Телохранитель для янычара

Он пошёл прочь. Я смотрела ему в спину и говорила ровно то, что собиралась:

— Керим-эфенди. Вы за целый день ни разу не тронули товар и ни разу не спросили про цены. Зато вы дважды прошли мимо груза Хосрова и один раз мимо тюков, которые грузили последними. — Он остановился. — Мне тоже интересно, что в них.

Он не обернулся.

— Не интересуйся, — сказал он и ушёл в тень.

Моя рука лежала на правом бедре. Я обнаружила это, только когда он скрылся за верблюдами: пальцы легли на пустое место, где восемь лет была кобура, и большой палец уже нашёл, где должна быть застёжка.

Я посмотрела на ладонь.

— Успокойся, — сказала я ей вслух, по-итальянски. — Его там нет.

Она не поверила. Через полчаса я поймала её там снова.

Вышли, когда солнце перевалило и жара стала терпимой, и шли до темноты.

Равнина к вечеру пошла складками, потом появились холмы, покрытые сухой колючкой, и дорога полезла вверх. С перевала было видно далеко назад — рыжее пространство до самого горизонта, дрожащее от остывающего воздуха, и в этом пространстве ни одного дерева выше человека. Впереди, на западе, небо стояло чистое, без единого облака, зелёное у самого края.

Пахло полынью и нагретым камнем. Пели цикады — оглушительно, на одной ноте, и умолкали кусками, когда караван проходил мимо, и снова начинали за спиной.

Я шла рядом со своим мулом и смотрела на всё это, и был момент — короткий, между двумя поворотами дороги, — когда я поймала себя на том, что мне здесь хорошо. Просто хорошо, без оговорок: вечер, дорога, работа, которую я умею, и никакого начальства, которое требует отчёт.

За такие моменты потом платят. Но в тот вечер я об этом не думала.

Ночевали у следующего хана — не внутри, места хватило не всем, и часть каравана встала лагерем снаружи, у стены. Разложили три костра. Кухня варила крупу с курдючным салом.

Мариам подсела ко мне с миской.

— Ты весь день смотрела на Хасана, — сказала она.

Я не донесла ложку.

— На кого?

— На погонщика с двумя мулами. Худой, шея длинная. Его зовут Хасан, он из Алеппо, нанялся вчера, в тот самый день, когда убили Дауда. — Мариам ела спокойно, глядя в огонь. — Ты смотрела на него семь раз. Я считала.

Она была опаснее, чем я думала. Я пересчитала её заново и повысила уровень на две ступени.

— А ты смотрела на меня.

— Я смотрю на всех. Это единственное развлечение в дороге. — Она подобрала хлебом остатки. — Анна. Я не спрашиваю, кто ты. Твоё дело. Но если ты смотришь на человека семь раз за день, смотри реже. Здесь все всё замечают, дорога длинная и говорить больше не о чем.

— Спасибо.

— И ещё, — сказала Мариам, поднимаясь. — Тот, за кем ты смотришь, сегодня тоже кое-кого искал глазами. Не тебя.

— Кого?

— Керима-эфенди. — Она стряхнула крошки с подола. — Я не знаю, что у них, и знать не хочу. Спокойной ночи.

Я спала в ту ночь три часа, у стены, положив под голову свёрнутую куртку. Просыпалась дважды: один раз от лошади, второй раз оттого, что смолкли цикады.

Караван поднялся затемно, и все, кто мог, уже вьючили, когда от стойл закричали.

Кричал мальчишка-водонос, высоко и без слов, как кричат дети, а не взрослые.

Я оказалась там четвёртой.

Между стеной и поилкой, на утоптанной земле, лицом вниз лежал охранник. Тот, что накануне шёл третьим в голове колонны, — молодой парень с редкой бородой, который вчера на привале смеялся громче всех.

Крови не было нигде.

Я присела рядом, взяла его за плечо и перевернула.

И поняла, что теперь молчать не получится.

Глава 4. Отравление

Первое, что я сделала, — посмотрела ему в глаза.

