Кто наблюдает ветер

I

– Если вдруг не проснусь, – сказала мать, – бывает же, после наркоза…

Марго закатила глаза, мать заметила обиженно:

– Кривись хоть до завтра, а никто не знает.

– Мама, это катаракта, каждому второму ее делают. И ты сама так хотела.

– Хотела! Да я там со страху помру, лежать и смотреть, как они мне нож в глаз втыкают.

Марго засмеялась, мать рассердилась:

– Смейся, смейся. Опять меня с толку сбила. А я тебе важное хотела сказать. Вот послушай.

Марго вздохнула, сделала внимательное лицо. Сейчас начнутся жалобы: на врачей, на соседей по палате, на здоровье, на ее, Ритину, непутевую, бестолковую жизнь.

Мать помолчала, достала из тумбочки сумку, вытащила потрепанную картонную папку с разлохматившимися завязками, вынула большой коричневый конверт, протянула Марго.

Марго взяла конверт, встряхнула, вылетела старая фотография и зеленоватая тонкая книжечка с большим гербом на обложке – свидетельство о рождении.

– Прочитай-ка, – не глядя на нее, сказала мать странным сдавленным голосом.

– Рихтер Рина Самуиловна, – прочитала Марго. – Отец – Рихтер Самуил Исаакович, еврей. Мать – Рихтер Лея Абрамовна, еврейка.

Имена казались знакомыми, словно она слышала их, и не раз, но где и когда – вспомнить не получалось. Она посмотрела на фотографию, выцветшую, блекло-коричневую, в серой картонной рамке с золотым тиснением. Полная молодая женщина, густоволосая и большеглазая, сидела на стуле с высокой спинкой, держала на руках пухлого младенца неопределенного пола. Худой высокий мужчина в костюме и галстуке, длиннолицый, гладко выбритый, забавно лопоухий, стоял рядом, положив руку ей на плечо. Лица их тоже казались знакомыми, и Марго рассердилась на себя, что никак не может вспомнить. Она отложила фотографию, снова открыла свидетельство. Таинственная Рина Рихтер была ее ровесницей, тот же месяц, тот же год, всего на неделю моложе[1]. Марго повертела свидетельство в руках, посмотрела вопросительно на мать.

– Помнишь – друзья мои, на кладбище каждый год ходим? – по-прежнему не глядя на нее, поинтересовалась мать.

– Конечно, помню, – выдохнула Марго и едва не рассмеялась от облегчения.

Рихтеры, друзья матери, сто лет назад погибшие в автокатастрофе. Каждый год в день их гибели мать ходила на кладбище, и каждый год брала Марго с собой, не пропустив ни разу, даже в бурные подростковые года, когда приходилось заманивать и запугивать.

Теперь Марго вспомнила и фотографии на памятнике, те же печальные глаза, то же длинное лицо. Все еще недоумевая, она глянула исподлобья на мать, странно маленькую и жалкую, в огромном, не по размеру, больничном халате. Мать сидела на самом краешке кровати и пристально, не отрываясь, смотрела на Марго. По щекам ее текли медленные крупные слезы, капали на лежавшую на коленях папку, расплываясь по сухому картону темными причудливыми пятнами.

– Что? – спросила Марго.

Мать молчала, и Марго крикнула, пугаясь все больше и больше:

– Что? Что?!

– Это родители твои, – сказала мать и заплакала в голос.

– Какие родители? – тупо переспросила Марго. – Чьи родители?

– Твои, – всхлипывая, повторила мать. – Их машина сбила насмерть. А я тебя взяла. Из дома малютки.

– Из какого дома?

– Малютки же. Для сирот.

– Но ты их знала? – спросила Марго после долгой-долгой паузы, нарушаемой только материными пунктирными всхлипываниями.

Мать покачала головой.

– Совсем не знала?

– Совсем, – прошептала мать. – Не видала даже ни разу.

– Так зачем же ты…

– Тебя взяла? Пожалела, понравилась ты мне.

