Противоядие для мёртвых

Глава 3. Теория

Под утро, ещё в темноте, умер маг с ожогом, тот самый, из третьей сотни. Я слышала, как он затих: сначала перестал стонать, потом дышать, а помощник у столба так и продремал. Я дошла до его койки босиком. Повязка у него на груди промокла жёлтым насквозь, и кожа вокруг была горячая даже теперь. Вчера я видела тряпку, которой его обтирали, видела ведро, поняла, чем это кончится, и до вечера занималась чужим укусом, потому что укус был интереснее. Его вынесли до света и сожгли за стеной. Этот человек убил Элару и не узнал об этом. Я не успела спросить, как его звали, и картотека на его лицо промолчала.

Потом я всё-таки уснула и проснулась от холода за ширмой, под одеялом Элары. Дождь кончился, замок стоял в тумане. Первые секунды я честно ждала увидеть потолок своей спальни. Потолок оказался каменный, в копоти. Гипотезу про реанимацию и прощальное кино я с этого утра держала в запасе уже больше для порядка.

Тобина положили через две койки от меня, отгораживать его, разумеется, никто не стал. Он спал, свесив здоровую руку до пола. Я вымыла руки в остывшей воде, размотала повязку и придвинула клетку с огнём. Вчера я обвела серую кайму угольком по коже, и за ночь серость не перешла черту даже на толщину линии. Шёл четвёртый день после укуса, а рана вела себя как вещь, которую положили на полку и забыли.

Вчерашний вопрос за ночь оброс вторым. Если это нечто не приживается в живом человеке, то где оно приживается? Ответ напрашивался сам, а такие ответы на моей памяти слишком часто рассыпались при первой проверке. Мне нужен был образец.

Орвина я нашла у котла с отваром. Он мешал варево длинной ложкой и слушал меня, не поднимая глаз, пока я не дошла до сути.

— Кусок мертвеца, — сказал он. — В мой лазарет.

— Небольшой. С ладонь.

Ложка остановилась. Двое помощников у стены бросили щипать полотно и уставились на нас. Олаф на своей койке приподнялся на локтях: ему наконец показывали что-то интереснее потолка.

— Девочка, — произнёс Орвин очень ровно, — мёртвое за стены не вносят. Этому закону двенадцать лет, и писали его кровью. За него вешали.

Я ответила, что закон правильный и что я сама написала бы его, если бы его не было. Орвин моргнул. Он приготовился спорить, а спорить оказалось не с чем.

— Тогда чего тебе надо?

— Понять, чем оно кусает. — Я кивнула на котёл. — Ваша мать пекла хлеб?

— Каждую неделю.

— Она брала щепоть старой закваски и клала в новое тесто, и к утру всё тесто делалось закваской. Никто не видел, что в ней сидит. Но каждая хозяйка знает, что оно живое: его можно уморить голодом, можно убить кипятком. Пекарю незачем его видеть. Ему хватает знать, чего оно боится.

— Мертвецов поднимает заклятие, — сказал Орвин. — В ордене это знают, им виднее.

— В ордене двенадцать лет смотрят на каравай. Я прошу дать мне заглянуть в горшок с закваской.

Он долго мешал отвар. Пар поднимался ему в лицо, оседал каплями на седых бровях, и по этому лицу я видела, что слова он понял все до одного, а меня понимать перестал.

— Элара о таком не спрашивала, — проговорил он наконец. — Элара знала травы и знала своё место.

Я сказала то, что лежало ближе всего к правде: Элара вчера три минуты пробыла мёртвой, и оттуда, возможно, кое-что видно лучше. Орвин посмотрел на меня поверх котла. Во взгляде его читалось, что контузию он мне засчитал и что запас её на исходе.

— В стены не пущу, — сказал он. — А что ты делаешь за стенами, пока мне хватает рук, я знать не обязан.

Лисса догнала меня у кладовой. Она слышала разговор от первого слова, это было написано у неё на лице. Сажу она за ночь отмыла, оставив серую полосу за ухом.

— Тебе правда надо? — спросила она шёпотом. — Или это от удара?

— Правда надо.

