Храм Крови. Легенды Пурпурного Города

Кристиан

«Мы не вольны в своих склонностях».

М. Г. Льюис «Монах»

Королева Пурпурного Города

«Люди охотнее верят в дьявола, чем в Бога и в добро. Не знаю, почему… Может быть, разгадка проста: творить зло гораздо легче».

Э. Райс «Интервью с вампиром»

Она просыпалась, когда на город спускались сумерки, окрашивая линию горизонта в кроваво-красные тона. В момент пробуждения это переходное время суток, зыбкое и размытое, она любила больше всего – даже больше, чем всепоглощающую тьму ночи. Когда последние солнечные лучи истекали кровью и сиреневая мгла окутывала вечно неспящий город, она выходила на балкон и смотрела на расползавшийся мрак, пока из призрачной дымки он не превращался в чернильно-влажный слой ночи. Ночь, неизменная спутница, шептала ей, что настало время покинуть сонные стены старого дома и выйти навстречу приключениям, каждый раз новым и вместе с тем таким похожим на тысячи предыдущих.

Оказавшись на улице, она глубоко вдыхала воздух, насыщенный свежей прохладой и пестрым букетом городских запахов, и погружалась в недра этого шумного пристанища современной цивилизации, в недра Пурпурного Города.

О, Пурпурный Город… Город вечного мрака, самозабвения и обмана… Она слизывала звуки, которыми кровоточил его рот. Она спускалась на его землю, приближаясь на крыльях мира. Она видела, как небеса рассекались южными вершинами. Она чувствовала, как голод надежды истощал город. Когда-нибудь этот голод истощит и ее. Когда-нибудь, но не сейчас…

А пока на улицах Пурпурного Города она чувствовала себя самопровозглашенной королевой, обходящей свои владения. Она знала здесь каждый закоулок и каждую подворотню. Ей нравилось тешить себя мыслью, что ни один из коренных жителей города не знал его так же хорошо, как она, – чужая, но все-таки сроднившаяся с этим местом. Даже перекати-поле может найти прибежище там, где оно находит извечную красоту. А красоту Пурпурного Города способны были разглядеть лишь дети ночи.

Ей нравилось, что по какой-то загадочной причине здесь не расплодились на каждом шагу назойливые торговые центры и увеселительные заведения. На всем будто отпечатался дух старины, который не могли испортить ни множество неоновых вывесок и рекламных щитов, ни стекло и бетон деловых кварталов. Она любила Пурпурный Город за извилистые улочки и переулки с каменными домиками, за многочисленные скверы и парки с тенистыми рощицами и аллеями, за величественные кирпичные особняки, украшенные замысловатой лепниной, за каменные фонтаны с белоснежными статуями ангелов. Ее умиляло, что большие рынки, напиханные всякой всячиной, соседствуют здесь с уютными барахолками, гигантские гипермаркеты – с маленькими пыльными магазинчиками и антикварными лавками. Одним из ее излюбленных мест была главная площадь, где нашли свое пристанище многочисленные уличные артисты – художники и музыканты, а также старьевщики, продающие все, что душе угодно, – от подержанных тостеров до магической атрибутики.

Однако она сразу поняла, что истинным лицом города является отнюдь не его центр, полный великолепных отреставрированных памятников архитектуры. Выхолощенная отшлифованная красота всегда притягательна, но не отражает сути. Центр она нередко выбирала местом своих неспешных прогулок, но поселилась там, где сконцентрировалась подлинная жизнь, где неустанно пульсировало сердце Пурпурного Города: ведь сердце находится не в центре, а слева. Там была окраина, где причудливо переплелись бедность и богатство, нищета и роскошь, трущобы и виллы, где как нигде отчетливо проявилась двойственность, присущая всему в этом мире. Район, именуемый Переулком Ангелов, где уютно расположились несколько десятков старинных особняков, соседствовал здесь с Мертвым кварталом, застроенным серыми кирпичными домами, в которых жили представители самых разных слоев общества.