Марго сердито дернула плечом, мать заговорила быстро, сбивчиво, утирая слезы:

– Тебя в дом малютки привезли из больницы, после аварии. Как родных не нашли, стали в детдом оформлять, а я там нянечкой работала, в доме малютки, детей кормила, я ж рассказывала тебе. Тебя тоже кормила, такая ты хорошенькая была, куколка просто, все с тобой нянчились. И ела хорошо, и спала. А в детдом отдавать – что ж детдом, известное дело, ничего хорошего. Я уж знаю небось, сама детдомовская. Вот я Леше и говорю: давай возьмем. Своих-то не было, не получалось чего-то. А он говорит: ну давай. Он добрый был, Леша-то, пьющий, но добрый, ты же помнишь. Когда с кассиршей своей связался, все равно денег нам посылал. Другой и на родных пожалеет, а он каждый месяц посылал. А я и не просила вовсе, а он на переводе пишет: для Риточки. Так и слал, пока не помер.

Мать снова всхлипнула, бросила на Марго быстрый боязливый взгляд.

Медсестра зашла в палату, сказала громким, заранее сердитым голосом:

– Приемные часы закончились.

Невзрачный мужичонка, в большом, словно купленном на вырост, костюме, торопливо вскочил с соседней койки, его огромная жена, поглядывавшая на Марго и мать с хищным любопытством, прикрикнула: «Сядь!», и он так же торопливо сел обратно.

– Только и ждешь удрать, – обиженно сказала жена, мужичонка пробормотал виновато:

– Велели же.

– Всем велели, – отрезала она.

Марго представила себе их домашнюю жизнь: как она выдает ему по рублю каждое утро, на обед и проезд; как покупает ему одежду, пусть не по размеру, зато хорошего качества, можно долго носить; как они гуляют по выходным в парке Горького и дочь, такая же пухлая и крупная, как мать, относится к нему с тем же снисходительным пренебрежением. Интересно, это их общая дочь или только ее?

– Рита! – окликнула мать, и Марго вздрогнула, вернулась из понятной чужой жизни во внезапно непонятную свою. Если бы она не знала, как плохо у матери с чувством юмора, то решила бы, что все это – неудачная шутка. Но мать шутить не умела и не шутила, смотрела на Марго полными слез глазами, сжавшись, съежившись до размеров ребенка. Она и так-то была невелика, едва доходила Марго до плеча, и всегда было непонятно, как у матери с отцом, невысоких плотных блондинов, могла вырасти длинноногая худая брюнетка. Теперь секрет был раскрыт, и странным образом она испытывала облегчение, словно маленькая эта тайна была важнее, чем вся ее остальная жизнь, вдруг развалившаяся пополам.

– Выходим, поторапливаемся! – крикнула медсестра, и мужичонка снова вскочил, словно чертик на пружинке.

Мать схватила Марго за руку, спросила дрожащим голосом:

– Даже говорить со мной не хочешь?

– Ну что ты несешь! – рассердилась Марго.

Мужичонка вышел, парень, сидевший на соседней койке, встал, наклонился поцеловать пожилую женщину, то ли бабушку, то ли мать, бросил мимолетный взгляд на Марго.

– Вас силой выводить? – возмутилась медсестра, подойдя к кровати.

– Попробуйте, – ласково предложила Марго.

– Рита! – испуганно воскликнула мать.

Марго встала, наклонилась, чмокнула мать в щеку, сказала четко, раздельно, уверенно:

– Ничего не изменилось. Абсолютно ничего, понимаешь?

Мать закивала торопливо, слезы снова текли по ее щекам, но теперь Марго казалось, что они текут намного быстрее.

– Гражданка, вам милицию вызвать? – пригрозила медсестра.

– Да, пожалуйста, – сказала Марго, выходя. – Обожаю людей в форме.

На улице шел дождь. Марго постояла на больничном крыльце, сняла с шеи косынку, повязала на голову. Что-то большое и черное распахнулось прямо над ее головой, словно крыло огромной птицы. Марго оглянулась. Давешний парень держал над ней зонт, улыбался призывно.

– Спасибо, не нужно, – отрезала Марго и вышла из-под зонта.

