- -
- 100%
- +
Глава 1
Они опять ссорились! Эля не понимала вообще, как матери удавалось это - без крика, одним ледяным и беспросветным молчанием устроить скандал. Отец сразу чувствовал, что ЭТО начинается, метался из угла в угол, как бедный загнанный кролик, но сделать ничего не мог. Потому что скандала не было. Ругани тоже - была свинцовая туча, которая давила так, что невозможно вздохнуть. И эту тучу мать приносила с собой.
Мать приходила с работы, медленно стаскивала шубку, от шубки пахло хорошим парфюмом и немного табаком. Но Эле всегда приходило в голову, что так пахнет в аду. Шубка оттаивала на вешалке, отсвечивая капельками воды в мутном свете прихожей, а мать, устало присев, стягивала сапоги. Сапоги сползали с трудом, как будто она стягивала кожу со стройных икр. Потом совала суховатые ступни в пушистые тапки и поправляла юбку на красивых коленях - Эля немного завидовала матери - у нее не было такой фигуры. Ноги эти, чуть полноватые - в бабушку, попа... Нет, плечи и грудь у нее были, что надо. Но все равно!
Мать рассеянно смотрела на Элю, мельком, как будто мимо, касалась пальцами ее пушистых, вечно растрепанных волос, шла на кухню. И молчала! Отец шел за ней, как будто пытался что-то сказать, поймать ее, как бабочку в сачок, но она хлестала его своим молчанием, как плетью. И он сжимался под этими ударами, его плечи становились еще сутулее, а впалая грудь еще уже. Эле было до слез жаль отца, но она понимала - мать он раздражает. Раздражает то, что он слабый, что мало зарабатывает, что им сейчас приходится сидеть на одних макаронах, а он ничего с этим ужасом не делает.
- Вер. Ты почему поздно? Десять уже!
Отец говорил тихо и странно дергал головой, как будто что-то клевал. У него недавно появилась эта привычка, он то ли подобострастно кланялся, то ли подтверждал свои слова мелкими кивками. Эля почувствовала, что у нее зажгло внутри, от этого повлажнели глаза, она подошла к отцу, взяла его за руку. У него была влажная и холодная ладонь и она подрагивала.
- Где? Вот здесь!
Мать впервые за последние несколько дней ответила. Она медленно, как-то по змеиному повела коротко стриженной головой, ей странно шла эта мальчишеская стрижка, от нее ее шея казалась незащищенной и нежной, пошла в прихожую, вытащила из под уже подсохшей шубки огромную сумку, резким движением швырнула ее на середину кухни, присела, расстегнула молнию и высыпала содержимое прямо на пол. А содержимое было огого. Деньги - прямо россыпью, какие-то бумажки и, почему-то, пачки печенья.
- Вот! За этим на другой конец Москвы ездила. Ночью шла с этим. Через парк. А вот это!
Она вдруг резко подняла полу халата, и Эля с ужасом увидела на ее точеном бедре здоровенный синяк.
- А вот это! Не скажу откуда. Догадайся сам! Элька! Иди в комнату! Что ты стала тут, уши развесила. К ужину позову.
Эля промчалась по коридору, с треском захлопнула дверь. Она знала, что будет потом. Что отец втянет голову в плечи, молча пойдет в зал и включит телевизор. Ему так будет проще, потому что ездить с матерью по булочным, собирать деньги и отвозить их в офис (так мать подрабатывала, умудряясь хоть немного держать семью на плаву) было выше его достоинства, и он предпочитал делать вид, что ничего не происходит. Он вообще любил делать этот вид. Не замечать, что от матери иногда пахнет спиртным. Не чувствовать запах крепкого мужского табака Не понимать, на какой она грани. Совать голову в песок, и жить в этом песке. Но Эле все равно было его жаль.
Она лежала на диване, смотрела в потолок, по которому метался свет от фар редко проезжающих машин и думала. Вспоминала, вернее. Вот вчера, когда ее все достало до печени, она выскочила вечером на улицу подышать и столкнулась там с Егором из параллельного класса. И он позвал ее на одну тусу. Дома все равно никого не было, бабка уехала к сестре с ночевкой, отец был в ночь, мать... Да и плевать всем было на то, где она и что она. И Эля согласилась.
