- -
- 100%
- +
Анж посмотрел в зеркало, любуясь своими макияжем и прической. Сегодня он старался как никогда. На свои светло-русые вьющиеся волосы до плеч он нанес побольше геля, почти распрямив их. Черным карандашом он тщательно обвел свои серо-голубые глаза с пушистыми золотистыми ресницами, а толстый слой грима, которым он намазал даже губы, сделал его кожу матово-белой. Он был доволен результатом – из угловатого парня с по-детски округлыми щеками, губами бантиком и по-девичьи томным взглядом он превратился в холодного неприступного молодого человека, этакого готичного Пьеро.
К пяти часам вечера пришли его гости. Первым был Тэйн, который по контрасту с Анжем больше напоминал Арлекина. Он красил свои короткие волосы с выбритыми висками в зеленый цвет и никогда не выходил из дома без подобия мини-ирокеза на макушке. Золотистые миндалевидные глаза и смуглая кожа придавали его заостренным чертам слегка жесткое выражение. Если Кристиан был любителем пирсинга, то Тэйн специализировался на татуировках. Он очень любил майки без рукавов, демонстрировавшие во всей красе его руки со множеством крестов, черепов и латинских надписей. Анж любовался как татуированным телом Тэйна, так и пропирсованными частями тела Криса, но сам был лишен возможности сделать с собой подобное – после нескольких неудачных попыток он понял, что его кожа практически не способна к регенерации.
Чуть позже пришел Кристиан. Как обычно, он выглядел моложе своих девятнадцати лет. Макияж и прическа делали его вечным подростком. Он накладывал на лицо грим, подводил карандашом глаза, тщательно растушевывая линию у нижнего века, чтобы макияж казался чем-то вроде естественных теней под глазами; намеренно спутывал и тормошил копну черных густых волос длинной до плеч.
Друзья расселись на полу у стола с бутылками, Анж включил музыку, и праздник начался. Они пили, разговаривали, шутили и смеялись. После двух бутылок вина и нескольких литров пива ребята захмелели и пребывали в расслабленно-блаженном расположении духа. В комнате уютно потрескивали свечи, разгоняя сгущавшиеся за окном сумерки. В их свете мерцали запотевшие бутылки и стаканы с недопитым вином. Сигаретный дым дурманил голову. Голоса друзей становились все тише, почти переходили в шепот, словно они боялись разрушить хрупкую волшебную атмосферу, созданную их душевной близостью, надвигавшейся темнотой и алкогольными парами. По венам разливалась эйфория, и, казалось, ничто не смогло бы нарушить спокойствие их уединенного вечера.
Одолеваемый привычной в это время суток слабостью, Кристиан лег на пол и свернулся калачиком. Прикрыв глаза, он смотрел на пламя свечи, едва прислушиваясь к разговору Тэйна и Анжа. Свеча целиком завладела его вниманием. Огонь гипнотизировал Кристиана, погружая в полудрему, и в то же время он не мог оторвать от него взгляда. Постепенно ему стало мерещиться, будто пламя раздувается, увеличивается, заполняет собой свободное пространство, поглощая его. Только горело оно уже не в комнате Анжа, а где-то еще – в полутемном помещении, заставленном деревянными скамьями. Потом оно вырвалось наружу и стало быстро охватывать здания. Кристиан узнал дома Мертвого квартала, особняки Переулка Ангелов, старинные здания центра города. При виде этой разрушительной стихии, словно гигантским языком слизывавшей все на своем пути и жадно заглатывавшей, его охватил всепоглощающий ужас. Страх и беспомощность перед могучей неуправляемой силой овладели им настолько, что парень лишился чувств…
Очнулся он в помещении, где два ряда низких скамеек образовывали узкий проход. Однако теперь оно не горело, и не было видно никаких следов огня или разрушения. Сквозь царивший кругом полумрак с трудом удавалось разглядеть окружавшую обстановку. Кристиан был уверен в одном – он здесь впервые. Цветные витражи, потолок и стены, расписанные причудливыми фресками, множество свечей, расставленных полукругом там, где заканчивался проход, – все это было ему незнакомо, и вместе с тем его томило какое-то тревожное и манящее ощущение близости с этим местом. Возможно, он читал о нем или где-то слышал. Казалось, он всю жизнь мечтал побывать здесь, чтобы своими глазами увидеть образы, которые давно жили в глубине души, нарисованные его воображением и запечатленные сердцем.