За неповторимую атмосферу и непреодолимые противоречия она и полюбила Пурпурный Город, полюбила так, как никогда не любила ни один город в мире. Раньше ей нравилось путешествовать, и переезд с места на место был ее стилем жизни, обусловленным как тягой ко всему новому, так и необходимостью. И лишь этому городу удалось удержать ее. Да и не могла она не признать, что слишком устала от того, что в целом мире у нее не было пристанища, где она могла бы почувствовать себя как дома. Кажется, это старость, думала она с усмешкой, раз ее потянуло на то, чтобы обзавестись собственным жилищем, которое отражало бы ее вкусы и интересы. Это так сентиментально – накапливать вещи, расставлять их, любоваться ими и знать, что они твои, так по-человечески…

Она поселилась в большом Лиловом особняке в Переулке Ангелов. Из окон фасада открывался вид на пустырь, который разделял изумительные жилища богачей и невзрачные дома Мертвого квартала. В центре пустыря стояла на холме небольшая буро-красного кирпича церковь. Двери ее были наглухо заперты для всех, но никто и не пытался зайти внутрь. Церковь была единственным сооружением религиозного характера во всей округе. От прочих к середине двадцатого века не уцелело и камушка. Такова была незавидная судьба всех построенных здесь церквей – они сгорали, взрывались, а неумолимое время до основания разрушало то, что не могли одолеть огонь и порох. По-настоящему религиозные люди надолго здесь не задерживались, устремляясь туда, где могли спокойно молиться в стенах святилища, не опасаясь того, что в любой момент оно станет для них смертельной западней. Остались только те, кому все равно. А потому еще в начале прошлого века Пурпурный Город приобрел дурную славу отрекшегося от Бога. Тем удивительнее было то, что во второй половине двадцатого столетия кто-то взялся строить эту церквушку, да еще и на самом отшибе. Какое-то время там даже проводили какие-то собрания, но лавочку быстро прикрыли. Впрочем, всем было все равно.

Но шпиль церкви словно в немом укоре все еще возвышался над городом.

Каждый день она, держась за мраморные перила балкона, пристально вглядывалась в это странное и прекрасное сооружение. Ей нравилось наблюдать, как витражи из цветного стекла окрашиваются цветом артериальной крови, когда умиравшие солнечные лучи пронзали их тонкую структуру. Иногда, когда она особенно долго не сводила глаз с этого притягательного зрелища, ее начинало неудержимо тянуть внутрь. Тогда ей казалось, что какой-то неведомый дух, какой-то незримый хранитель церкви смотрит на нее сквозь кровавые лучи, и взор его гипнотизирует и манит. И всегда она поддавалась этому беспокойному ощущению, хотя наперед знала, что не найдет там ни единой души – ни живой, ни мертвой.

Ей было известно, как пробраться внутрь бесшумно и незаметно. В очередной раз она проходила вдоль двух рядов низких скамеек орехового дерева, покрытых толстым слоем пыли. Их разделял узкий проход, ведущий к алтарю с серебряным двухметровым распятием и толстыми красными свечами в маленьких стаканах из черного стекла. Она не знала, кто зажигает и меняет свечи. В часы своего бодрствования она никогда не видела, чтобы кто-нибудь входил или выходил отсюда. Эта загадка казалась лишь малой частью того мрака, что окутывал эти угрюмые стены.

Она садилась напротив алтаря и долго смотрела на искаженное агонией лицо распятого Спасителя. Потом переводила взгляд на резной постамент справа, где находилась икона, запечатлевшая Его Мать. Так рисовали святых во времена раннего Средневековья – Дева Мария с узким строгим лицом в одежде темно-багровых тонов выглядела изнуренной и мрачной.

Когда она вглядывалась в скорбные лики Иисуса и Пречистой Девы, казалось, они вот-вот заговорят с ней, и ей делалось радостно и жутко. Ощущение становилось нестерпимым, и она отводила взгляд, который начинал блуждать, стараясь ни на чем больше не останавливаться.

Стены и потолок церкви украшали многочисленные фрески, навеянные средневековым пониманием религии. Они представляли собой изображения грешников, мучимых в аду чертями; демонов, толкающих людей на нечестивые дела; святых, карающих согрешивших. Лишь мраморные статуи серафимов слева от алтаря и несколько фресок, изображающих златокудрых ангелов с отрешенно-прекрасными лицами, смягчали декорации этого странного приюта для тех, кто все еще не потерял веру в Создателя.

