Наездница последнего дракона

Глава 1. Руины

Я умерла в понедельник, в восемь сорок две утра, на станции «Китай-город», и последним, о чём я успела подумать, был отчёт по казанским отгрузкам.

Не самая достойная последняя мысль. Но отчёт висел на мне с пятницы, начальник отдела Гусев писал в рабочий чат с шести утра, а я стояла на платформе в той плотности, когда чужой локоть упирается тебе в ребро и ты уже не пытаешься выяснить, чей он. Поезд задерживался. По громкой связи дважды извинились за доставленные неудобства, и оба раза голос диктора звучал так, точно неудобства доставил лично он и очень об этом сожалеет. Сверху по переходу всё спускались и спускались люди, и платформа, рассчитанная на обычный понедельник, принимала необычный.

Меня прижали к самому краю, за жёлтую линию, дальше, чем положено. Я помню запах чужого мокрого пуховика у самого лица и женщину с сумкой на колёсиках, которая упрямо протискивалась сквозь толпу и ругалась вполголоса с каждым, кого задевала. Из тоннеля потянуло тёплым сквозняком, на рельсах заиграл отсвет фар, и толпа, почуяв поезд, качнулась вперёд вся разом.

Сзади кто-то побежал. Парень в капюшоне, наверное, опаздывал на тот же поезд, что и все мы. Меня толкнули в спину — неприцельно, без злобы, так толкают в метро каждое утро. Я сделала шаг, которого некуда было делать. Каблук ботинка встал на кромку и поехал.

Падать оказалось долго. Я успела увидеть собственную руку, хватающую воздух, и лицо мужчины в очках, который открыл рот и так и не закрыл. Свет фар вырос до размеров мира. Удар о рельс пришёлся в плечо, второй, сильнее, куда-то под рёбра, и во рту стало солоно. Потом был звук, громче которого я не слышала за всю свою жизнь, и слушать его мне пришлось недолго. Никакого тоннеля со светом в конце мне не показали. Выключили, и всё.

Сначала вернулось горло. Его саднило изнутри, сухо и зло, я закашлялась раньше, чем поняла, что снова умею кашлять. Потом вернулся запах.

Пахло горелым, и я сразу, всем телом, поняла, что горело мясо. У этого запаха есть жирная сладковатая нота, от которой желудок сжимается прежде, чем голова успевает что-то сообразить. Я лежала на спине на твёрдом и неровном, в лопатку упиралось острое ребро камня, а надо мной висело небо — низкое, бурое от дыма, и с него падал снег. Снежинки опускались на лицо вперемешку с хлопьями пепла. Пепел был тёплым, снег холодным, и какое-то время я просто лежала и различала их кожей, потому что это было единственное занятие, для которого не требовалось понимать, где я.

Больница отпадала. Над больницей не бывает неба. Морг тоже, по той же причине, и ещё потому, что в морге, насколько я знала, не кашляют.

Я села. Тело послушалось сразу, без обычного утреннего скрипа. Я ощупала плечо, потом рёбра, потом ещё раз рёбра, уже с недоверием. Ничего не болело. На мне было моё пальто, светло-серое, купленное в сентябре на распродаже, теперь в саже, с прожжённой дырой на левом рукаве, под которой виднелся рукав свитера, тоже прожжённый, а под ним совершенно целая рука. Брюки, ботинки. Сумки не было. В кармане пальто лежал телефон. Он не включался, сколько я ни держала кнопку, и я сунула его обратно — выбросить было жалко, а пользы от него не было никакой.

Я находилась внутри здания, от которого почти ничего не осталось. Каменные стены поднимались мне примерно по плечо, дальше торчали обломанные зубцы кладки. Крыша рухнула, и её балки лежали поперёк помещения, некоторые ещё горели — низким вязким пламенем, какое бывает у старого просмоленного дерева. Одна из них треснула, пока я смотрела, и выпустила в небо сноп искр. Сквозь пролом в дальней стене виднелась равнина, серая, каменистая, с редкими пятнами снега между валунами, а за ней, очень далеко, стояли горы. Белые, высокие, с плоскими ледяными вершинами. Таких гор нет ни под Москвой, ни в Подмосковье, ни вообще там, куда меня могла бы отвезти скорая.