Она оглянулась на зал и потянула меня за рукав внутрь, под пучки сухих трав. В кладовой пахло пылью и мятой. Лисса заговорила быстро, глотая окончания. С застав, сказала она, каждую неделю приходит обоз с железом: шлемы, щиты, наконечники, всё, что собрали после стычки и что годится в перековку. Вчерашний обоз с Серого брода привёз Тобина и заодно две телеги такого добра. В замок его сразу не везут, сваливают на Жжёном дворе за северными воротами, и кто-нибудь из младшего круга его прокаливает.

— Зачем прокаливать железо?

— На нём остаётся. — Лисса сморщила нос. — Они же вцепляются. Мертвяка срубишь, а рука на щите висит. Бывает, зубы в ремне. Обозные такое не трогают, жечь положено нам.

— И чья сейчас очередь?

Она показала мне ладони, от которых шло ровное тепло. Вопросов у меня больше не было.

Мы вышли после полудня, когда Орвин встал к своему столу. Лисса прятала под балахоном кухонные щипцы, я несла узел с рукавицами из промасленной кожи, горшком щёлока и стопкой чистого полотна. Рукавицы я выпросила у прачки под честное слово, что верну. Слово это я дала легко, потому что собиралась их сжечь.

Замка снаружи я ещё не видела. Память Элары знала его весь, только знание это лежало во мне плоское, как чертёж. Вестмар стоял на холме над рекой, тёмный, сложенный из того же грубого камня, что и трапезная, с приземистыми башнями под мокрой черепицей. Туман заполнил низину и поднимался к стенам, так что нижний город угадывался по дымам и петушиному крику. За рекой тянулись убранные поля в бурой стерне, за полями начинался лес. Дорога от северных ворот уходила в него прямая, разбитая колёсами, и небо над тем краем было темнее, чем над остальными. Лисса в ту сторону не смотрела.

Стражник в воротах узнал лекарку и спросил, куда нас несёт. Лисса сказала, что жечь железо. Про меня он спрашивать не стал, только проводил взглядом узел.

Жжёный двор лежал в двух сотнях шагов от стены, за земляным валом. Земля внутри вала спеклась в чёрную корку и хрустела под ногами, как битое стекло. У дальнего края стоял навес на четырёх столбах с очагом под ним, рядом две телеги, уже пустые, и груда железа, сваленная посреди двора. На оглобле сидел старший обозный, который вчера вносил Тобина, и ел хлеб с луком.

— Лекарка, — сказал он, прожевав. — Парень-то живой?

— Живой и обиженный.

— Это у него пройдёт. — Он оглядел мой узел, щипцы у Лиссы под балахоном и нахмурился. — А вы чего вдвоём?

Я объяснила. Объяснение вышло коротким, потому что закваску я приберегла для тех, кто умеет запрещать. Обозный, которого звали Гарт, дослушал, положил недоеденный лук на телегу и отодвинул его от меня подальше, на всякий случай.

— Мне сорок шестой год, — сообщил он. — Я видал, как от них бабы без чувств падают. Видал, как мужики падают. Чтобы от них кто кусок на память отрезал, такого не видал.

— На память я бы взяла что-нибудь другое.

— Жечь — ваше дело, орденское, — сказал Гарт Лиссе, решив, что со мной говорить бесполезно. — Я железо привёз, я железо и увезу. Что между тем и этим, меня не касается.

Он отвернулся и взялся за лук. Я натянула рукавицы и пошла к груде.

Первым я заметила то, чего на дворе недоставало. У выгребной ямы за кухней, мимо которой мы только что шли, орало вороньё и висела туча осенних мух. Здесь лежало железо с боя, в бурых потёках, с клочьями волос под заклёпками, и над ним не кружило ни одной птицы. Мух не было тоже. Падальщики этого мира, существа небрезгливые, обходили Жжёный двор стороной.

Кисть нашлась на третьем щите. Она держалась за кромку четырьмя пальцами, большой был срублен вместе с куском запястья. Кожа на ней высохла и обтянула кости, цветом она повторяла кайму на ране Тобина. Гнилью от неё не пахло. Пахло погребом, а под этим, совсем слабо, держался грозовой запах, который в трапезной означал, что рядом работали магией.

Я взяла щипцы и попробовала разжать пальцы. Щипцы соскользнули. Я попробовала ещё раз, навалившись, и добилась только того, что щит поехал по груде.

— Они не отпускают, — сказала Лисса у меня за плечом. — Пальцы ломать надо.

