Противоядие для мёртвых

Глава 1. Обрушение

Горячая вода била между лопаток, и я стояла под ней, упёршись ладонями в стенку кабины, пока плечи не перестали помнить девять часов в боксе. После смены у меня всегда один порядок: сначала отмокнуть, потом уже считать себя человеком. Пар затянул стекло, свет лампы над зеркалом расплылся в жёлтое пятно, и пахло ментоловым гелем, который я купила по ошибке и домывала из упрямства.

Руки саднили. К вечеру кожа на пальцах от перчаток и антисептика делается похожей на папиросную бумагу, и никакой крем её не берёт. Мама по этим рукам ставит мне диагнозы: «Вера, ты опять живёшь на работе». Она звонила в обед, я сбросила и пообещала себе перезвонить из дома. Телефон лежал на стиральной машине экраном вниз.

В голове ещё крутилась сегодняшняя серия: культура попалась капризная, завтра пересею, послезавтра посмотрю. В моей профессии почти всё решается словом «послезавтра», и к тридцати двум годам я научилась находить в этом покой. Вирусы не торопятся. Мне тоже некуда.

Я подставила лицо под струи и закрыла глаза. В холодильнике ждали вчерашние голубцы, на диване лежал недочитанный детектив, в котором я уже вычислила убийцу и читала дальше, чтобы убедиться. Обычный вторник.

Первой это заметила вода. Струя, которая ровно падала мне на макушку, качнулась, ушла на плечо и вернулась. Я открыла глаза. На полочке мелко задребезжал флакон шампуня о флакон бальзама, и звук был такой домашний, что я подумала о стиральной машине у соседей снизу: у них отжим всегда гуляет по всему стояку.

Потом пришёл гул. Он шёл из-под дома, низкий, на границе слышимости, и я ощутила его ступнями раньше, чем ушами. Поддон подо мной дрогнул и коротко ударил в пятки, один раз, снизу вверх, как бьёт лифт, когда встаёт на этаже. Лампа над зеркалом мигнула. Я успела подумать про тяжёлый грузовик под окнами, бывает же, и додумать мне не дали.

Второй удар пришёл сбоку. Пол рванули из-под меня в сторону, как скатерть со стола. Меня швырнуло плечом о стекло, я съехала по нему на колени и вцепилась в смеситель. Дом заходил ходуном. Он раскачивался весь, целиком, с низким стоном, какого я никогда не слышала от неживых вещей, и в этом стоне лопалось и трещало где-то внутри стен. За дверью ванной рухнул шкаф в прихожей, зазвенело стекло. Этажом выше закричала женщина, и крик оборвался на середине.

Землетрясение, подумала я, потому что другого слова для пола, который уходит из-под ног, у меня не нашлось. Оно всплыло спокойное, из школьного учебника, и ничем мне не помогло. Встать в дверной проём, под несущую стену, это я помнила оттуда же. До двери было полтора метра, пол подо мной ходил, и встать на ноги я не могла.

Свет погас. Темнота упала разом, вода в лейке захрипела и кончилась, из стены зашипела оборванная труба. Сверху посыпалась штукатурка, она застучала по крыше кабины, а потом над головой треснуло так, что звук я ощутила зубами.

Дом продержался ещё несколько толчков. На очередном перекрытия не выдержали. Со стороны лестничной клетки пришёл долгий обвальный рёв, стена ванной выгнулась внутрь, и по стеклу кабины побежали трещины, но каркас удержал. Воздух загустел от пыли. Она забила нос и рот, сухая, с привкусом извести, и я закашлялась, прижимая к лицу мокрую мочалку.

Пол наклонился. Я почувствовала это коленями: поддон поехал, и я вместе с ним, в ту сторону, где минуту назад была стена. Плита подо мной лопнула. Треска я уже не услышала, уши заложило, я только почувствовала, как опора уходит вниз.

Я падала в пластиковой коробке душевой кабины, запертая в ней, как образец в контейнере. Вокруг в темноте рушилась моя квартира, и я воспринимала это кожей и редкими вспышками искр от рвущейся проводки. В их свете мелькали куски бетона, дверца шкафа, холодильник с голубцами, летевший рядом со мной с той же скоростью. Обломки били в каркас, кабину сминало, она скользила в потоке кирпича и перекрытий, как лодка на пороге горной реки, и почему-то не переворачивалась. Третий этаж я узнала по удару. Второй и первый слились в один.