Туса была крутая, ее хотели подпоить, но сделать это не так легко, Эля была упряма, как баран и осторожна. Выпив немного шампанского, она согласилась пойти с Егором прогуляться в зимнем парке. А когда он прижал ее к скамейке, полез в джинсы, она с силой саданула его по морде, вырвалась и побежала домой пешком. У нее не было денег даже на автобус. да они и не ходили уже. И она, вся сжавшись от страха, неслась сквозь метель через длиннющий и пустой мост, потом через заросший сквер, и из каждого куста на нее пялились страшные рожи. И когда она с бешено выскакивающим из горла сердцем залетела в подъезд, то долго сидела на подоконнике между вторым и третьим пролетом. Потому что даже в лифт зайти было страшно.
Глава 2
Крика не было. Был лёд. Ежедневный, бесконечный, не тающий. Эля приходила из школы, проползала сквозь эти ледяные глыбы в свою комнату, таилась там, как мышь, и льдины заползали к ней через плохо закрывающуюся дверь, мешая думать. От них веяло чем-то таким, что Эля однажды почувствовала во время посещения кладбища. Бабушка любила ходить на кладбище к своим именно в Пасху. Там были похоронены и ее (бабкины) родители и дед (муж). Она всегда готовилась - пекла куличи на десять форм, красила яйца, покупала искусственные цветы. Куличи они всегда украшала шоколадом. Варила сгущенку с какао, получалась шикарная штука, которая красиво стекала с куличей, на тарелке застывал шоколадный ободок, и Эля слизывала его полностью, втихаря, зачерпывая прямо пальцами. Однажды она застала и мать. Та тоже слизывала шоколад и тоже пальцами, и при этом у нее был виноватый и чуть шкодливый вид - как у мыши, которую поймали на сыре.
А потом бабушка сооружала корзинку. Ей нравилась такая - плоская, на длинной, витой ручке, в такой обычно устраивают букеты на юбилеи. В корзинку она укладывала самый красивый кулич, окружала его крашеными яйцами, пристраивала небольшую бутылочку коньяка, конфеты. Для Эли укладывала коку - эта штука только появилась в Москве, но бабушка никогда не забывала - покупала. Отец загружал корзинку в здоровенную авоську, и они торжественно шли на кладбище. И вот там Эля и чувствовала подобное. Красота, людей полно, все нарядные, все с цветами, с куличами, все идут толпой. И на могиле, вроде, все как надо - скамеечка, столик Бабушка ставила свечи на могилку, расставляла небольшие блюдечки, рюмки, Эле вручала бутылочку коки. Резала кулич А могильный холод проникал в сердце. Никуда было от него не деться, даже ландыши, потихоньку распускающиеся на могиле казались восковыми. Или ледяными...
Точно такая штука была сейчас у них дома. Вроде все нормальные, обычные, руки-ноги-голова. Папа приходит с работы, мама возвращается с дежурства. Бабушка напекла булочек. Все сидят на кухне, обедают, разговаривают. Цветы иногда даже стоят на столе - или бабушка привозит с дачи, или отец приносит матери. А пахнет могилой. Прямо воняет, хоть нос затыкай.
Экзамены Эля сдала практически отлично. Ну, какая-то там четверка по физкультуре, и еще пара незначительных - так, мелочь. Хороший аттестат, в вузе есть свои - все схвачено. Эля катилась, как шарик по накатанной, в ушах у нее все время стоял странный гул, как будто свистел ветер. И день, когда она увидела себя в списках поступивших тоже был ветреным. Списки мотались на этом ветру, Элина фамилия вибрировала, как будто к ней подключили ток, а может быть, что-то случилось со зрением.
Мать с отцом приняли новость об Элином поступлении благосклонно. Отец расплылся в счастливой улыбке, мать сдержанно улыбнулась и чмокнула Элю в темя. А потом они выпили две бутылки шампанского на троих, но кладбищем воняло все равно. И чтобы избавиться от этой вони Эля позвонила Егору.
- Элька. Ну что ты, как не родная Ты, прямо, целка-невидимка, сейчас у нас в классе и нет таких, ты одна. Чего ты надулась-то? Все пучком, риска нет, расслабься.