На работе я занималась логистикой девять лет, если считать стажировку. Логистика — это когда фура стоит на таможне в Бресте, водитель не берёт трубку, клиент звонит каждые пятнадцать минут, а ты сидишь и первым делом выясняешь, что есть на самом деле. Что обещали и что должно быть, выяснится само, и обычно в худшую сторону. Паниковать можно потом, если останется время. Обычно не остаётся, и это к лучшему. Я заставила себя смотреть.

Тела лежали везде. Я поняла это не сразу, потому что сначала принимала их за мусор, за обломки, за кучи тряпья, и только потом глаз начал собирать из тряпья руки, ноги, запрокинутые головы. Мужчины. Солдаты — это было понятно по кольчугам и по оружию, которое валялось рядом с ними или всё ещё оставалось в их руках. Поверх кольчуг на всех были одинаковые туники без рукавов, тёмно-серые, почти чёрные, с серебряной полосой по краю и вышитым на груди знаком: раскрытое крыло, одно, без птицы.

Ближайший ко мне лежал лицом вверх в двух шагах. Горло у него было разорвано неровно, клочьями, клинком так не режут, и кровь вокруг головы натекла тёмной лужей, которая по краям уже схватилась ледяной коркой. Глаза открыты. Снег падал в них и не таял.

Меня затошнило. Я переждала, глядя в сторону, на горящую балку, на искры, и тошнота отступила, оставив после себя пустую ясность. Мне двадцать девять лет, я никогда не видела мёртвого человека, кроме бабушки в гробу, накрашенной и чужой. Теперь я смотрела на десятки, и никто их не красил.

Дальше лежали ещё. Один без руки. Другой обгорел так, что от лица осталась только форма. Третий сидел, привалившись к стене, с мечом на коленях, и если не смотреть на грудь, где кольчуга была вмята внутрь, его можно было принять за задремавшего в карауле.

Я поднялась на ноги и огляделась ещё раз, уже с расчётом. Выход был один — пролом в дальней стене. До него через всё помещение, через балки, через тела, мимо холма.

Холм лежал у дальней стены, и я долго принимала его за обрушившуюся часть кладки, за груду сланцевых плит, присыпанную пеплом. Серо-чёрный, в потёках сажи, высотой примерно с гараж. Он занимал чуть не треть того, что раньше было залом. Я смотрела на него, прикидывая, можно ли обойти его слева, когда холм вздохнул.

Бок поднялся и опустился. Медленно, тяжело, с тем звуком, с каким выходит воздух из очень больших кузнечных мехов. От этого выдоха с камней перед ним сдуло снег, а я перестала дышать сама, чтобы не мешать.

То, что я приняла за сланцевые плиты, было чешуёй. Каждая чешуйка была размером с мою ладонь у края и с крышку от кастрюли там, где бок был шире всего. Серые, с тёмной каймой, матовые от копоти, кое-где пересечённые светлыми полосами старых шрамов, затянувшихся так давно, что чешуя наросла поверх них неровно, бугром. Вдоль хребта шёл гребень из тупых костяных пластин. Сложенное крыло лежало поверх тела, и перепонка на нём, тёмная и тонкая на вид, в нескольких местах была порвана и срослась заново — рубцы складывались в узор, как трещины на старой краске. Голова покоилась на передних лапах. Размером она была с маршрутку, если маршрутке добавить рога, — два длинных, загнутых назад, и левый обломан на середине. Глаза закрыты. Из ноздрей при каждом выдохе выходил пар, и снег перед его мордой растаял в круглую тёмную проталину.

В моём мире не было драконов. В моём мире была несданная квартальная отчётность, съёмная однушка в Люблино и мама, которая просила звонить хотя бы по выходным. Про маму я думать пока не стала.

Он спал. Или умирал, я не знала, как отличить одно от другого у существа, у которого не должно было быть ни сна, ни смерти, потому что его самого не должно было быть. Мне нужно было пройти мимо него к пролому. Шагов сорок. Я прикинула, куда ставить ноги, чтобы не хрустнуть ничем и никого не задеть, и первым шагом уже почти перенесла вес, когда за спиной что-то проскрежетало по камню.

Звук был негромкий, так скребёт по полу ножка стула, когда его отодвигают. Я обернулась. Солдат с разорванным горлом шевелил пальцами.

Сначала шевелились только пальцы: они сжались и разжались на камне, царапнув ногтями по льду. Потом дёрнулось плечо. Голова перекатилась набок и уставилась на меня, и я увидела, что глаза у него затянуты мутной белёсой плёнкой, какая бывает у варёной рыбы. Он сел. Не так, как садятся люди, опираясь на руки, — его подняло целиком, одним рывком, от поясницы, и голова при этом осталась болтаться чуть позади, потому что держать её было почти нечем.