Стараясь привыкнуть к полутьме, он не спеша шел по проходу, любуясь завораживающим зрелищем лунного света, льющегося сквозь красно-синее стекло витражей. Полная луна, напоминавшая мягкий круг сыра, лениво заглядывала в окно, и неверный свет ее заставлял стекла витражей поблескивать и переливаться. Зловеще смотрели лица с фресок, освещенные тонкой паутиной обманчивого света.
Кристиан ускорил шаг и только теперь заметил, что на первой скамье кто-то сидит. Это была девушка. Лица ее он не видел. Его закрывали густые пепельно-русые волосы. Казалось, незнакомка не слышит его приближения. Все в ее фигуре, закутанной в какое-то темное одеяние, хранило черты странной неподвижности и оцепенения. Она была, словно статуя, словно один из тех мраморных ангелов, которых теперь только он разглядел в левом углу помещения.
Страх перед этим казавшимся неземным существом охватил его душу. Но он знал, что уже не может повернуть назад. Что-то притягивало его к сидящей на скамье фигуре. Ему хотелось взять ее за плечи и отбросить волосы с лица. Но он не решился на такую дерзость. Словно в полусне, движимый какой-то неведомой силой, он подошел к незнакомке и опустился перед ней на колени. Она подняла низко опущенную голову, и взгляды их встретились.
С отчаянием и диким восторгом смотрел он на ошеломительно прекрасное бледное, как мрамор, лицо, каждую черточку которого знал в совершенстве. И не потому, что в темноте ему удавалось хорошенько рассмотреть его, а потому, что оно ему постоянно снилось. И уже тогда, в своих снах, он знал, что это не человек. Наш мир не мог породить столь неземное совершенство, идеал не мог принадлежать реальности плоти и крови. Лишь небеса способны были произвести на свет эту ангелоподобную красоту, в которой, однако, чувствительная душа Кристиана сразу уловила примесь темного начала.
Его затопил ужас от близости внеземного существа. Он сидел не в силах пошевелиться, словно пригвожденный к полу взглядом бездонных глаз. Выражение лица незнакомки, однако, не было злобным или угрожающим. Его даже можно было принять за человеческое. Но инфернальную сущность выдавали глаза, похожие на таявшие в тепле льдинки, брошенные в стакан с абсентом. Казалось, их пронзительный взгляд не находил в этом помещении ничего, достойного внимания, и в то же время Крис почувствовал, что эти изумительные, сияющие молодой зеленью, глаза заглядывали ему прямо в душу.
Время для него застыло, хотя внутренний голос, затаившийся в клочке сознания, уцелевшем от этого дьявольского наваждения, шептал, что прошло всего несколько мгновений. Вселенский ужас не позволял ни моргнуть, ни перевести дыхание. Он был точно одурманен – реальность перестала существовать, и весь мир сузился до размеров небольшого помещения, где находилось существо с глазами, в глубине которых был заключен не только смысл всей его жизни, но и смысл всего существовавшего на земле.
Это могло бы продолжаться бесконечно, но внезапно лунный свет стал меркнуть. Кристиан вздрогнул и поднял голову. В витраже он увидел, как луна с неестественной скоростью закатывается за гигантскую черную тучу, которая, будто зловещий великан, с каждой секундой все сильнее разрастается на горизонте. В следующий миг из нее показалась переливавшаяся серебром зазубрина молнии, которая, словно когтями, вспорола мягкую плоть темного неба. Раздался оглушительный раскат грома, который показался Кристиану грозным предупреждением тех бедствий, которые будут следствием этой роковой встречи с ангелоподобным Люцифером, принявшим женский облик, и сердце его сжалось от еще большего ужаса. Чувствуя, что страх стремительной волной размывает эту и без того эфемерную реальность, Кристиан, не в силах отказать себе в этом, в последний раз заглянул в глаза девушки, и ему показалось, что он прочитал в них одно-единственное слово. И слово это было самым прекрасным и завораживающим звуком, который он слышал в своей жизни. Как зачарованный, повторил он благоговейно, словно кающийся имя Господа:
– Кристабель, – и снова лишился чувств.