Егор лежал, опершись на подушки, цедил сок через трубочку из высокого стакана, а Эля судорожно натягивала на себя джинсы. Она была уверена, что сейчас остановит маршрутку на мосту, подойдет к парапету и сиганет вниз. И кончится, наконец, этот вечный лед и кладбищенская вонь. Должно же это когда-нибудь кончиться.
Эля добралась до дома, когда уже темнело. Закрывшись в ванной долго стояла под душем, терла себя мочалкой до красноты и кровавых ссадин, потом изрезала ножницами белье, завернула его в туалетную бумагу, и, выждав момент, спустила в мусор. А потом, закутавшись в одеяло, как в кокон, беззвучно выла собачкой, приблудившейся к их подъезду на днях.
...
Мать ушла из дома в субботу утром. Просто - покидала в большую спортивную сумку кое-какие вещи, накинула на плечо лямку здоровенного рюкзака, подошла к Эле. Помолчала, прижав ее к себе, потом наклонилась, шепнула.
- Прости. Как только устроюсь, хотя бы более менее, я тебя заберу. Веришь?
Эля молчала. Ей было все равно. Отец сидел на диване. У него лицо было похоже на дедово, выгравированное на памятнике. Бабка металась по коридору - молча, как будто что-то искала. А кладбищенский холод заполнил их квартиру целиком, и Эле даже показалось. что заиндевели шторы.
...
Глава 3
Отца не было третий день. Бабушка тоже пропадала на даче, было такое чувство, что она боится приезжать. Что на нее этот могильный холод действует страшно, и ей лучше там - в маленьком неотапливаемом домике среди кое-как осушенных болот. Конечно, если бы она знала, что ее сын бросит дочь и смоется так же, как непутевая сноха, она бы вернулась. Но она не знала, а может быть и знать не хотела, к чему ей были эти знания.
Эля сидела, поджав ноги, на диване, плотно придвинутом к окну, смотрела, как кружатся листья. Осень была в этом году муторная, ветреная, бросало ее то в тепло, то в холод, как будто кто-то двигал туда-сюда перегородку между зимой и летом. Двинет в сторону зимы – похолодает так, что аж иней на ветках, двинет в другую – выглянет солнце, потеплеет, покажется, что снова вернулась весна. А вот между, пока эта перегородка застревает посередине, лепят дожди. Противные, нудные, осенние. А что если сейчас вот открыть окно и встать на подоконник? Кто-нибудь придет на помощь, или всем плевать? Неужели на меня всем плевать? А почему?
Мысли у Эли были вязкие, кисельные, они заволакивали ее мозг какой-то душной дрянью, и сквозь нее самым ясным и острым проглядывало одно желание – открыть окно. Не справившись с ним, совсем потеряв себя в тумане, в том, что все густел в голове, она встала, скинула одеяло, открыла окно. С четвертого этажа все казалось другим, и вроде бы не высоко, а нереально, внизу кукольный город – там лавка, там качелька. Интересно, если оттолкнуться посильнее и раскинуть руки, я перелечу через асфальт на газон? Или брякнусь прямо у подъезда?
Эле было совсем не страшно, наоборот, очень интересно. Она была полностью уверена, что полетит. Долетит вот до того сиреневого куста, который за детской площадкой, сделает круг, поднимется над кленом, ну а потом решит куда. Куда ветер подует.
А еще у нее перед глазами было лицо мамы. Они с отцом приехали на ее посвящение в студенты. Эля стояла между отцом и матерью в своей дурацкой академической шапке, вокруг гудела веселая толпа, а они стояли втроем. И вроде и не было никого вокруг – потерянный папа, потерянная мама и дура-первокурсница Элька. У папы вместо глаз были пустые дырки, а губы дрожали, а у мамы – глаза убежавшей из дома и потерявшейся собачки. И их глаза не встречались, как будто взгляды разносило теплым ветром, поднявшимся в тот день. А взгляд Эли, как крючок – пытался их зацепить и соединить, но ничего не получалось. Он соскальзывал, и все было бесполезно.
В раскрытом окне отражалась смешная девчонка Лохматая, кучерявая, глазастая и безумная. Элька улыбнулась своему отражению, сделала шаг... И в этот мгновение зазвонил телефон. Да так, что затрещало в голове, у них этот новый, плоский, как камбала телефон вечно орал, как оглашенный. И мир вдруг вернулся на место.