Последний удар пришёл снизу и выбил из меня воздух. Кабина встала. Она застряла на самом дне, в подвале, зажатая арматурой и кирпичом, и вокруг сделалось тихо, только где-то капала вода и осыпалась крошка.

Я лежала на боку на разбитом поддоне, прижатая спиной к мятому пластику. Дышать было больно, рёбра справа отзывались на каждый вдох, левую ногу я не чувствовала, и какая-то часть меня по привычке уже составляла перечень повреждений. Сердце колотилось в горле. Живая. Четыре этажа насквозь, и я живая, и надо только дождаться спасателей, они ведь приедут, на такое всегда приезжают.

На какое именно, я не знала. Землетрясение было первым, что пришло в голову, а я вирусолог, и в том, отчего падают дома, понимаю не больше любого жильца. С тем же успехом на крышу мог лечь самолёт, или под фундаментом открылась пустота, о которой никто не подозревал. Разберутся те, кому положено, и мне потом расскажут. Я набрала в грудь пыльного воздуха, чтобы крикнуть.

Завал вздрогнул ещё раз. Слабее, чем прежде, почти лениво, но тому, что висело надо мной, хватило. Наверху заскрежетало, сдвинулась масса, которой я не видела, и плита, потерявшая последнюю опору, пошла вниз. Испугаться я не успела.

Боль ушла сразу, и страх ушёл вместе с ней. Осталась темнота без верха и низа, и длилась она очень долго или одно мгновение, сравнить мне было не с чем. Потом впереди появилась полоска света. Она приближалась и разрасталась в сияющий туннель, и меня тянуло в него, хотя согласия я не давала.

Свет ударил в глаза, и я судорожно вдохнула. Пыли в воздухе не было. Пахло травами, которых я не знала, и озоном, как после грозы.

Бетонных плит надо мной тоже не было. Сквозь пелену я разглядела высокие своды из грубого камня и людей в странной одежде, склонившихся надо мной. Их губы шевелились, до меня долетали обрывки непонятных слов, а вокруг их пальцев переливались и потрескивали искры золотистого пламени, самого настоящего.

Я попыталась пошевелиться. Рука, которую я подняла к лицу, была чужой: у́же в запястье, с длинными пальцами, без единой трещины от антисептика.

Чужие пальцы сжались, когда я этого захотела. Я проверила ещё раз, по одному, от мизинца к большому, и каждый послушался с задержкой, какая бывает у отсиженной ноги. Моторика сохранена, чувствительность есть, боли в рёбрах нет. Рёбер, которые болели, по всей видимости, тоже больше нет, и додумывать эту мысль до конца я сейчас не стала.

Голоса надо мной сливались в гул. Один, женский, повторял одно и то же короткое слово, настойчиво, с подъёмом в конце, и на каком-то повторе оно перестало быть набором звуков. Меня звали. Имя было не моё, но в этой чужой голове на него отозвалось раньше, чем я успела удивиться: Элара. За именем потянулись другие слова, они проступали в речи по одному, как проявляются полосы на геле, и вот уже мужской голос сказал совершенно понятно:

— Дышит. Глаза открыла. Уберите огонь, вы её слепите.

Золотистые искры погасли. Под сводами остался серый свет из узкого окна, и в нём я рассмотрела тех, кто стоял надо мной: молодую женщину с пятном сажи на скуле и старика в тёмном балахоне, который держал моё запястье двумя пальцами, там, где считают пульс. Хоть что-то в этом месте делали правильно.

Я была жива. Я повторила это про себя, как результат, в который не веришь, пока не пересчитаешь. Плита упала, это я помнила. После таких плит не дышат и пальцами не шевелят. Выходило, что либо я умерла и ошибалась насчёт всего, во что не верила, либо жива каким-то способом, которого нет ни в одном учебнике. Обе гипотезы требовали данных, а данных у меня пока было мало: каменный потолок, запах грозы и двое незнакомцев, которые смотрели на меня с облегчением, как на свою.

— Элара, — снова позвала женщина, и теперь я поняла её целиком. — Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь.

Я разлепила губы.

— Слышу.

Голос, который вышел из этого горла, был ниже моего. И говорил он на языке, которого я никогда не учила.