Глава 4
Кристабель
«… людей часто неотвратимо тянет к тому, чего они боятся».
Э. Райс «Мэйферские ведьмы»
Войдя в тот осенний вечер в клуб «Серебро и метал», она сразу ощутила непонятную тревогу. На улице она не заметила ничего подозрительного. Разбавляя темные пласты ночи, там витала мрачная атмосфера, свойственная заброшенным заводам. Привычно наполняла она город духом восторженной безысходности и утешительной обреченности.
На приходящих сюда впервые переулок, в котором находился клуб, и его здание производили угнетающее впечатление. Узкая улочка, которая была образована стоявшими друг напротив друга строениями заброшенной фабрики с возвышавшимися над ними бетонными трубами, заканчивалась тупиком в виде глухой высокой стены. Раньше она служила для того, чтобы сюда не забрели посторонние. Впрочем, ее предназначение сохранилось. Главный вход был открыт для всех, но не каждый, миновав ворота и оказавшись на узкой асфальтированной дорожке между зданий из красно-коричневого кирпича, словно покрытых запекшейся кровью, мог решиться зайти внутрь. Они нависали над переулком, подавляя своим мрачным заброшенным видом. В последнем из них, с правой стороны, и находился клуб.
Внутри это было довольно просторное помещение с такими же бурыми кирпичными стенами, что и снаружи, толстыми квадратными колоннами, высокими потолками, темными туалетами и огромным деревянным баром, расположенным по правую руку от входа. Стену над баром украшал огромный череп, нарисованный серебристой и черной красками. Напротив входа находилась низкая широкая сцена, которую освещали два тусклых прожектора.
Никогда она не видела более темного клуба, чем этот, и этим-то он ей и нравился. Здесь она чувствовала себя в своей стихии. Расплывчатый полумрак не мешал каждый раз представать перед избранными посетителями во всей красе – скорее, наоборот. Так произошло и сегодня. Но было здесь и что-то еще – какое-то странное, непривычное чувство: смесь страха и надежды, тревоги и любопытства, смертельного ужаса и дикого восторга.
Здешние посетители сплошь и рядом были довольно эмоциональными созданиями, и ей нравилось улавливать исходившие от них переживания, отделять одно от другого и пристально всматриваться в каждое. Она, неспособная к глубоким чувствам, любовалась чужими; вбирала их в себя, словно купалась в очищающих водах, исторгаемых человеческими душами. Она привыкла к разнообразию сильных эмоций, скапливавшихся в этом месте. Но сегодня краем сознания отметила, что это чересчур даже для «Серебра и метала». Где-то в его недрах словно кипел котел, наполненный горячими, страстными, пожиравшими душу чувствами. Тревожило то, что она не могла уловить источник этих эмоций. А неизвестность часто означала опасность.
Но она отогнала от себя эти мысли. Не престало ей чего-то бояться. Она в гуще человеческой толпы, а по ее опыту это самое безопасное место на свете. Особенно если толпа эта находилась в клубе, где собирались неформалы всех мастей. Она знала, что здесь, в «Серебре и метале», ее принимали за свою. Но в то же время чувствовали, что она не такая, как они. Свою роль играло то, что она жила в Переулке Ангелов, а не в Мертвом квартале, как большинство завсегдатаев клуба. Этот факт делал ее в их глазах загадочным существом, снизошедшим к ним из сказочных чертогов роскоши. Немаловажным было и то, что ни с кем из них она не водила близкого знакомства, и это придавало ей еще большей таинственности. Но самое главное – большинство этих детей ночи инстинктивно угадывали то, чего никогда не уловили бы их родители или сверстники, предпочитавшие другой образ жизни. Они чувствовали исходившую от нее дымку смерти, которую сами искусственно нагнетали, одеваясь в черное и гуляя по кладбищам.