– Эль! Ты как? Ты меня слышишь? Что ты молчишь, связь такая, что ли? Эля!!!
Мамин голос звучал звонко и на удивление радостно. Эля уже сто лет не слышала от нее такого – вечно глухой, смурной, почти не слышный. А тут, как солнышко взошло. Таким голосом она когда-то кричала маленькой Эльке, забравшейся на здоровенную горку без разрешения. А ну, хулиганка, садись на попу, съезжай. Ишь, летчица!. Вот и сейчас Эля почувствовала себя этой летчицей, мамин солнечный голос снял ее с подоконника и вернул из тусклого и кисельного небытия.
– Да, мам. Ну что ты раскричалась, слышу я!
– А молчишь! Слушай, Эль. Я тут квартиру сняла, город такой красивый! Может приедешь? А?
Эля накинула халат, не выпуская трубки пошарила в столе, вытащила тетрадку и ручку.
– Приеду. Адрес говори.
Мама весело диктовала, Эля писала, глядя, как открывается дверь, в нее протискивается отец, ну точно как нашкодивший кот. Он был небрит, грязен и совершенно пьян. Таким Эля его никогда не видела.
...
Квартира у мамы была маленькая, очень чистая и очень уютная. Небольшая комната, крошечный санузел, кухня – два шага от стены к стене, балкончик, больше похожий на кухонную полку. На кухне светил лампочками какой-то страшный прибор, Эля таких и не видела никогда.
– Мам!!! Это что?
Она коснулась кончиками пальцев горячей трубки, тянущейся из прибора куда-то вниз, ойкнула и отдернула руку.
– Ну, Элька. Разбаловали мы тебя московским уютом. Это газовый нагреватель воды, здесь так. Не лезь, я сама его боюсь.
Мама была похожа на шаловливую девчонку. Коротенький, китайский халатик, похожий на шелковый, волосы чуть взлохмачены, ни грамма косметики.
– Слушай, Эль. Если хочешь, можешь переехать ко мне. Разместимся. А потом я сниму хатку побольше, надо просто поискать, мне не до того было. А?
– А ты как на работу добираешься, мам? Сколько по времени-то?
Мать не ответила. Она смущенно поправила свой смешной ежик на голове, вздохнула.
– Ну да. Неудобно тебе будет. Да и квартира ведь и твоя тоже, куда ты из нее? А я вот решила волосы отрастить? Как ты думаешь?
Эля молчала Ее жизнь ломалась сейчас, как сухое печенье – на много неровных кусков.
Глава 4
– Пап... Ты не будешь больше пить, а? Обещай!
Отец сидел на кухне. Он как-то сгорбился в последнее время, стал похож на кучерявого старичка. Эля всегда-то не считала его Апполоном, но все равно – плечи какие-то были, ноги мускулистые. А тут как будто его высушили, положив в гербарий. Вернее, сначала положили, а потом передумали, и он, подсыхая скрючился некрасиво, свернулся крючком.
– Не буду, Эль Это я так, одноразово. Слушай, у тебя отметки какие в этой четверти?
Эля вздрогнула. Ей на секунду показалось, что отец свихнулся, смотрит в одну точку, буробит что-то странное. Но потом поняла – он думает о чем-то своем, и это его свое где-то там, а аду.
– Ты чего, пап? Может тебе чаю согреть? Ты себя хорошо чувствуешь?
Отец поднял на Элю красные, как у кролика глаза, и в них, вроде, вернулась какая-то мысль.
– В смысле?
– Да я в институте давно учусь, ты чего. Сессия у нас. Каникулы скоро. Ты бы к врачу, что ли сходил.
Отец резко встал, покачнулся, но не упал, удержался, вцепившись за край стола.
– Нормально все. А ты к матери ездила, я знаю. Могла бы и сказать.
...
– Элька! Чего делаешь? У нас тут тусня, придешь, может? Мои, из универа, да и еще перцы придут. Хва куксить, жить надо, пока живется.
Голос Егора долбил по мозгам, хотелось подальше отодвинуть трубку, чтобы не так слышно было. С той встречи она его больше и не видела ни разу, да и видеть не хотела, постаралась выкинуть из головы тот вечер, уж больно тошно вспоминать было.