Изо рта у него не шёл пар. Я стояла на холоде и выдыхала белые облака, у дракона из ноздрей валил пар, а у солдата не было ничего. Он не дышал. Он смотрел на меня и не дышал, и это оказалось страшнее горла. У стены шевельнулся тот, что сидел с мечом на коленях.

Я попятилась. Под ногу подвернулось что-то мягкое, я не стала смотреть, что именно. Первый мёртвый встал на четвереньки и пополз ко мне, быстро и неловко, загребая одной рукой больше, чем другой. Мне нужно было оружие, хоть какое-нибудь. Ближе всего лежал обломок меча — клинок, переломленный на две трети, придавленный телом. Я схватила его за рукоять и рванула на себя, клинок выскользнул из-под трупа боком, и острая кромка прошла мне по ладони левой руки, которой я придерживала мёртвое плечо.

Больно стало не сразу. Сначала я увидела, как по коже побежала красная полоса, быстро набухая, как из ладони закапало на снег — ярко, неприлично ярко на сером. Потом ладонь обожгло, и я зашипела сквозь зубы.

Мёртвый был уже рядом. Я замахнулась обломком и ударила его по плечу со всей силой, какая у меня была. Удар отдался в локоть. Меч рассёк тунику, кольчуга под ней звякнула, и мёртвому было всё равно. Он даже не качнулся. Он поймал полу моего пальто, дёрнул, и я полетела навзничь, выронив меч, спиной туда, где лежал дракон. Я упала на его переднюю лапу, ударилась локтем о твёрдое, прохладное, ребристое, выбросила руку, чтобы удержаться, и порезанная ладонь всей своей мокрой красной раной легла на чешую.

Внутри меня щёлкнуло, коротко и отчётливо. Так входит в паз хорошо смазанная задвижка, так закрывается замок на двери, которую ты долго искал в темноте на ощупь и наконец нашёл. Звука не было: щелчок случился где-то под грудиной, в том месте, где обычно сжимается перед экзаменом, и сразу после него в меня хлынуло.

Холод высоты и разреженный ледяной воздух, в котором трудно держаться и который держит тебя сам, если правильно лечь на него. Тяжесть — огромная, накопленная, древняя, тяжесть такого количества лет, что у меня не нашлось бы для них числа. Усталость, от которой мне захотелось лечь прямо на камни рядом с мёртвыми и больше не вставать. Я чувствовала всё это изнутри, как свою собственную ломоту после гриппа, только ломота была не моя и размером с гору.

А под всем этим, на самом дне, медленно поворачивалось внимание. Оно поднялось сквозь усталость, сквозь холод и тяжесть, и сфокусировалось на мне целиком, до последней клетки. Меня никогда в жизни так не рассматривали, даже мама, когда я в шестнадцать вернулась домой в два часа ночи.

Дракон открыл глаза. Они были золотые. Бледно-золотые, цвета старой латуни, с тёмными прожилками, и зрачок в них стоял узкой вертикальной щелью. Щель расширилась, когда он увидел меня. Он смотрел мне прямо в лицо с расстояния, на котором я могла бы дотронуться до его века.

Мёртвый схватил меня за лодыжку, и дракон двинулся. Я не увидела, как — только то, что сначала его левая лапа была рядом со мной, а потом её там не стало, и раздался звук, с каким ломается под ногой сухой хворост, если хвороста много, а нога весит как грузовик. Пальцы на моей лодыжке разжались. Тёмные брызги легли мне на брюки и на пальто, густые, холодные, совсем не похожие на кровь. Я не стала смотреть, что осталось под когтями.

Второй мёртвый, тот, что сидел у стены, уже шёл к нам, волоча за собой меч по камням. Дракон даже не повернул к нему головы. Хвост, лежавший вдоль всей стены, я до этой секунды и за хвост-то не считала, поднялся, мотнулся коротким ленивым движением, и мёртвого впечатало в кладку с такой силой, что сверху посыпались камни. Он сполз по стене и больше не поднимался. Где-то в другом углу скрёбся третий, и хвост так же небрежно дотянулся и туда. Потом дракон снова посмотрел на меня.

Я сидела у его лапы в разорванном пальто, в чужой чёрной жиже, с кровящей ладонью, прижатой к груди. Дракон смотрел на меня. Я смотрела на дракона. Кто-то из нас должен был сделать первый шаг. Судя по тому, что у него крылья, это я.