Каждый раз со стыдливой улыбкой она удивлялась тому, что угнетающее впечатление, которое внутреннее убранство церкви неминуемо должно было производить на любую, еще не успевшую очерстветь, душу, не чуждо и ей. И вместе с тем охватывала ее досада, что она снова не удержалась, снова поддалась этому манящему зову, который исходил из глубин церкви, снова пришла сюда с какой-то смутной, неясной ей самой надеждой. Надеждой на что? На спасение? На отпущение грехов? На разгадку какой-то древней тайны? Она и сама не знала. И, видимо, не узнает никогда.

К горлу снова подкатывал холодный комок разочарования и горечи, и она спешила прочь, обещая себе больше никогда сюда не возвращаться. Но все повторялось снова – через день, неделю, месяц…

А пока она шагала по улицам Мертвого квартала, быстро преодолевая сумбурное сплетение перекрестков и закоулков, где, отвергая всякую симметрию, неуклюже гнездились серые кирпичные дома. Асфальтированные дороги были здесь не столь часто встречающимся явлением, как в центре города, поэтому переулки были испещрены грязными канавами и лужами. Почти все заборы, ограждения и гаражи покрывали граффити, буйные краски которых яркими пятнами разбавляли тусклую монотонность зданий. Каждый рисунок, каждый узор, каждую букву она знала наизусть. Сотни раз она проходила мимо. Путь ее лежал всегда в одно место.

Она останавливалась перед высоким зданием красного кирпича, бывшим когда-то ткацкой фабрикой. Теперь это был ночной клуб под названием «Серебро и метал», где собиралась местная молодежь. Она оставалась здесь, пока смутный мглистый рассвет не начинал брезжить над горизонтом. И тогда она спешила домой, как самый обычный человек, который, прогуляв всю ночь, утром неизбежно стремится в свою теплую мягкую постель. Домой… Каждый раз, мысленно произнося это слово, она улыбалась. И страшно, и приятно было ей от того, что она дожила до момента, когда обзавелась местом, которое она вправе так называть. И даже если когда-нибудь она покинет его, то будет знать, что есть где-то на свете ее дом, в котором находится все то, что стало ей дорого, – пурпурные закаты, заброшенная церковь, странный ночной клуб и прекрасный Лиловый особняк в Переулке Ангелов.

Кристиан

«… книги не только способны поведать занимательные истории, но и позволяют отвлечься от терзающей душу боли, вызванной несбыточностью желаний и мечтаний».

Э. Райс «Час ведьмовства»

Он просыпался, когда на город спускались сумерки, окрашивая линию горизонта в кроваво-красные тона. Кристиан Бреттауэр не любил сумерки. Он любил только ночь. Когда последние солнечные лучи истекали кровью и прозрачно-сиреневая мгла окутывала вечно неспящий город, он впадал в тревожное состояние, сопровождавшееся головокружением и слабостью во всем теле. Оно длилось ровно до наступления ночи, которая сменяла душную фиолетовую мглу, образованную пасмурной дымкой и испарениями близлежащей промзоны. Ночь давала ему силы, второе дыхание, вдохновение. Густым слоем своей манящей чернильности она закрашивала тоскливую серость Мертвого квартала. Так приятно было открыть окно и полной грудью вдохнуть свежий воздух, очищенный ветром от миазмов окраины Пурпурного Города.

Только ночью для Кристиана начиналась настоящая жизнь, свободная от условностей слепящего света дня. И средоточием этой жизни был клуб «Серебро и метал», обитель юных душ Мертвого квартала: готов, панков, металлистов – неформалов всех мастей. Искусственная мрачность, игра со смертью были единственно возможным путем для этих детей ночи, выросших среди тусклого бетона, заброшенных заводов и вечно серого неба, которое лишь на закате окрашивалось ярко-алыми полосами. Из серых будней, наполненных скучными обязанностями и заботами, они совершали побег в эфемерное царство готических иллюзий. И тем самым спасали себя и свои ранимые души от пошлого мещанского быта, который грозил их изуродовать. Только так, скрываясь от суровой действительности, они могли жить, а не существовать. Их выбеленные лица с густо подведенными черным глазами, их серебряные и металлические украшения, их пирсинг и татуировки позволяли им замаскировать свою подлинную сущность и в то же время выразить себя.