Ломать я не дала, кисть была нужна мне целой. Лисса прожгла кромку щита по обе стороны от неё, и кисть осталась у меня в щипцах, с обугленной щепкой в горсти. Мышцы, которым неоткуда брать силу, третьи сутки держали дерево крепче, чем я когда-то держала поручень в метро. Этот факт я занесла в уме первой строкой и поставила возле него пометку, что он мне не нравится.

Под навесом нашёлся плоский камень, годный вместо стола. Я срезала кухонным ножом несколько полос там, где запястье переходило в предплечье, и долго разглядывала срез. Ткань была плотная, как вяленая, и серая насквозь. Крови в ней не осталось. По ходу сосудов тянулись тёмные нити с волос толщиной, они ветвились там, где ветвились сосуды, и уходили в мышцу. Без микроскопа я могла назвать это только нитями. Но располагались они так, как располагается всё, что растёт по готовым путям: грибница в старом пне, плесень в хлебном мякише.

— Посмотри ты, — попросила я Лиссу. — По-своему. Руками не трогай.

— Гудит, — сказала она, подержав ладонь над срезом и закрыв глаза. — Тихо. Как заклятие, которое бросили и ушли.

— Его можно снять?

— Магистры пробовали. Расплетать. — Она открыла глаза. — Нас учат, что Серав плетёт слишком хитро и конца нити не найти. Я на учёбе держала такое в руках, то есть над руками. Там правда нет конца. Оно всё одинаковое, куда ни ткнись.

Заклятие, у которого нет ни начала, ни конца и которое всюду одинаково. Я знала немало вещей, устроенных таким образом, и ни одну из них никто не сплетал.

Дальше началась работа, знакомая мне до последнего движения, хотя ни одного привычного предмета под рукой не оказалось. Вместо бокса у меня был навес, продуваемый с трёх сторон, вместо горелки Лисса, которая обжигала мне нож прямо в ладони. Свиную вырезку я купила у повара за медную монету из кошелька Элары, двух мышей принёс поварёнок за вторую. По моим прежним меркам это была лучшая смета за всю мою научную жизнь.

Опыт я поставила такой, чтобы он отвечал на один вопрос и не позволял мне себя обмануть. Полоску серой ткани я положила на кусок свежего мяса и накрыла миской. Второй кусок того же мяса лёг под другую миску сам по себе. Третью полоску я прокипятила в горшке, пока Лисса дважды прочла вслух утреннее правило своего ордена, и только потом положила на мясо. Первой мыши я ввела под кожу на загривке крошку серой ткани на кончике швейной иглы. Вторую уколола чистой иглой и посадила в соседнюю клетку.

— А вторую зачем? — спросила Лисса. — Ты же с ней ничего не сделала.

— Она нужна, чтобы ничего с ней не делать. Это самая важная работа в науке, и её вечно некому поручить.

Лисса подумала и назвала вторую мышь Коркой. Первой она имени давать не стала.

Гарт уезжал со своими телегами в тот же вечер. Перед отъездом я успела задать ему вопрос, который пришёл мне в голову над срезом.

— Ваши убитые, — начала я. — Те, кого не успели вынести с поля. Что с ними бывает?

— Своих мы жжём, — ответил Гарт, глядя на меня так же, как в ту минуту, когда отодвигал лук. — В тот же день, хоть ночью, хоть под стрелами. А кого не вынесли и не сожгли, тех на третью ночь встречаем. В своих же кольчугах. — Он сплюнул в сторону. — У Серава руки длинные.

На третью ночь. Я запомнила эту цифру и ничего не сказала про руки. Гарт обошёл навес по широкой дуге и напоследок сказал Лиссе, что железо может подождать, раз у лекарки такое дело, только пусть потом прокалят как следует.

Мы ходили на Жжёный двор четыре дня. Туман держался первые два, на третий его согнал ветер с реки, и открылись поля до самого леса, рыжие, с чёрными заплатами пашни. На четвёртое утро трава вдоль вала побелела от инея и вода в моём горшке схватилась корочкой льда.

Мясо под мисками отвечало мне медленно и без сюрпризов. К исходу первых суток под серой полоской появилось пятно того же цвета, шириной в ноготь. На вторые сутки оно расползлось на два пальца, и мясо в этом месте стало плотным и холодным, холоднее, чем осенний воздух под навесом. Кусок, лежавший сам по себе, за это время потемнел, обветрился и начал пахнуть так, как положено пахнуть мясу на третий день без льда. К нему, одному на всём дворе, слетелись мухи: на чистое мясо они шли и сюда. К серому куску не подлетела ни одна. Под кипячёной полоской мясо портилось по-обычному, и серости в нём не появилось.

