Дай телу хотя бы день.

— Хорошо, — сказала я. — День. Не больше.

Он кивнул, забирая тетрадь Данилы и пряча её обратно в сундук.

Глава 3. Три мачты

К утру следующего дня я смогла встать без посторонней помощи, и слабость в теле Аглаи отступала быстрее, чем позволяла надеяться вчерашняя тошнота.

Тимофей встретил меня у выхода из лазарета.

— Держись за поручни, — сказал он вместо приветствия. — Качка сегодня сильнее обычного.

Мы поднялись на верхнюю палубу, и я впервые за это утро увидела «Полуночную звезду» целиком — три высокие мачты, туго натянутые паруса, палуба, кишащая людьми.

— Корабль идёт третий месяц без остановки в порту, — сказал Тимофей. — Течения в этих широтах капризнее обычного в это время года.

— Что мы везём? — спросила я.

— Официально — пряности и ткани, — ответил Тимофей, понижая голос. — Неофициально, судя по осадке корабля и по тому, что часть трюма опечатана даже от меня, там ещё что-то, о чём знают только Онисим и, возможно, капитан.

Мы прошли мимо группы матросов у борта — один из них, пожилой, — матрос Аверьян, как я узнаю позже, — разбрасывал по волнам щепотки соли из холщового мешочка.

— Что он делает? — спросила я тихо.

— Задабривает море, — ответил Тимофей. — После смерти Кузьмы половина команды уверена, что мы везём что-то, прогневавшее воду.

Мы спустились по трапу на среднюю палубу, где располагались капитанская каюта и, чуть дальше, дверь, ведущая к грузовым помещениям, — массивная, окованная железом.

— Трюм номер три, — сказала я, останавливаясь.

— Не подходи слишком близко, — предупредил Тимофей, беря меня за локоть.

Я отступила, запоминая расположение двери, количество замков, отсутствие окон поблизости.

Мы продолжили путь, и вскоре навстречу нам вышел высокий, полный мужчина в форменном сюртуке, потемневшем от соли. Капитан Родослав.

— Тимофей, — сказал он, останавливаясь. — Вижу, наша лекарка снова на ногах. Хвала морю за милость.

— Хвала морю, — эхом откликнулся Тимофей.

— Аглая, — обратился ко мне капитан, — я рад, что море решило вернуть тебя нам. Но должен предупредить: не всем на борту нравится, когда лекарь задаёт слишком много вопросов о причинах хвори. Люди напуганы. Напуганные люди ищут виноватых, а не объяснений.

— Я понимаю, капитан, — сказала я. — Я хочу лишь вылечить тех, кто ещё может быть спасён, и понять, что убивает остальных.

Родослав долго смотрел на меня.

— Матвей... — он осёкся, будто оговорившись, и нахмурился, потерев висок. — Прости. Данила, я хотел сказать. Данила говорил похожие слова перед тем, как исчез. Надеюсь, твоя судьба сложится иначе.

Я почувствовала, как что-то холодное скользнуло по спине при звуке этой оговорки, — не потому, что имя показалось мне знакомым по этому миру, а потому, что оно было знакомым мне самой, из жизни, прожитой в другом теле.

— Простите, капитан, — сказала я осторожно, — что вы сейчас сказали?

— Я оговорился, — ответил Родослав, слегка смутившись. — Устал, наверное. Всё чаще путаю имена в последние недели.

Он кивнул нам обоим и пошёл дальше, оставив меня стоять на месте с ощущением, будто пол снова качнулся подо мной — не от корабельной качки на этот раз.

— Что с тобой? — спросил Тимофей, заметив моё замешательство.

— Ничего, — сказала я. — Просто устала больше, чем думала.

Мы вернулись к перилам верхней палубы.

— Мне нужно поговорить с боцманом Северьяном, — сказала я наконец. — Аккуратно, не показывая, что мы подозреваем его в чём-то конкретном.

Тимофей кивнул.

За спиной, где-то в глубине корабля, скрипели переборки в такт качке, а далеко внизу, в опечатанном трюме номер три, хранилось нечто, ради чего кто-то на этом корабле был готов убивать снова и снова.

Глава 4. Царапина

Крик донёсся с нижней палубы ещё до рассвета. Я вскочила с койки прежде, чем успела до конца проснуться.

В коридоре меня догнала Марьяна, бледная, с фонарём в дрожащей руке.

— Кондрат, — сказала она задыхаясь. — Молодой матрос, из новеньких. Его нашли скрюченным у бочек с водой, весь в поту, не может подняться.

Мы поспешили вниз, в тесный кубрик, где вокруг скорченного на полу молодого мужчины уже собралась встревоженная толпа матросов.

— Дайте пройти, — сказала я, проталкиваясь сквозь толпу.

Кондрат лежал на боку, дыхание частое и поверхностное, кожа бледная, покрытая липким потом.

— Помогите его перевернуть на спину, — сказала я, опускаясь на колени рядом с больным.

— Не трогай его! — раздался голос из толпы, и вперёд выступил Аверьян. — Его коснулся гнев моря. Нужно дождаться отца Фрола с обрядом очищения.

— Я лекарь этого корабля, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно одновременно. — Если это действительно гнев моря, обряд отца Фрола ничему не помешает, когда он придёт. Но если это яд или болезнь, каждая минута промедления стоит Кондрату жизни.

— Она права, — вмешался Тимофей. — Дайте лекарю делать своё дело.

Марьяна метнулась за водой и рвотным средством, а я продолжила осмотр, ища на теле Кондрата хоть какой-то след, объясняющий способ отравления, — и нашла его быстро: небольшую царапину на предплечье, воспалённую сильнее, чем позволял бы обычный порез.

— Его не просто накормили ядом, — сказала я тихо, обращаясь к Тимофею. — Что-то ввели через кожу, недавно, судя по воспалению.

Марьяна вернулась с водой и травами, я развела их и заставила Кондрата выпить получившуюся горькую смесь. Через четверть часа он уже мог сидеть самостоятельно.

Но толпа, вместо облегчения, отреагировала на его выздоровление растущим ропотом.

— Она сняла проклятие без обряда, — прошептал кто-то. — Это неправильно.

— Гнев моря — не единственная причина болезни, — сказала я, вставая. — Кто-то отравил Кондрата, введя яд через кожу. Не море. Человек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.