Зрачки были расширены и не сузились, когда я повернула лицо к свету от факела. Губы и ногти отливали серым. Рвота — дважды, судя по двум пятнам на разном расстоянии: сначала он стоял, потом уже лежал на боку. На одежде спереди сухая корка, значит, первый раз его вырвало не меньше часа назад.

Кожа была холодная, но не как земля под ним — теплее. Пальцы ещё гнулись, челюсть уже нет. От двух до четырёх часов, поправка на ночную прохладу.

Ран не было. Я проверила всё: волосистую часть головы, шею, подмышки, живот, внутреннюю поверхность бёдер — все места, куда бьют, когда хотят, чтобы не нашли. Ни прокола, ни ссадины, ни следа удавки. Сломанных ногтей нет, костяшки целые.

Он умер, ничего и никого не касаясь.

— Отойди от него.

Байрам стоял надо мной, и за его спиной уже собралось человек пятнадцать. От стойл шёл пар от животных, от костра тянуло дымом, а небо на востоке только начинало сереть.

— Ещё минуту.

— Женщина, отойди. Он мусульманин. Его обмоют и завернут, и это сделают мужчины.

Я подняла голову.

— Байрам. Через час его завернут, и мы пойдём дальше, и через шесть дней умрёт следующий. Я хочу, чтобы это был не ты.

Он смотрел на меня сверху. Потом сделал полшага назад.

Я вернулась к телу.

Рядом с правой рукой лежала опрокинутая деревянная чашка. Я подняла её и понюхала. Внутри осталось на два пальца жидкости, мутной, с осадком. Пахло горьким и травяным.

На дне, в осадке, было три-четыре обрывка листьев.

Я вытряхнула их на ладонь и поднесла к факелу. Листья узкие, длинные, плотные, с толстой центральной жилкой — вываренные, потемневшие, но форма читалась.

Я знала этот лист. Я видела его весь вчерашний день по обочинам, у пересохших русел, где он рос кустами в человеческий рост и цвёл розовым даже в такую сушь.

Олеандр.

Нас гоняли по этому на курсах тактической медицины — раздел «растительные токсины в зоне ответственности». Средиземноморье, Ближний Восток, растёт везде, где есть хоть капля воды. Сердечные гликозиды. Убивает через рвоту и остановку сердца, не оставляя на теле вообще ничего. Достаточно нескольких листьев, вываренных в воде. Достаточно, если верить лектору, даже воды, в которой их вываривали.

Я вспомнила, что тот лектор рассказывал ещё: солдаты в древности жарили мясо на олеандровых прутьях и умирали от этого. Тогда мне это показалось историей для оживления лекции.

— Что там? — спросил Байрам.

— Лист. — Я показала ему ладонь. — Знаешь такой?

Он посмотрел, и его лицо изменилось. Он знал.

— Это заккум, — сказал он. — Эта дрянь растёт у воды. Козы её не едят. От неё дохнет скотина.

— От неё дохнут люди. Кто-то вываривал её в воде, а потом налил ему в чашку.

— Он мог сам.

— Мог. — Я встала. — Зачем?

Байрам молчал. За его спиной молчали остальные, и молчали они плохо, тем сгущающимся молчанием, из которого через минуту вырастают либо драка, либо паника.

— Откуда он брал воду? — спросила я громко.

Никто не ответил. Потом из задних рядов мальчишка-водонос сказал что-то по-арабски, и Байрам перевёл, глядя в сторону:

— Он говорит: ночью Юнус пил не из общего бурдюка. Он пил из того, что висел у третьего мула.

— Покажи мне этого мула.

Бурдюк висел там же, где ему полагалось, на левом боку у вьючного седла, за верёвочной петлёй, и был наполовину полон.

Я развязала горловину и понюхала. Горечь была слабее, чем в чашке, но она была.

— Чей это мул? — спросила я.

Погонщик, стоявший рядом, заговорил быстро и испуганно, тыча рукой то в мула, то куда-то назад, за костры.

Байрам слушал и переводил медленно, и на середине перевода его голос изменился.

— Этот мул идёт под товаром Керима-эфенди. И бурдюк его.

Я закрыла горловину и завязала её так, чтобы узел остался мой и я узнала бы, если его развяжут.