При желании она могла бы сделать так, чтобы от нее повеяло смертельным холодом, но она не хотела их пугать. Она ощущала свою общность с ними и знала, что это подлинное родство, а не мимикрия. Она была такой всегда. Задолго до того, как появилась готическая субкультура, она носила черное, производя на людей декадентское впечатление. Она выбирала темное не для того, чтобы ее приняли за свою, а потому, что ей нравился этот цвет. Она носила корсеты и кружевные юбки не с целью кого-нибудь соблазнить, а потому, что это был давно избранный ею стиль одежды. Она вела себя дерзко, и легкая усмешка редко сходила с ее губ не потому, что она хотела привлечь к себе внимание, а потому, что по-другому не умела. Она пила кровь не потому, что ей хотелось попробовать чего-то экзотического, а потому, что без нее она бы умерла.
Она – Кристабель. Она – вампир.
И какой бы острой ни была проницательность молодых людей, проводивших здесь вечера, она всегда держала ситуацию под контролем. Это позволяло ей быть уверенной в том, что догадки о ее истинной природе спрятаны глубоко в их подсознании. Даже самим себе они никогда не признаются в том, кто она на самом деле. Так уж устроен человек – и самые ярые любители темной стороны жизни, самые вдохновенные поклонники смерти, столкнувшись с нею лицом к лицу, сразу забывают о том, что читали в своих книжках, и предпочитают думать и представлять себе что угодно, кроме правды.
Без зазрения совести она пользовалась этой человеческой особенностью так же, как и другими уловками, чтобы имитировать живое существо. И она не могла найти лучшего места, чем «Серебро и метал» для утоления своих потребностей. Здесь это не требовало больших усилий.
Ее внешность не вызывала тут никаких подозрений. В этом специфическом окружении бледность никому не бросалась в глаза – все думали, что она, как и остальные, пользовалась гримом и пудрой.
Ее зеленые глаза, напоминавшие жидкие изумруды и светившиеся в темноте, как у кошки, все считали линзами. Местная молодежь очень любила этот атрибут неформального имиджа.
Ее холодная кожа… Здесь на помощь ей приходили иллюзии. Она могла создавать иллюзию всего, чего угодно, – теплых рук, горячих губ, бившегося сердца… Ее любимым трюком было создание иллюзии невидимости. Это требовало самых больших усилий, огромной концентрации силы воли, но эффект того стоил. Иногда она позволяла себе маленькое развлечение, внезапно появляясь перед тем, кого выбрала своей сегодняшней жертвой. Соблазнение, прелюдия были для нее не менее важной и приятной частью, чем непосредственно то, ради чего все затевалось.
Кроме того, эта способность была необходима ей, как воздух, для того, чтобы постоянно посещать клуб, выбирать там жертв и не вызывать никаких подозрений. Никто никогда не видел, когда она приходила и когда и с кем уходила. Свое присутствие в «Серебре и метале» она открывала лишь малой части находившихся там людей – преимущественно тем, кто был в небольшом радиусе от выбранной заранее жертвы. Большинство же видело лишь призрачную дымку, от которой веяло холодом, и принимало ее за блик от прожектора.
Однако самая главная ее предосторожность состояла в том, что она не убивала людей. Иногда она спрашивала себя, почему нет. Потому что не позволяли моральные нормы и душевные качества? Потому, что в убийствах не было необходимости? Или потому, что это было довольно опасно для нее самой? На эти вопросы у нее не было ответа…
Она всегда знала, что может насытиться небольшим количеством крови жертвы. Сначала необходимо было создать иллюзию отсутствия боли при укусе. Жертве казалось, что ее страстно целуют, она расслаблялась и полностью отдавала себя во власть новой знакомой. В этот момент Кристабель была владычицей чужой жизни, и соблазн дойти до конца всегда был слишком велик.
Пульсирующая под языком вена, словно колдовскими чарами, держала ее рот сомкнутым и не давала разжать губы. Кровь букетом алых роз распускалась где-то внутри. Она смаковала ее и облизывалась, держала на языке и жадно глотала, и чем больше крови струилось вниз по языку, тем больше букетов роз в ней расцветало. Она закрывала глаза, и перед ними проносилась вереница образов из воспоминаний жертвы – воспоминаний самых острых, самых сладких, самых неизгладимых – тех, что хранила кровь; и, отдавая ее, жертва делилась с ней самым сокровенным, что ей удалось пережить за свою короткую жизнь. Кристабель могла бы бесконечно смотреть и впитывать в себя эти картинки. Но каждый раз в нужный момент она заставляла себя остановиться. Неимоверным усилием воли прерывала она испытываемое ею наслаждение, когда кровь расплавленной медью струилась по ее внутренностям, согревая и делая счастливой.