– Егор. Ну что ты звонишь? Знаешь же что противно мне тебя слышать, что тебе надо?
Эля нервно мяла в сумке пачку сигарет. Курить дома она не решалась, бабушка тут же учует, да и отец. Ему хоть и наплевать на нее, но тут вылезет со своими нравоучениями и со своей каплей никотина вместе с лошадью. Хотела было дождаться, пока все угомонятся, просочиться на улицу, а тут этот дурак.
– Да видел я тебя на днях. Брела, как старуха, и так спина сутулая, а тут вообще горб. Подумаешь, мать свалила, так я б рад был, что бы и моя, а то все торчит, как слива в этом самом, жизни учит. Так придешь?
Эля вдруг обозлилась. Сам дурак сутулый, в жизни она не горбилась, очки надо надевать. И от злобы решила - а что? И пойду! Все равно жизнь под откос катится.
– Ладно. На час забегу. Жди.
– Ну вот! Молодца. К шести давай, да при параде, крутяк у меня тут будет.
...
– Ты куда, Элечка? Откуда такие вещи у тебя? Что-то ты больно самостоятельная стала, девочка, деньги где взяла?
Бабушка так неслышно зашла и встала за спиной, что Эля от неожиданности вздрогнула. Джинсы у нее и правда были не дешевые, Валерка дешевого не носит, все фирменное, мать привозит из командировок. Правда, дура непроходимая, и страшная, как черт, но упакованная Эля подкатила к ней вчера с неожиданным предложением - написать курсовую за прикид. И та неожиданно согласилась.
- Дали мне, бабуль. Напрокат. Подружки. Не волнуйся, верну завтра. А сейчас не мешай, ждут меня. А папа не пришел?
Бабушка вдруг всхлипнула, присела на стул у письменного стола, пригорюнилась
– Так вечерняя же. Он в церкву ходит теперь, грехи отмаливает. За себя, за маму твою, грешницу. Молитвы все шепчет, боюсь с ума сойдет. Со старухами все, зарплату в церковь тащит, вот нам с тобой что даст - остальное все туда. Ты бы поговорила с ним, что ли.
Эля размашисто причесала свою кучерявую гриву, мазнула помадой по губам, открыла коробочку с линзами.
– О чем говорить-то, баб? Чего я ему скажу-то? Иди, ладно. Не мешай, опаздываю я.
Бабушка встала, потопталась у стола, вздохнула
– Всю жизнь нам мама твоя переломала. Пропащая она. И ты тоже такая будешь - пропащая. Вон, табаком от тебя прет, небось и попиваешь уже? Одна шлындра, вторая курит, третий с ума свинтил. А мне что делать - то? В гроб живой?
Эля раздраженно махнула - иди, мол. Но ей бабушку было жалко до слез. Сидит все одна в своей комнате - на дачу больше ни ногой, замусорила все, бумажки какие-то, огрызки яблочные, корки от хлеба. Раньше мать у нее в комнате убиралась - как начнет, только звон стоит, все перелопатит. А теперь если Эля не уберет раз неделю, зарастет бабка мусором.
– Ладно, баб, не переживай. Не пью я. Давай, ящик включи, а я завтра у тебя в комнате приберусь, фотки старые посмотрим. Иди, а?
Бабушка ушла, Эля накрасила ресницы так, что они нависли над ее зеленоватыми глазами мохнатым забором, покрутилась перед зеркалом. А ничего... Похудела, нормалек. Пойдет.
А весна уже неслась на всех парах в сторону лета. Отцвела сирень на бульварах, вот-вот запылят тополя. Эля очень любила это время, когда среди весны вдруг начиналась зима - поднималась метель, пуржило, заносило дорожки белым, почти снежным пухом. У нее всегда было в это время какое-то особенное настроение - нежное, ласковое, светлое. Даже в этом году, когда почти рухнула жизнь, время снежных тополей должно внести свои коррективы в это пакостное дерьмо. Не может быть иначе, так было всегда. Эля попрыгала на одной ножке, надевая соскочившую туфельку, и вдруг перед ней остановился трамвай. Тут и остановки отродясь не было, сломался что - ли...
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.