Дальше всё складывалось само.

Юнус был из ночной смены и стоял до третьей стражи. Ночью холодно, воду с общего котла раздают вечером, и он выпил свою ещё до полуночи. Ему захотелось ещё. Общий бурдюк висел у кухни, за спиной у спящего повара, а этот — в двух десятках шагов, на муле, без хозяина, без охраны и без единого человека рядом.

Он взял чужой, потому что было ближе.

Я стояла и смотрела на бурдюк, и у меня внутри было холодно и очень ясно.

Яд предназначался не ему.

Хаджи Мустафа принял меня в молельне хана, где было темно, тесно и пахло пылью и старым ковром. Он сидел на подушке у стены. Писец устроился сбоку, с доской на коленях. У входа стоял Байрам.

Керим вошёл последним, сел справа от двери, спиной к камню, и за весь разговор не сменил позы ни разу.

Я рассказала всё по порядку: осмотр, признаки, чашка, листья, бурдюк. Не строила версий, не делала выводов, не говорила лишнего. Так пишут протокол: что видел, где нашёл, в каком состоянии.

Писец переводил. Хаджи Мустафа слушал, перебирая деревянные чётки, и щёлкал ими медленно, и на слове «бурдюк» перестал щёлкать.

Когда я закончила, он заговорил.

— Хаджи Мустафа говорит: Юнус был молодой и глупый. Он мог выпить воды, где кто-то мочил траву. Он мог съесть дурного мяса.

— От дурного мяса зрачки не расширяются.

Писец перевёл, и старик ответил длинно, и я поняла его раньше перевода — по интонации, по тому, как он развёл руками.

— Он говорит: он водит караваны тридцать лет. Если по дороге пойдёт слух, что в караване Хаджи Мустафы травят людей, то в Стамбуле его товар возьмут за полцены, а в следующий раз с ним не пойдёт ни один купец. Он говорит: человек умер, это горе, его похоронят с молитвой и заплатят его семье. Он говорит: больше про яд никто не скажет ни слова.

— Он потеряет не полцены. Он потеряет караван.

— Женщина, — сказал писец от себя, тихо. — Не надо.

— Переводи.

Он перевёл.

— В караване сорок три человека, — сказала я. — Убийца — один из них, и он ходит с нами, ест с нами и знает всё, что знаем мы. Он уже сделал два хода. Первый — в Алеппо, ножом, тихо, по тому, кто знал его в лицо. Второй — здесь, ядом, и на этот раз он не подходил к жертве вообще. Он учится. Третий ход будет ещё дальше от него самого, и мы его снова не увидим.

Чётки щёлкнули один раз.

— Хаджи Мустафа спрашивает: почему ты думаешь, что в Алеппо и здесь — один человек?

— Потому что оба раза убивали не того, кого хотели убрать по злобе, а того, кто мешал. Дауд был старший над охраной и знал своих людей в лицо. Он мешал провести в караван чужого. Его убрали накануне выхода — так, чтобы замену набирали второпях, у колодца, не приглядываясь. — Я посмотрела на Байрама. — Юнус не мешал никому. Юнус взял чужую воду.

В молельне стало тихо. Байрам у двери переступил с ноги на ногу, и под его весом скрипнул порог.

И тут заговорил Керим.

Он сказал всего одну фразу, по-итальянски, обращаясь ко мне через всю комнату, и голос у него был ровный, как утром в хане.

— Бурдюк висел слева или справа?

Я открыла рот и закрыла.

Вопрос был правильный. Не «чей бурдюк», не «сколько там осталось», не «уверена ли ты» — эти вопросы задал бы любой. Он спросил про сторону.

Потому что вьючное седло грузят с двух сторон и подходят к нему с одной. Потому что мулы Керима стояли вдоль стены, и правый бок был прижат к камню. Потому что к левому боку можно подойти на ходу, не останавливаясь, одним движением, за полсекунды, и со стороны не увидишь ничего, кроме прохожего у мула.

Он спросил про сторону, потому что уже знал, что бурдюк его, и уже просчитывал, как к нему подошли.