К четвёртому утру первый кусок посерел целиком, насквозь, я разрезала его и нашла на срезе знакомые тёмные нити. Двигаться он, слава богу, не начал. Он просто лежал, холодный, сухой, не гниющий, и ждал чего-то, чего под моим навесом не было.

Мышь без имени все четыре дня ела, пила и чистила усы. На загривке у неё под шерстью я нащупала холодное уплотнение размером с чечевичное зерно. Оно появилось в первые сутки и с тех пор не выросло. Корка была здорова и толстела.

Вечером четвёртого дня я села на камень под навесом и сложила это вместе, так, как сложила бы в отчёте. Агент передаётся при прямом контакте. Мёртвую ткань он занимает полностью, за трое-четверо суток, продвигаясь вдоль сосудов. Солдатский счёт про третью ночь сходился с моими мисками лучше, чем мне хотелось бы. Живую ткань он занять не может: на границе с живым он останавливается и держит черту, одинаково у мыши и у Тобина. Кипячение его убивает. Всё прочее, что питается мертвечиной, от мух до той мелочи, из-за которой мясо гниёт, рядом с ним не выживает. Значит, в живом теле ему что-то мешает войти, либо в мёртвом открывается дверь, которая у живого заперта.

Это было очень похоже на то, чем я занималась всю жизнь, и одним пунктом отличалось. Мои вирусы не гудят под ладонью у мага.

— Лисса, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты дала ему немного тепла. Самую малость. Как воде в ведре, только вдесятеро слабее.

Она побледнела, и я её понимала. Жечь мёртвое её учили, кормить мёртвое с руки ей до сих пор никто не предлагал. Но ладонь над отрубленной кистью она всё-таки протянула и держала, пока я считала про себя до двадцати.

Кисть лежала на камне там же, где я оставила её в первый день, пальцами вверх, со щепкой от щита в горсти. На счёте «двенадцать» пальцы дрогнули. Они сошлись плотнее, на толщину соломины, и под ногтями сухо треснуло.

— Оно взяло, — выговорила Лисса, отдёрнув руку и прижав её к груди. — Я дала, а оно взяло, само, я даже не толкала. Как в песок ушло.

Губы у неё посерели. Грея ведро до кипятка, она даже не запыхалась, а тут привалилась к столбу и съехала по нему на корточки. Я дала ей воды и села рядом на мёрзлую землю.

Вот чего недоставало под моим навесом. Мясо в миске лежало тихо, потому что двигаться ему было не на что. Здешняя зараза умела занять мёртвое тело и не умела его поднять, ей требовалась сила со стороны, и брала она эту силу там, где находила. Передо мной лежала болезнь, которую магия когда-то переделала под себя и которая с тех пор жила по собственным правилам. Чистым заклятием она давно перестала быть. Серав, судя по всему, сам не понимал, что создал: он думал, что поднимает мертвецов своей волей, а они в это время им кормились.

Отсюда выходило ещё кое-что, и над этим я просидела до темноты. Орден с первой битвы бил по ордам всем, что умел. Огонь их убивал. Остальное, если я правильно прочла посеревшие губы Лиссы, они ели.

Нас накрыли на пятый день, ближе к полудню. Донёс, как я потом узнала, стражник с северных ворот, которому надоело смотреть, как две женщины ходят жечь железо и возвращаются, оставив его на месте.

По дороге от ворот шли трое в орденских балахонах. Тот, что шагал впереди, был высок, сух, и балахон на нём сидел по росту, с серебряной нитью по вороту. Лисса увидела его раньше меня и встала так резко, что опрокинула горшок.

— Магистр Ревальд, — сказала она одними губами. — Голос ордена в совете.

Магистр вошёл под навес и какое-то время ничего не говорил. Он рассматривал камень, миски, серое мясо на срезе, кисть, клетки с мышами. На меня он взглянул в последнюю очередь, как на часть обстановки.

— Младшая Лисса, — произнёс он. — Тебя послали прокалить железо. Вместо этого ты пять дней держишь скверну в двухстах шагах от королевской стены и носишь ей еду. За меньшее лишают круга.

— Она делала то, о чём я просила, — сказала я. — Спрашивать надо с меня.