Глава 2. Элара

Старик отпустил моё запястье не сразу. Он досчитал до конца, шевеля губами, и только потом положил мою руку мне на грудь, бережно, как инструмент, который ещё пригодится.

— Сердце идёт ровно, — сказал он. — Лисса, можешь выдохнуть.

Женщина с сажей на скуле выдохнула на самом деле, шумно, и села прямо на пол. Ей было лет двадцать, и руки у неё дрожали. Имя я услышала от старика, но оно легло на её лицо плотно, как ложится подпись под фотографией в личном деле. Лисса. Орденская, младший круг, прислана в лазарет в начале осени. Любит мёд, побаивается мастера Орвина. Откуда я это знала, я объяснить не могла.

Мастер Орвин, выходит. Я перевела взгляд на старика, и чужая память выдала его без запроса: старший целитель, сорок лет при замке, левое колено ноет к дождю. Картотека, подумала я. В этой голове осталась чужая картотека, и ящики в ней открывались, когда я смотрела на предмет. Пока я не смотрела, там было темно.

— Что случилось? — спросила я. Вопрос был безопасный, его задал бы любой, кто очнулся на каменном полу со свёрнутым плащом под затылком.

— Не помнишь. — Орвин кивнул сам себе. — Маг из третьей сотни, тот, что с ожогом. У него к утру поднялся жар, и он сорвался во сне. Ты как раз меняла ему повязку. Тебя бросило о стену, и ты перестала дышать.

— Надолго?

— Я успел дойти от дальних коек.

В его возрасте и с его коленом это означало минуты две, может, три. Он потёр лицо ладонью и добавил, что Лисса держала меня огнём, пока он шёл, а потом они держали вдвоём.

Золотистые искры на пальцах. Они запускали остановившееся сердце магией, и по запаху озона я догадывалась, что физика у этой магии мне отчасти знакома. Дефибриллятор в этом мире выглядел как перепуганная девчонка с пятном сажи на лице.

Сердце они запустили. Ту, кому оно принадлежало, вернуть не сумели, и знала об этом я одна.

— Спасибо, — сказала я Лиссе. Благодарить её было за что при любом раскладе.

Она мотнула головой и вытерла щёку рукавом, размазав сажу до уха. Меня подняли вдвоём и довели до койки за холщовой ширмой. Ноги слушались с той же задержкой, что и пальцы, пол под босыми ступнями был ледяной, и я шла, глядя на собственные колени под серой юбкой, потому что они сгибались не там, где я привыкла. Элара была выше меня на полголовы. Центр тяжести у неё сидел иначе, и на третьем шаге я едва не села мимо койки.

— До вечера лежать, — велел Орвин. — Встанешь раньше, привяжу.

Он ушёл, припадая на левую ногу, и я осталась одна за ширмой, под чужим одеялом, пахнущим дымом и овечьей шерстью. Первый час я потратила на опись. Этому учат на первом же году работы с опасными агентами: если случилось непонятное, не трогай ничего, пока не перечислишь, что видишь. Видела я вот что. Тело женское, моложе моего лет на шесть, худое, с мозолями на подушечках пальцев и старым ожогом на левом предплечье. Затылок болел, под волосами набухала шишка, зрачки, насколько можно судить без зеркала, реагировали на свет одинаково. Тошноты не было. Язык, на котором я думала, оставался русским, а язык, на котором говорила, включался сам, стоило открыть рот. Если я пыталась поймать отдельное слово и рассмотреть его, оно рассыпалось на звуки. Пока не пыталась, речь работала, как работает ходьба у здорового человека.

Память Элары вела себя похоже. Она отдавала мне лица и коридоры: я знала, что лазарет устроен в бывшей трапезной замка Вестмар, что за дверью в торце находится кладовая с травами, а лестница оттуда ведёт во двор к колодцу. Я знала, как зовут прачку и кто из стражников ворует яблоки. О самой Эларе картотека молчала. Ни её детства, ни того, о чём она думала по ночам, мне не досталось, и я была этому малодушно рада.

О своей маме я разрешила себе подумать один раз. Она звонила в обед, я сбросила. Телефон остался на стиральной машине экраном вниз, под четырьмя этажами бетона, и где-то там же, в подвале, лежало то, что утром было мной. Мама узнает из новостей. Я додумала эту мысль до конца, убедилась, что сделать с ней ничего нельзя, и убрала её туда, где у меня хранится всё, с чем нельзя ничего сделать. Место это за годы работы стало вместительным.