За последние несколько лет Кристиан стал завсегдатаем «Серебра и метала». Ночная жизнь все больше и больше заманивала его в свои сети. Однако он не принадлежал к числу тех, кого называют совами и сонями. Днем Кристиан любил гулять по городу, наслаждаясь его красотами. Он не понимал тех, кто добровольно заточал себя в Мертвом квартале, словно центр Пурпурного Города был слишком хорош для них, слишком чист и красив, чтобы они запятнали его своим присутствием. Кристиан несколько раз побывал в каждом из музеев, любил ходить в кино, прогуливаться в скверах и кататься на каруселях в парке аттракционов. Особый интерес для него представляла главная площадь, где расположились несколько книжных лавок.

Чтение было одной из главных страстей Криса. Его удивляло, что мало кто из обитателей периферии Пурпурного Города, достигших среднего возраста, читал книги. Эти странные люди отдавали предпочтение телевизору, который на блюдечке преподносил им общественное мнение и массовую поп-культуру. Еще несколько лет назад транслируемые по телевизору фильмы и передачи начали казаться юноше нелепыми и смешными, и он совсем перестал его смотреть.

Незатейливый досуг жителей Мертвого квартала Кристиан считал следствием незатейливого уклада их жизни. Он видел, что люди здесь живут только обыденными делами. Конечно, это не относилось к молодежи, тусовавшейся в «Серебре и метале». Вряд ли можно назвать обыденными делами прогулки по кладбищу или рок-концерты. А вот жители постарше совершенно его разочаровали. Больше всего он боялся стать такими же, как они. Ведь когда-то эти люди тоже гуляли ночами напролет, слушали рок-музыку, влюблялись. Как смогли они превратиться в тех угрюмых мещан, которыми кишела окраина? Все сильнее и сильнее росло в нем осознание того, о чем почему-то не задумывались его сверстники, – люди старше двадцати пяти лет, населявшие Мертвый квартал, были пустыми и поверхностными.

Он понял, что с ними у него нет ничего общего. Огромная пропасть разделяла его и окружающее общество, и у него не было никакого желания преодолевать ее, чтобы оказаться на той стороне. Если бы не пара верных друзей, музыка, фильмы и книги, он должен был бы почувствовать всепоглощающее одиночество, которое, впрочем, иногда прорывалось сквозь пеструю вереницу его занятий. Но интересы и общение с такими же неформалами, как и он, развивали кругозор, подпитывали и обогащали его душу. Именно отсутствие духовной жизни, отсутствие работы мысли, неумение развивать свой внутренний мир, существование, обращенное только на бытовую сферу жизни, такое практично-мещанское прозябание он ставил в вину обществу. Когда он делился своими наблюдениями с друзьями, они, удивляясь категоричности его суждений, говорили, что Мертвый квартал ничуть не хуже любой другой окраины любого другого города. Он думал, что, может, так оно и есть, но он-то жил именно здесь, и до других окраин других городов ему не было дела.

Он осознавал, насколько удивителен и прекрасен мир, и хотел путешествовать. Ему было мало красот Пурпурного Города, чтобы удовлетворить росшую с каждым днем жажду новых впечатлений. Уже давно он буквально задыхался в Мертвом квартале, и спасали его только увлечения, помогавшие забыть обо всем на свете.