Я поднялась, сначала на колени, потом на ноги. Колени дрожали, и я дала им подрожать, пока выпрямлялась: остановить их я всё равно не могла. Дракон наблюдал. Через тот щелчок под грудиной от него шло ровное, очень спокойное ожидание, и я понимала его без всяких слов, как понимаешь интонацию человека, который говорит на незнакомом языке. Он ждал, что я сделаю: закричу или побегу. Ему было одинаково интересно и то и другое.

Я не сделала ничего из этого. Я подняла здоровую правую руку — медленно, ладонью вперёд, как учили подходить к большим собакам, — и сказала вслух, потому что больше ничего не придумала:

— Спасибо.

Голос вышел хриплый, чужой от дыма. Дракон склонил голову набок, совсем чуть-чуть, и я почувствовала от него короткий отклик. Ни слов, ни картинки в нём не было — только ощущение, похожее на то, как большая старая собака приоткрывает один глаз, когда её зовут по имени, и решает пока не вставать. Признание. Принято к сведению.

Он опустил голову и выдохнул мне в лицо. Воздух был горячий и сухой, пах раскалённым камнем, железом и ещё чем-то пряным, горьковатым, чему у меня не нашлось названия. Я не отступила, хотя храбрость тут была ни при чём: просто ноги опять перестали слушаться. От этого выдоха у меня на ресницах растаял снег.

Ладонь болела всё сильнее. Я осмотрела её: порез шёл наискось через всю середину, от основания указательного пальца к запястью, неглубокий, но широкий, и кровь не собиралась останавливаться. Шарфа на мне не было — остался, наверное, на платформе, вместе с сумкой и всем остальным. Я отодрала подкладку от прожжённого рукава пальто, там она и так держалась на трёх нитках, и замотала руку, затянув узел зубами. Вышло криво и неумело. Курс первой помощи я в последний раз проходила на корпоративном тренинге по охране труда, где в основном ели пиццу.

На чешуе драконьей лапы, в том месте, куда легла моя ладонь, остался отпечаток. Красный, смазанный, пять пальцев и середина. Он уже темнел на морозе. Дракон скосил на него глаз, и мне почудилось, что он его рассматривает.

— Что здесь случилось? — спросила я.

Ответ пришёл не сразу. Сначала — усилие, с его стороны, неуклюжее, я почувствовала его так, как чувствуешь, когда человек рядом пытается вспомнить слово на чужом языке и не может. Потом через меня толчками прошли обрывки.

Ночь. Стены, ещё целые, с огнями поверху. Крики, их не слышно, но я знала, что там кричат, по тому, как метались огни. Тени, перелезающие через стену, много теней, медленных, упорных, и ни у одной изо рта не идёт пар. Огонь внизу, в самом здании, — опрокинутая жаровня или факел, сухие балки, вспыхнувшие сразу. Потом взгляд сверху, с высоты, откуда крепость выглядела горящей щепкой на сером. Снижение. Удар о землю, от которого вздрогнули камни. Мёртвые, разлетающиеся под лапами. И тишина потом, долгая, и усталость, накрывшая его здесь, в пожаре, рядом с теми, кого он не успел.

Потом всё кончилось. Я стояла, держась здоровой рукой за край его чешуи: мне понадобилось хоть за что-то держаться.

— Ты прилетел их защищать, — сказала я. — И опоздал.

Отклик был смутный. Он не соглашался и не возражал. Скорее — отстранялся от этих людей, как отстраняешься от чужого горя, которое уважаешь, но не можешь назвать своим. И тут же, поверх, шло другое, внятное и направленное прямо на меня: он прилетел сюда не за ними. Он не знал, зачем прилетел. Его тянуло. Он подчинился, потому что за очень долгую жизнь научился подчиняться только таким вещам.

Я не стала спрашивать, что его тянуло. Меня и так потряхивало.

Холод добрался до меня только теперь, когда схлынуло первое. Пальто было осеннее, на тонком утеплителе, рассчитанное на путь от подъезда до метро и от метро до офиса, и здешний мороз проходил сквозь него, нигде не задерживаясь. Снег густел. Он ложился на обгорелые балки, на драконий гребень, на лица мёртвых, и на чешуе он не таял, на лицах тоже, и мне очень не хотелось замечать это сходство. Над развалинами кружили вороны, крупные, с сизым отливом на крыльях. Они держались высоко и не садились. Пока здесь лежал дракон, вниз не спустился бы никто, у кого есть хоть капля ума.