Потом я села и отодвинула край ширмы. Трапезная была длинная, в два ряда каменных столбов, и своды над ней терялись в копоти. Узкие окна под потолком пропускали серый свет, по стёклам текло: снаружи шёл дождь, ровный, осенний, и шум его мешался с кашлем и стонами. Койки стояли тесно, я насчитала больше шестидесяти и сбилась. На каждой лежал мужчина. Пахло кровью, прелой соломой, гноем и травяным отваром, который кипел в котле у дальней стены, а под всем этим держался тот самый грозовой запах, и я уже понимала, что он означает: здесь недавно работали магией. Вместо факелов вдоль столбов висели железные клетки, в которых горело ровное пламя без дыма и без фитиля.

Я смотрела на это минут десять и не находила в себе паники. Удивление было, усталость тоже, а паника не приходила. Наверное, она осталась под плитой вместе со всем остальным. Или дело в привычке: когда девять часов в день ты проводишь в костюме, под которым у тебя нет права на резкое движение, тело запоминает, что страх обходится дорого и ничего не решает.

Вывод из описи получался такой. Либо я лежу в реанимации и мозг на прощание показывает мне очень подробное кино, либо всё это настоящее. Проверить первую гипотезу изнутри я не могла. Вторая требовала вести себя осторожно и собирать сведения. При обеих разумно было делать одно и то же, а я люблю задачи, где от выбора гипотезы план не меняется.

— Ты зачем села?

Лисса стояла у ширмы с глиняной кружкой. Сажу она так и не смыла.

— Лёжа кружится сильнее, — соврала я.

Она поверила, сунула мне кружку и присела рядом. В кружке была вода с кислым ягодным привкусом. Я пила мелкими глотками и разглядывала свою спасительницу: обкусанные ногти, тёмный орденский балахон не по росту, подвёрнутые рукава. От её ладоней шло ощутимое тепло, как от батареи.

— Давно хотела спросить, — сказала она. Рукав у меня задрался, и она смотрела на старый ожог на левом предплечье. — Правда, что это от Кэйдана? В ордене рассказывают, он был самый сильный в старшем круге и самый молодой. И что ты девчонкой полезла под его огонь за раненым.

Картотека дрогнула. Лицо она подала не сразу: молодое, без бороды, в свете костра, с тёмными глазами, смотревшими поверх моей головы. Вместе с лицом пришёл страх, чужой, детский, от которого у меня свело лопатки. Потом ящик задвинулся.

— Он погиб в первой битве, — добавила Лисса, не дождавшись ответа. — Со всем отрядом.

— Не помню, — сказала я, и это было почти правдой.

— Я думала, всё, — сказала Лисса тихо. — Ты была совсем серая. Мастер Орвин потом сказал, что я влила в тебя вдвое больше, чем можно, и что так делать нельзя.

— А как можно?

— Понемногу. — Она уставилась на меня. — Ты же сама мне объясняла в первый день.

Вот оно. Я поставила кружку на колено и медленно, с видом человека, который ощупывает собственную голову изнутри, сказала, что после удара у меня там дыра на дыре. Лица помню, слова помню, а половина того, что знала вчера, куда-то провалилась.

Лисса закивала с облегчением. Про такое она слышала: у солдат после булавы по шлему бывает неделями. Мастер Орвин говорит, возвращается само, только нельзя торопить.

Контузия — универсальное объяснение. Работает в любом веке.

— Тогда помоги мне, пока не вернулось, — попросила я. — Если я спрошу глупость, ответь и не пугайся.

— Да хоть сто глупостей. — Она помялась. — Только одну я сама спрошу, можно? Тому, с ожогом, что давать? Он опять горит, а вчерашний отвар кончился. Ты его сама мешала, я не видела из чего.

Я посмотрела через зал на дверь кладовой. Картотека послушно показала мне полки, пучки под потолком, глиняные горшки с крышками, показала даже руки Элары, которые растирали в ступке сухие листья. Названий она не дала. Ни одного растения, ни одной пропорции. Лица и коридоры мне оставили, а ремесло хозяйка забрала с собой.