В их числе было кино. Его любимыми жанрами были хорроры и мистические триллеры. Особенно Кристиану нравились фильмы про вампиров. После того, как в одиннадцать лет он посмотрел «Интервью с вампиром», в нем проснулся жгучий интерес к этим существам. С тех пор он смотрел все подряд фильмы о кровососах и читал о них все, что попадалось под руку, – будь то статья в газете или «Дракула» Брэма Стокера. Он смотрел и пересматривал свои любимые «Ван Хельсинг», «Блейд», «Другой мир», «От заката до рассвета». Впервые он увидел эти фильмы еще на пиратских дисках. В то время он жил далеко от Пурпурного Города и чувствовал себя изгоем среди сверстников, предпочитавших боевики, и сверстниц, которые были без ума от всяческих мелодраматических сериалов.

Теперь он не был так одинок, как в ту пору пиратских дисков. С друзьями его связывало осознание их обособленности от мира обывателей. До них давно дошло, что они живут в особой атмосфере, что они на стороне меньшинства, что их фильмы и музыка, их представления о красоте и эстетике далеки от обыденных. До Кристиана это дошло еще в подростковом возрасте, когда по английскому языку в качестве домашнего чтения он начал читать Эдгара Аллана По, и среди выписанных им в словарную тетрадь слов преобладали такие, как «гроб», «саван», «склеп», «похороны», «ужасный», «таинственный» и так далее. С тех пор По стал одним из любимых писателей Кристиана; он прочитал большую часть произведений американского мистика и знал, что обязательно прочтет остальное. Его друзья были не охотники до книг, и он часто пересказывал им прочитанное, а они внимательно слушали. Они говорили, что, когда он рассказывает, им кажется, будто они смотрят кино, а кино смотреть они любили. Он знал много историй про вампиров, и частенько на вечеринках собравшиеся, выпив пива или вина, просили его рассказать их.

Тушили свет, зажигали свечи, присутствовавшие кругом садились в центре комнаты. Прихватив бутылки со спиртным и сигареты, они удобно располагались в позе лотоса, и Кристиан начинал свои рассказы. Он всегда хорошо учился, был довольно эрудированным и обладал богатой фантазией, а потому часто присовокуплял от себя многие детали и повороты сюжета, а его друзья слушали эти истории, затаив дух. В такие моменты он испытывал какое-то странное чувство – это не было превосходством или самолюбованием; он просто понимал, что делает что-то хорошее для людей, не только развлекая их, а уводя в мир волшебства и магии, подальше от жалкой повседневности и рутины. В этих историях было то, чего ему так не хватало в реальности, – приключения, интересные персонажи, обладавшие сверхспособностями, любовь.

Так протекала его жизнь, то наполненная одиноким созерцанием, то хлещущая через край пьяным весельем, и Кристиан, чувствуя, что так и должен жить неформал, в принципе был ею доволен. Доволен, но не счастлив. Он томился по счастью, не зная, как его достичь и где его искать, и каждый день, просыпаясь, все ждал чего-то – чего-то запредельного, экстраординарного, что раскрасит жизнь яркими красками и навсегда изгонит тоску и одиночество из сердца.

Праздник

«… душа человеческая служит тайным кладезем первобытных воспоминаний и неосознанных желаний. Разум каждого человека – это тот самый Сад Зла… в котором все существа то поднимаются, то падают снова, в котором поются гимны множеству воображаемых вещей, а после те же самые вещи подвергаются проклятию и перестают быть предметом поклонения».

Э. Райс «Вампир Лестат»

Анж ждал гостей. Он позвал к себе своих друзей Тэйна и Кристиана. Тэйн жил по соседству и был его лучшим другом с детства. С Крисом же они познакомились пять лет назад, спустя несколько месяцев после его переезда в Пурпурный Город. Они с Тэйном были старше его на год, и «Серебро и метал» уже манил их своей мистической атмосферой. Иногда им удавалось скрыться от зоркого родительского ока и пробраться в запретные недра клуба. Однажды они здорово напились там, и Тэйн нечаянно толкнул проходящего мимо Кристиана. Несмотря на то, что он был здесь новичком, а ребят было двое, парень решился потребовать извинений, на что Тэйн снова толкнул его, на этот раз намеренно. Завязалась драка, и Анжу с трудом удалось разнять их. Осматривая потери, Тэйн посетовал, что Кристиан оборвал ему новую цепочку с висевшим на ней серебряным черепом – символом клуба. Заметив заинтересованный взгляд Криса, Анж спросил:

– Ты здесь в первый раз?