Теперь я всё-таки подумала о маме. О том, кто ей позвонит — полиция, с работы, из больницы — и что она сделает, когда положит трубку. Она всегда ставила чайник, если не знала, что делать. Я разрешила себе додумать до конца, до чайника, до того, как она будет стоять у плиты и смотреть на синий газовый огонёк, а потом закрыла эту мысль, аккуратно, как закрывают дверь в комнату, где спит больной. Открывать её здесь было нельзя. Дракон, наверное, почувствовал: его тяжесть на мгновение сдвинулась и легла рядом с тем, что я закрыла, ничего не трогая и ничего не предлагая. Он просто был рядом. От существа размером с дом я ожидала чего угодно, кроме этого.

Ветер переменился и принёс с юга новую волну дыма, густую и едкую. Я закашлялась, отвернулась и увидела через пролом в стене равнину. На юге, у самого горизонта, стояло тёмное марево, низкое и длинное, похожее на грозовой фронт, который опустился и лёг на землю. Оно не двигалось, насколько я могла судить отсюда. Оно просто было, и дракон, когда я на него посмотрела, отозвался таким глухим, тяжёлым отвращением, что у меня самой свело челюсть.

— Туда не пойдём, — сказала я. — Поняла.

Север оставался горами. Запад и восток — той же каменистой равниной без единой дороги, которую я могла бы разглядеть. Воды у меня не было. Еды не было. Была замотанная рука, пальто с дырой, неработающий телефон и дракон, который не выглядел существом, склонным носить на себе случайных женщин.

Я прикинула свои варианты и насчитала два, оба плохие. Либо оставаться у дракона и надеяться, что он не передумает, либо уходить пешком в сторону, где не видно марева, и надеяться уже на всё остальное. Первое было страшнее, второе — глупее. На работе я обычно выбирала страшное, если оно было умнее. Как правило, это окупалось.

Я осталась. Дракон, почувствовав решение, прикрыл глаза, и от него пришло — впервые — нечто похожее на одобрение. Сухое, скупое, едва заметное. Мне стало от этого так легко, что я на секунду забыла про мёртвых. Потом я услышала копыта.

Сначала я уговаривала себя, что это треск балок. Но балки не трещат ритмично. Этот звук шёл с севера, из-за стены, частый и глухой, по мёрзлой земле, и нарастал. К нему примешивался металл: лязг, звон, скрип сбруи. Много коней. Много всадников в железе. Я пригнулась, сама не зная зачем, и дракон под моей рукой напрягся всем телом, от лапы до хребта, так, что чешуя под пальцами стала твёрдой и холодной, как камень, за который я её сначала и приняла.

От него пришло узнавание. Холодное, резкое, лишённое всякой радости. Он знал, кто едет. Он знал этот звук копыт так, как я знала звук маминых ключей в замке, и то, что он при этом чувствовал, больше всего напоминало то, что я чувствовала в понедельник утром, открывая рабочую почту.

Всадники вынырнули из дыма у пролома. Первый, за ним ещё, ещё, целый отряд, кони храпели и пятились от запаха горелого, от мёртвых, от дракона, и всадники осаживали их жёсткими, привычными движениями. На всех были кольчуги. Поверх кольчуг — тёмно-серые туники с серебряной полосой по краю. На груди у каждого — раскрытое крыло, точно такое же, как на телах вокруг меня.

Первый всадник спешился. Он был без шлема, высокий, в чёрном плаще с меховым воротником, на котором лежал снег, и снег этот он не стряхивал. Тёмные волосы, коротко остриженные. Лицо жёсткое, неподвижное, с той ровной бледностью, какая бывает у людей, выросших в холоде. Он прошёл через пролом, не глядя под ноги, и остановился.

Сначала он посмотрел на мёртвых. На каждого — я видела, как его взгляд переходил с одного тела на другое, задерживался, двигался дальше, и лицо его при этом не менялось ни на волос. По тому, как он смотрел, было понятно, что он знал их всех по именам.

Потом он посмотрел на дракона. Долго. Так смотрят на своё, на дом или на отцовский меч на стене. С правом. Дракон под моей ладонью не шелохнулся, и через связь шло только одно: ровная, спокойная, окончательная отстранённость, как у двери, которую заперли изнутри. Потом он посмотрел на меня.