Вирусолог в теле травницы, которая не помнит трав. Где-то в этом была ирония, и я пообещала себе оценить её позже.

— Спроси мастера Орвина, — сказала я. — Мне сейчас нельзя верить даже в том, что я помню. Перепутаю, и будет хуже, чем без отвара.

Это, по крайней мере, было честно. Лисса ушла искать Орвина и от столба оглянулась на меня.

К полудню я встала. Орвин заметил с другого конца зала, погрозил мне издали пальцем и привязывать не пришёл: у него на столе лежал человек с раздробленной кистью, и ему было не до меня. Я пошла вдоль ряда медленно, держась за спинки коек, и смотрела.

Лазарет работал лучше, чем я ожидала, и хуже, чем мог бы. Раны здесь прижигали огнём с ладони, кости складывали умело, а швы у Орвина выходили ровнее, чем у иного хирурга из моей прежней жизни. При этом помощники переходили от койки к койке с одной и той же тряпкой и полоскали её в одном ведре. Руки не мыл никто. Половина повязок в зале промокла жёлтым, и в жаре, от которого утром сорвался раненый маг, я бы первым делом заподозрила эту тряпку.

Я не хирург и не инфекционист, моё дело сидит в пробирке и под микроскопом. Но чистые руки у нас вбивают раньше, чем учат держать пипетку.

— Лисса, — позвала я. — Мне нужно ведро кипятка. И щёлок, если есть.

— Заваривать?

— Мыть руки.

Она посмотрела на мои руки, потом на меня, и вспомнила, видимо, про сто глупостей. Принесла ведро колодезной воды, опустила в него ладонь, и через десять вдохов вода пошла пузырями. Я стояла над паром и думала, что в моём институте за такую девушку отдали бы автоклав, две центрифуги и младшего научного сотрудника в придачу.

— Зачем горячая-то? — спросила Лисса, вытирая ладонь о балахон.

— После удара мне так спокойнее.

Она пожала плечами. Причуды у контуженных, надо полагать, тоже были делом известным.

Перевязывать я умела, на это хватало курсов первой помощи и собственных рук. Орвин, увидев, что я не падаю, молча кивнул на ближний ряд, и до вечера я меняла повязки, каждый раз отмывая пальцы до скрипа. Один раз он задержал взгляд на моей правой руке, в которой я держала бинт, покачал головой и сказал, что после такого удара иные и ходить учатся заново, не то что руку меняют. Солдаты называли меня по имени. Память подсказывала их имена в ответ, с опозданием на полсекунды, и за этим опозданием никто ничего не замечал.

Больше всех говорил Олаф, копейщик лет пятидесяти со сломанной голенью. Ему было скучно лежать, а я была единственным слушателем, который не мог уйти, пока не размотает старый бинт.

— Тринадцатую осень воюем, — сообщил он потолку. — Я на эту войну шёл с чёрной бородой. Думал, к весне управимся, сходим на север, спалим его гнездо и по домам.

Я отлепляла присохшую ткань и молчала. Чем кончился тот поход, было видно по койкам вокруг.

— Туда дойти нельзя, лекарка. Там на десять дней пути земля его, и стоят они на ней плотно, плечо к плечу. Сам-то он к нам не идёт. Сидит у себя и шлёт. Сотню положим, он две пришлёт, ему их кормить не надо. — Олаф зашипел сквозь зубы, когда я добралась до раны. — Дед мой ещё застал драконов. Говорил, они такое поле выжигали за один заход. Драконы кончились, а эти пришли.

Я слушала и раскладывала услышанное по полкам. Противник не устаёт и не требует снабжения, восполняет потери быстрее, чем их наносят, и управляется из одного центра, до которого не дотянуться. Единственное средство массового поражения утрачено два поколения назад. Война на истощение, в которой истощается одна сторона. Если бы мне принесли такую сводку по вспышке, я бы сказала, что очаг давно вышел из-под контроля и что двенадцать лет его сдерживают кордонами, не понимая, с чем имеют дело.

Сравнение пришло само, по привычке. Я отметила его и отложила.

— А имя у него есть? — спросила я. — У того, кто шлёт.

Олаф повернул ко мне голову. Глаза у него были светлые и очень трезвые.

— Крепко тебя приложило, — сказал он без насмешки. — Серав. Ты уж при молодых не спрашивай, им и так страшно.