Кристиан всегда считал, что обманывать ниже его достоинства, и ответил утвердительно. Это признание удивило друзей – Крис выглядел завсегдатаем подобных местечек. Они к тому времени уже год как считали себя готами. Глядя на Кристиана, невозможно было усомниться в том, что он принадлежит к той же субкультуре.

Остаток ночи ребята провели у Анжа. Они распили бутылку припрятанного Тэйном для таких ночных бдений портвейна и время пролетело незаметно за рассказами о себе, о том, как каждый среди множества субкультур выбрал готику, о любимых группах и фильмах, о своих семьях и знакомых – обо всем, что их волновало и интересовало.

С тех пор они стали не разлей вода. Крис настолько влился в эту маленькую компанию, что у Анжа и Тэйна было ощущение, что их с самого начала было трое. Его пристрастия к тяжелой музыке и готическому стилю в одежде совпадали со вкусами ребят, но таких неформалов было полно в Мертвом квартале. Скорее, он привлекал их своим уверенным спокойствием, проницательным умом, начитанностью и неистребимой жаждой приключений. Одного взгляда его ясных глаз, одного прикосновения его прохладных пальцев, одного его присутствия хватало порой для того, чтобы усмирить излишнюю эмоциональность Анжа и упрямую горячность Тэйна. Когда он был рядом, их словно овевал легкий морской ветерок, приносящий спокойствие и умиротворение. Кристиан же полюбил своих новых друзей за сохранившуюся в них детскую непосредственность, простоту и легкость в общении и готовность поддерживать все его начинания. Он был мозговым центром их троицы, что нисколько не обижало Тэйна и Анжа, – они признавали его превосходство, потому что Кристиан никогда им не пользовался.

Для всех троих их дружба была самым ценным, что было в жизни, и они действительно дорожили ею. И вот сегодня прошло ровно пять лет с тех пор, как Тэйн и Анж познакомились с Крисом Бреттауэром. Друзья всегда проводили этот день вместе.

Анжу особенно запомнилась их годовщина. Они собрались на Поле невинности – заброшенном кладбище за Переулком Ангелов. Тэйн притащил бутылку красного вина, украденную из родительского бара, а Анж – высокий металлический кубок с витиеватыми ручками. Анж налил в кубок вино, а Кристиан достал принесенную с собой иголку и проткнул ею указательный палец. Он поднес его к кубку, и кровь закапала в вино. То же самое проделали Тэйн и Анж, после чего Анж слегка взболтал напиток. Они по очереди произносили заранее придуманную Крисом клятву в вечной дружбе, в вечном следовании по темному пути готики, а также в том, что, где бы они ни были, они будут проводить этот день вместе. После произнесения клятвы каждый отпил несколько глотков вина. Они свято верили, что теперь, когда внутри каждого из них есть частица другого, они больше, чем друзья, они стали братьями по крови и по духу.

Анжа охватила ностальгия по той ночи, и он решил, что в этот раз должно быть не хуже. Он занавесил окно взятой напрокат из родительского шкафа черной шелковой простыней, на пол постелил добытый оттуда же пододеяльник, а на письменный стол, который послужит баром, – наволочки из того же комплекта. Бутылки перемежались с толстыми скрученными спиралью и гладкими свечками в черных кованых подсвечниках, которые сделал для него дядя Криса на прошлый День рождения. Оставшиеся свечи Анж поставил в хранившиеся в родительском серванте тонкие фужеры для шампанского и пузатые бокалы для вина. Все это дополняли два найденных им в свое время птичьих черепа со свечами, горевшими внутри, керамическая ваза с засушенным букетом красных роз, теперь ставших почти черными, и красивые безделушки, некогда купленные им в одном из рок-магазинов города, – пепельница в виде гроба и небольшое квадратное зеркало в искусно сделанной оправе из металлических летучих мышей-вампиров. Развешанные по всей комнате плакаты рок-групп и распечатанные на принтере фотографии крестов и кладбищ, фанатом которых был Анж, гармонировали с созданной в комнате атмосферой.