— С тебя спросят тоже, лекарка. С тобой я разберусь через мастера Орвина, которому давно пора смотреть, кто у него стоит у котла. — Он кивнул своим спутникам. — Сжечь. Всё, что под навесом, вместе с навесом.

Двое в балахонах шагнули вперёд. Времени у меня оставалось на одну фразу, и я потратила её на вопрос.

— Магистр, когда ваши маги бьют по орде чем-нибудь кроме огня, что бывает?

Он остановил спутников движением ладони. Думаю, его остановила наглость.

— Заклятие Серава гасит удар. Об этом знает любой послушник.

— Оно его ест.

Ревальд усмехнулся. Я попросила его сделать то, что накануне делала Лисса: подержать ладонь над мёртвой кистью и дать ей немного силы, сколько сочтёт нужным. Если я ошибаюсь, сказала я, он ничего не теряет и жжёт всё это с чистой совестью. Лисса за моей спиной перестала дышать.

Магистр не унизился до спора. Он протянул руку над камнем небрежно, между делом, и под навесом запахло грозой так, что у меня заныли зубы. Силы он, в отличие от Лиссы, не пожалел.

Кисть сжалась в кулак. Она сжалась сразу, с хрустом, раздавив щепку и сломав себе два пальца, и поползла. Обрубок запястья скрёб по камню, кулак подтягивался за ним рывками, на ладонь за раз, прямо к руке, которая его кормила.

Ревальд отдёрнул руку и отступил. Один из его спутников ударил огнём без приказа, и кисть на камне вспыхнула, затрещала и рассыпалась в золу. От жара у меня стянуло кожу на лице. Потом под навесом стало слышно, как Корка грызёт прутья клетки.

— Это ничего не доказывает, — сказал Ревальд. Голос у него остался ровным, а правую ладонь он вытирал о балахон и сам этого не замечал. — Скверна откликается на силу. Что с того?

— Что ваши боевые маги всю войну её подкармливают.

Он побелел скулами. Я увидела, как он выбирает между ответом и приказом, и выбор этот сделали за него. От вала послышался стук палки по мёрзлой земле. Мастер Орвин шёл через Жжёный двор, припадая на левую ногу сильнее обычного, в одной шерстяной рубахе, без плаща. Дорогу от ворот в его годы и с его коленом надо было очень захотеть одолеть.

— Мне донесли позже, чем тебе, — сказал он Ревальду вместо приветствия и остановился отдышаться. — Что тут у вас?

Отвечать пришлось мне. Я показала ему миски, все три, и дала разрезать серое мясо его собственным ножом. Показала мышь с холодным зерном на загривке и рядом здоровую. Про руку рассказала Лисса, сбиваясь и глядя в землю, и магистр её не перебил. Орвин слушал, мял в пальцах серый срез, нюхал его и молчал долго. Потом он вытер нож о полотно и бросил полотно в очаг.

— Жги, Ревальд, — сказал он. — Она сама сожгла бы сегодня к вечеру, я её знаю. А говорить об этом будем послезавтра, в совете. У старшего целителя есть право привести туда лекаря, и я им ни разу не пользовался.

— Ты приведёшь в королевский совет девчонку, которая на днях ударилась головой.

— Приведу. Ты ведь тоже видел, как оно ползло.

Навес сгорел за четверть часа. Я стояла у вала с двумя клетками в руках и смотрела, как орденские выжигают камень, очаг, миски, мои рукавицы и стопку полотна. Мышей я им не отдала. Закон запрещал вносить за стены мёртвое, а обе мои мыши были живы, и одна из них служила единственным в королевстве доказательством того, что живое эту заразу держит. Ревальд выслушал это с лицом человека, которому подали счёт, и ушёл не оборачиваясь.

Два дня до совета я перевязывала раненых и мыла руки. Тобин ходил за мной по лазарету и требовал сказать, что такого интересного в его укусе, раз из-за него лекарку таскают к королю. Олаф предложил поставить на меня свой ужин. Желающих спорить с ним не нашлось, и ужин он съел сам.

В назначенный день Орвин зашёл за мной сам, в чистом балахоне, с расчёсанной бородой. Он оглядел меня от платка до башмаков, потом клетку в моей руке, и вздохнул.

— Говорить будешь ты, — сказал он. — Я только открою дверь. И запомни: король слушает до конца, остальные нет.