К вечеру дождь усилился. Окна потемнели, пламя в железных клетках разгорелось ярче, и по сводам пошли длинные тени от столбов. Я сидела на своей койке, сложив на коленях руки с чужими мозолями, и чувствовала, как гудят ноги, когда двери трапезной открыли с обеих створок.

Двое обозных, мокрых до нитки, внесли на плаще парня лет восемнадцати. Он был в сознании и вертел головой, разглядывая своды.

— С заставы у Серого брода, — сказал старший обозный Орвину. — Мертвяк цапнул, позавчера. Сотник велел к вам, у них перевязать нечем.

— Его надо отдельно, — сказала я и встала раньше, чем успела подумать. — За ширму, в дальний угол, и чтобы рану никто не трогал голыми руками.

В зале стало слышно дождь. Олаф на своей койке перестал скрести ложкой по миске. Обозные застыли с плащом на весу, парень на плаще приподнялся на локте и уставился на меня с обидой.

— Элара, — сказал Орвин осторожно. — Это укус.

— Я слышала.

— Ты таких перевязала больше моего. Весной сама смеялась над новобранцами, которые боялись есть с кусаными из одного котла.

Он смотрел на меня уже без утренней ласки, внимательно, как на больного, у которого жар оказался выше, чем думали. Лисса за его плечом приоткрыла рот. Я поняла, что сейчас потрачу весь кредит, который дала мне контузия, и что обратного хода у этой фразы нет.

— Положите сюда. — Я показала на свою койку. — Я посмотрю сама.

Парня звали Тобин, он сказал это сразу, не дожидаясь вопроса, и добавил, что он живой и нечего от него шарахаться. Укус пришёлся на правое предплечье, с внешней стороны. Повязку на заставе сделали из рукава рубахи. Я вымыла руки, размотала её и придвинула ближе клетку с огнём.

След зубов читался ясно, два полукруга, человеческая челюсть. Мягкие ткани были прорваны глубоко, до мышцы. Я ждала того, что видела весь день на шестидесяти койках: красноты, отёка, жёлтого отделяемого. Человеческий укус считается одной из самых грязных ран, какие вообще бывают, а этот нанесли челюсти мертвеца.

Рана была чистой.

Края у неё оказались серые и сухие, плотные на ощупь. Кожа вокруг на ширину ладони побледнела и остыла, я чувствовала разницу тыльной стороной пальцев. Отёка не было. Гноя на третий день не появилось ни капли, и ничем не пахло. Такую ткань я видела тысячи раз, только не на живых людях: так выглядит образец, который подержали в фиксирующем растворе, чтобы в нём остановилось всё, что могло расти, делиться и разлагаться.

— Болит? — спросила я.

— Не. Как чужая. — Тобин пошевелил пальцами, они слушались. — Только зябко в ней.

— Жар был? Трясло?

— Не было ничего. Сотник говорит, заживёт к зиме, след серый останется, и всё.

Я подняла голову. Орвин стоял надо мной, заложив руки за спину, и ждал.

— Сколько кусаных прошло через лазарет за войну?

— Тысячи. Я бросил считать на третий год.

— И никто из них не стал таким же?

— От укуса не обращаются, девочка, — сказал он мягко. — Мёртвых поднимает Серав, своей волей, из тех, кто пал на его земле. Живому человеку от них только рана, долгая и холодная. Это знает каждый ребёнок.

Каждый ребёнок знал, а я нет, и за весь этот день незнание впервые оказалось мне на руку. Все в зале смотрели на серые края и видели привычное. Я видела вопрос.

В пасти у мертвеца сидело нечто, способное за два дня остановить в ране всё живое, вплоть до той мелочи, от которой гноятся остальные шестьдесят человек в этом зале. Оно годами попадало в кровь тысячам людей. И ни в одном из них не прижилось. Я всю жизнь изучаю то, что стремится распространяться, и знаю, как оно себя ведёт, когда получает прямую дорогу в новый организм. Это вело себя наоборот: имело идеальный путь передачи и ни разу им не воспользовалось. Значит, чего-то в живом Тобине ему не хватало. Чего?

Я попросила у Лиссы свежего кипятка и чистого полотна и начала перевязывать, и поймала себя на том, что мне интересно. Чувство было неуместное для женщины, которая утром умерла. Другого у меня не нашлось.