Давным-давно она поняла, что несколько глотков крови влюбленных в нее юношей равнялись десяткам почти досуха выпитых жертв, которые не испытывали к ней ничего, кроме страха и отвращения. Негативные эмоции так же разжижали кровь, как ее насыщала любовь. Кровь бродяг она пила, как воду, почти не чувствуя удовольствия и вкуса; она только дразнила, но не насыщала. Кровь же юных жертв была квинтэссенцией их жизни, их надломленных душ, их пылких сердец, пропитанных восторгом и обожанием.
Многое зависело от настроения. Иногда она делала несколько глотков и останавливалась. Она чувствовала, что представление на сегодня окончено. Временами же она пила до головокружения. В такие моменты она как никогда отчетливо понимала, что может выпить всю кровь, заключенную о хрупком человеческом теле, что ей не составит никакого труда оставить от него только бесполезную оболочку. И чаще всего такая дикая жажда просыпалась в ней после посещения церкви. В очередной раз испытав разочарование и не утолив своего страстного томления, она вновь хотела почувствовать себя всесильной королевой Пурпурного Города, повелительницей жизни и смерти. Ей нужно было отыграться на ни в чем не повинном существе. И чем больше крови она выпивала, тем более могущественной и неодолимой себя чувствовала. Но в последний момент по спине пробегал резкий холодок, и все ее существо охватывало дурное предчувствие. Еще не совершив преступление, она уже испытывала горечь раскаяния. И мысль о том, что это чувство больше никогда ее не покинет, заставляла в ужасе отшатнуться от жертвы.
Наутро ее ночные спутники чувствовали головную боль разной степени тяжести – в зависимости от того, какое настроение у нее было вчера, – а также саднящее покалывание в шее, но она знала, что они списывали эти неприятные ощущения на похмелье и страстные поцелуи, подаренные таинственной незнакомкой. Многие из них после проведенного вместе вечера влюблялись в нее еще сильнее. Если вдруг впоследствии она случайно попадала в поле их видимости и ловила на себе восторженно-просительный взгляд, она создавала иллюзию исходившей от нее угрозы, и они не решались подойти к ней. Всем им она внушала, что встреча с ней должна держаться в строжайшей тайне, и никто не мог преодолеть силу ее воли. Постепенно приключение стиралось из их памяти и становилось призрачной дымкой, каковой была она сама. Она никогда не была ни с кем больше одного раза. Это было бы опасно для здоровья и самой жизни ее жертв, а значит, грозило ей разоблачением. Да и хрупкую юношескую психику она не хотел подвергать такому удару, как безответная влюбленность.
Разумеется, никто из них не превращался в вампира. То были лишь раскрученные Голливудом байки; так же, как и якобы способности летать, лазать по совершенно гладким стенам и потолку, превращаться в летучую мышь, туман и в других животных и субстанции. Все ее таланты, даже умение делаться невидимой, были, скорее, психологического, а не физиологического характера. Она умела очаровывать, читать мысли и создавать иллюзии, но ведь некоторые люди тоже умеют все это. Кто знает, останься она человеком, она, быть может, также обладала бы этими умениями, но, возможно, в меньшей степени. Люди используют такие способности только для забавы, время от времени; она же пользовалась ими каждую ночь, чтобы получить то, без чего не могла продлить свое существование. Когда речь идет о жизни и смерти, приходится оттачивать свое мастерство до механического навыка, ведь цена слишком высока. Только так можно было выжить.
К тому же дар этот действовал не на всех одинаково. Те, кто обладал сильной волей и твердостью характера, не сразу позволяли прочесть свои мысли или окружить себя иллюзиями. Многое зависело и от возраста жертвы. Подростки больше, чем взрослые, подвержены любому влиянию, они более открыты и недисциплинированны. Расслабляющая атмосфера клуба и хорошая порция выпивки делали свое дело. Выпивка никогда не вредила и ей самой. Она могла пить не только кровь. Она могла есть. Все, что угодно, – даже чеснок! Святая вода, распятия и серебро были из той же оперы небылиц, распространяемых литературой и киноиндустрией. Они заставляли ее усмехаться и повторять про себя:
– «Выдумки, мой друг. Вульгарные выдумки сумасшедшего ирландца».