Я представила, как это выглядит с его стороны. Сожжённая крепость. Его люди, мёртвые, все до одного. Его дракон. И посреди этого — незнакомая женщина в странной одежде, заляпанная чёрной мертвецкой жижей, с окровавленной тряпкой на руке и с ладонью на драконьей лапе, рядом с кровавым отпечатком, который никто, кроме неё, не мог там оставить. Живая, единственная живая здесь. Я бы на его месте тоже не поверила ни одному моему слову.

Его взгляд опустился на мою руку, лежащую на чешуе, и на отпечаток под ней, и задержался там, и в его лице наконец мелькнула перемена, едва заметная, как меняется лёд, когда под ним проходит течение. Он медленно, не отводя от меня глаз, вытянул из ножен меч.

Глава 2. Собственность

Он шёл ко мне с мечом в руке, и я смотрела на его сапоги, потому что на меч смотреть не могла. Так было проще. Сапоги были высокие, чёрные, в серой пыли пепла, и ступали они по камням так, что не задели ни одного тела, хотя тела лежали всюду, а он ни разу не посмотрел под ноги. Этот человек ходил среди своих мёртвых, как ходят по собственному дому в темноте: зная, где что стоит. Меч он держал опущенным, остриём к земле, свободно, без замаха. Почему-то это пугало сильнее, чем если бы он его поднял.

Дракон поднял голову без рывка, и я услышала, как у меня за спиной с шорохом ссыпается снег с его шеи. Голова поднялась выше моей, выше обломанных стен, заслонила кусок бурого неба. Из груди дракона пошёл звук, низкий, на самой границе слуха — я скорее почувствовала его подошвами через камень, чем услышала. Кони у пролома заржали и попятились, кто-то из всадников выругался, кто-то натянул поводья так, что конь присел на задние ноги.

Человек с мечом остановился. Остановился он точно, до шага, там, где кончалась бы досягаемость лапы, если бы лапа захотела его достать, и я поняла, что это расстояние он знает давно и знает хорошо. Ему не нужно было его отмерять.

— Отойди от него, — сказал он.

Я его поняла. Это стало первым, что меня по-настоящему испугало с тех пор, как я открыла глаза, — сильнее мёртвых, сильнее дракона. Он говорил не по-русски. Я слышала чужие звуки, твёрдые, с раскатистым «р» и глухими, горловыми согласными, которых нет ни в одном языке, что я учила в школе. И понимала каждое слово так, точно выросла среди них. Смысл приходил сразу, без перевода, минуя уши.

— Не могу, — ответила я и услышала, как мой рот сам складывает эти горловые звуки, которым меня никто не учил. От этого по спине прошёл озноб. — Если я отойду, я упаду. Ноги не держат.

Это была правда наполовину. Вторая половина состояла в том, что я не собиралась отходить от единственного существа в этих развалинах, которое уже один раз меня спасло.

Глаза у него были серые, очень светлые на смуглом от ветра лице, и смотрели они так, как смотрят на задачу, в условии которой ошибка. Злобы в этом взгляде не было, интереса тоже. Было неудовольствие человека, у которого не сходится.

— Кто ты? — спросил он.

— Катя, — сказала я. — Екатерина Воронова.

Имя ему ничего не сказало, и это было видно. Он чуть сдвинул брови, как сдвигают, наткнувшись в чужом письме на незнакомое слово.

— Какого дома? Чья ты?

— Ничья. Своя собственная.

Кто-то у пролома хмыкнул и тут же осёкся. Человек с мечом не обернулся. Он вообще ни разу не отвёл от меня взгляда, и от этого взгляда хотелось застегнуть пальто на все пуговицы, хотя оно и так было застёгнуто. Потом он закрыл глаза.

Это было странно — посреди пожарища, перед драконом, перед незнакомкой с окровавленной рукой взять и закрыть глаза, как закрывают, когда прислушиваются к далёкому звуку. Лицо у него стало сосредоточенным, неподвижным. Дракон у меня за спиной напрягся, и через тот щелчок под грудиной ко мне пришло раздражение, короткое и резкое, как когда в переполненном вагоне кто-то наступает на ногу и не извиняется. Он чувствовал, что этот человек тянется к нему изнутри, по какой-то своей старой тропе, и ему это не нравилось.

Человек открыл глаза. Пальцы на рукояти меча сжались так, что побелели костяшки, а потом разжались. Он вложил меч в ножны одним движением, не глядя, и мне стало ясно, что там, внутри, куда он ходил с закрытыми глазами, он нашёл что-то, чего не ожидал найти.