Мы поднимались долго. Лестница в королевскую башню шла винтом, в узких окнах мелькали то река, то крыши нижнего города, то лес на севере под низким небом. Чужие ноги несли меня вверх легко, чужое сердце билось ровно, и я подумала, что Эларе на этой лестнице было бы страшнее моего. Она знала этих людей в лицо. Я знала только, что права, а этого для учёного совета хватает редко, для королевского, надо полагать, тем более.

У дверей стояли двое стражников с алебардами. Старший посмотрел на Орвина, на меня, на клетку, в которой Корка умывалась обеими лапами, и ещё раз на меня.

— Мастер Орвин к совету, — доложил он в приоткрытую створку. — С ним лекарка Элара. — Он помедлил и честно добавил: — С мышами.

Глава 4. Совет

За створкой помолчали. Потом молодой голос сказал, что мышей в совете ещё не бывало и что пусть войдут все. Стражник распахнул дверь, Орвин тронул меня за локоть, и я переступила порог с клеткой в каждой руке.

Зал совета занимал верх башни целиком. Он был круглый, с узкими окнами на все стороны света, и в северные глядел тот же лес под низким небом, что провожал меня на лестнице. Посередине стоял стол тёмного дуба, вдоль него горели в железных клетках огни без дыма. Гобеленов и золота, которых я ждала от королевских покоев, здесь не водилось. На стене против двери висела карта во всю высоту кладки, но сначала мне надо было понять, кто из этих людей король.

Короля я вычислила по тому, что он один сидел боком, закинув локоть на спинку кресла. Память Элары подала имя с опозданием: Альрик, шестой год на троне. Ему было лет двадцать пять. Под глазами у него лежали серые тени, какие я видела у ординаторов после третьего суточного дежурства подряд, а на рукаве суконной куртки темнело чернильное пятно. Корону он, надо полагать, держал где-то в другом месте.

За столом сидели ещё трое. Магистра Ревальда я узнала сразу, он смотрел на мои клетки, как на грязь, принесённую на подошвах. Рядом с ним перебирала восковые таблички сухая женщина в сером, с ключами на поясе. Это была казначей Ильда, которую в лазарете поминали всякий раз, когда кончалось полотно. По правую руку от короля сидел старик с перебитым носом и руками молотобойца, маршал Торвальд.

Четвёртый человек за стол не садился. Он стоял у северного окна, привалившись плечом к откосу, в дорожной куртке с засохшей глиной по подолу, и картотека Элары на него ничего не выдала. Лет сорока, коротко стриженный, с лицом, на котором давно ничего не менялось. Он взглянул на меня один раз, внимательно, и отвернулся к лесу.

Орвин поклонился. Я повторила за ним с задержкой на полсекунды, и клетки качнулись у меня в руках.

— Мастер Орвин, — сказал король. — Вы двенадцать лет никого сюда не приводили. Я начал думать, что вам у нас не нравится.

— Мне нечего было сказать, государь. Теперь есть что, и скажет это она.

— Государь. — Ревальд подался вперёд. — Прежде чем эта женщина откроет рот, совет должен знать, что неделю назад её ударило о стену так, что остановилось сердце. С тех пор она не узнаёт собственных трав, пять дней держала скверну под королевской стеной и сбила с пути младшую моего ордена.

— Вы рассказали мне это вчера, магистр. Дважды. — Альрик повернулся ко мне. — Говори, лекарка. Коротко. После тебя у нас обоз с зерном и три прошения.

Регламент я узнала сразу, он одинаков во всех мирах: десять минут на доклад, вопросы в конце, председатель устал ещё до тебя. Я поставила клетки на край стола. Корка тут же принялась умываться, безымянная мышь забилась в угол.

Начала я с того, что можно потрогать. Рассказала про рану Тобина, которая на десятый день держит ту же черту, что и на третий. Потом про три миски с мясом и про холодное зерно на загривке у мыши, которое за неделю не выросло. Орвин после каждого куска кивал и говорил «видел», и я была благодарна ему больше, чем умела показать: слово старшего целителя весило в этом зале, а моё пока шло довеском.

— Отсюда выходит вот что, — сказала я. — Мертвецы — это болезнь. Заразная. Болеют ею мёртвые тела, живое она взять не может. То, что орден зовёт заклятием Серава, живёт и растёт само, а магией кормится, как огонь дровами.