Глава 5
Встреча
«Зло парализует нас, пока мы его не распознаем».
Г. Бёлль «Крест без любви»
Кристиан открыл глаза и обнаружил себя на кровати Анжа. К нему склонились перепуганные лица друзей. Как оказалось, он потерял сознание, и они около получаса приводили его в чувство.
– Полчаса? А мне показалось, это длилось несколько минут, – вырвалось у него.
– Что длилось? – удивленно спросил Анж.
Кристиан не стал отпираться и описал друзьям оба своих видения – пожар, охвативший город, и прекрасную незнакомку в странном доме с витражами и свечами.
– Я ее знаю, – едва шевеля губами, заключил свой рассказ Кристиан.
– Что? – в один голос воскликнули Анж и Тэйн.
Ему хотелось кричать, упасть на колени, кататься по полу, но он едва мог пошевелить пальцем – он физически ощущал, что на него навалилось что-то, чего он не в силах вынести. Он молчал и беспомощно смотрел на них. Тэйн подошел к нему вплотную и начал трясти его за плечи.
– Повтори, что ты сейчас сказал, – произнес он, до боли стискивая непривычно горячие запястья Кристиана и пристально глядя ему в глаза.
– Я лучше покажу, – ответил тот голосом обреченного и встал с кровати…
Он шел в сторону «Серебра и метала», игнорируя расспросы друзей, спешивших следом. В глубине души он понимал, что будет лучше, если он попытается вычеркнуть из памяти сегодняшний вечер и больше никогда не переступит порога клуба, потому что случившееся слишком запредельно, слишком ужасающе для человеческой психики. Но он знал, что теперь в любом случае не сможет спать спокойно. Судьба не оставляла ему выбора…
…На следующий день он отказался встать с кровати и пойти в колледж, как дядя ни будил его. Он был уверен, что не поймет ни слова из того, что будут говорить преподаватели. Его мучили головная боль и похмелье. Вчера в клубе, снова увидев незнакомку из своего видения, он напился до беспамятства. Она весь вечер флиртовала с каким-то типом, а ближе к полуночи они оба каким-то незаметным для Криса образом исчезли. Всю ночь он повторял терпеливо слушавшим его Тэйну и Анжу свой рассказ о видении, которое было словно средоточием всех тех снов о ней, которые снились ему в последние пять лет, – с тех пор, как он переехал в Пурпурный Город. И лишь недавно, месяц назад, в день своего рождения, он встретил в клубе девушку из плоти и крови, как две капли воды похожую на неземную фею из его сновидений. Эта встреча и обрадовала, и повергла в шок, и он никому не смел рассказать о ней. Но теперь, после того видения, которое было слишком ярким и правдоподобным, чтобы быть сном; после того, как незнакомка снова предстала ему в своем настоящем облике – не как прекрасная земная девушка, какой он видел ее в клубе, но как неземной ангел его сновидений, хотя это был не сон; – после того, как открыла ему свое имя, он больше не мог держать все это в себе.
Придя домой на рассвете, он грезил ею до полудня, вновь и вновь шепча ее имя. Ни будильник, ни уговоры дяди Адлэя не могли заставить его открыть глаза и расстаться с желанным образом. Наконец, он проснулся сам, томимый каким-то бессознательным побуждением. Оно же заставило его как можно скорее покинуть дом. Он и сам не знал, куда идет и чего ищет; знал лишь, что оставаться в четырех стенах не может, – иначе просто сойдет с ума.
Стоял пасмурный осенний день. Небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, которые время от времени прорезали серебристые трезубцы зловещих молний. Казалось, еще немного и они заденут готический шпиль церкви, который, словно навстречу ненастью, устремился в негодующие небеса. Церковь, четко выделявшаяся на их грязно-сером фоне, будто была покрыта буро-коричневыми пятнами засохшей крови. Угрюмым и мрачным стражем возвышалась она над отринувшим Бога городом, словно радуясь ненастью и предрекая ему новые, более страшные, несчастья.