Парень удивился, но зонта не убрал, шагнул вслед за ней с крыльца, сказал:

– Всего лишь проводить вас до трамвая. На большее не претендую.

– Мне не нужен трамвай.

– Ну до троллейбуса.

– Я живу недалеко, провожать меня не нужно, в дальнейшем знакомстве не заинтересована, телефона не дам, ваш не возьму, – на одном дыхании выпалила Марго и перешла дорогу. На той стороне она оглянулась. Парень все стоял у перехода, смотрел ей вслед. «Ну и дурак!» – сказала себе Марго и зашлепала по лужам.

Дойдя до набережной, она облокотилась на влажные камни, посмотрела вниз на темную лохматую реку. Щеки горели, голова шла кругом, и казалось, что ноги стали хуже держать ее. Она даже потрогала себя за коленки – коленки были на месте, ее прежние, крепкие, круглые коленки, но странное чувство неустойчивости, зыбкости не проходило.

Когда-то давно, когда отец еще был жив, еще жил с матерью, он взял Марго с собой в деревню, к бабушке. Бабушка ей не очень понравилась, она все время смотрела на Марго вприщур, словно была близорука и хотела разглядеть получше, а как-то вечером, когда они сидели вдвоем с Марго на крыльце и лузгали семечки, вдруг сказала отцу: «Что ж смуглявенькая такая? Беленьких не было, что ли?» Отец, обтесывавший топором новую штакетину для забора, вздрогнул, топор соскользнул со штакетины и попал по пальцу. Попал не сильно, стесал кусочек кожи, но кровь потекла, закапала на землю частыми крупными каплями. Отец засунул палец в рот, невнятно крикнул что-то, Рита догадалась, метнулась в дом, притащила кухонное полотенце, красиво вышитое васильками, первое, что попалось под руку. Отец толсто-толсто обмотал палец полотенцем, сказал бабушке с упреком:

– Зачем такое под руку говоришь?

– А у тебя все под руку, – отмахнулась бабушка, – ты ж на месте не сидишь, у тебя задница что ежова голова. А голова что задница, вон, полотенце попортил. Ладно она, ей нашего не жалко, а ты-то что?

Отец выругался, посмотрел виновато на Риту и ушел в дом. Бабушка пошла следом, в дверях обернулась, велела Рите:

– Топор-то прибери, заржавеет.

Рита подняла топор, отнесла в сарай и на всю жизнь запомнила странный этот разговор. Странностей таких было много, и она помнила их все, но каждую по отдельности. Почему-то вместе они не складывались.

А потом отец ушел, уехал в другой город, они остались с матерью вдвоем. Марго выросла и забыла все эти странности, убрала в самый дальний подвал памяти.

Остался сон, повторявшийся время от времени, хоть и не слишком часто: она лежала на большой кровати с железной спинкой, в самой середине ее, и высокий сильный голос пел над ней песню на непонятном языке. Ей было весело, и совсем не хотелось спать, а голос все пел и пел, и постепенно глаза у нее закрывались, но рука продолжала сжимать чью-то шершавую пухлую ладонь.

Став постарше, она долго приставала к матери, не знает ли та какой-нибудь другой язык, и каждый раз мать пугалась, сердилась:

«Какой еще язык, что это тебе в голову пришло?»

И тут же отправляла ее с каким-нибудь поручением: в магазин за солью, на почту за открытками или просто во двор, проверить, висит ли белье, не упало ли, не стащили ли.

Возвращаясь, она часто заставала мать с красными глазами, тут явно была какая-то тайна, но вытащить ее из матери, обычно мягкой и уступчивой до податливости, никак не получалось.

А теперь тайна раскрылась сама собой, теперь она знала, но больше всего, сильнее всего хотела не знать, вернуться в прежнее простое и ясное бытие.

Оторвавшись от парапета, она сделала несколько неуверенных шагов, и медленно, осторожно зашагала в сторону дома, но на повороте не свернула, прошлась еще немного вдоль реки, разрывая, как паутину, липкую, вязкую темноту. Дошла до ряда скамеек, села на крайнюю. Скамейка была влажная, но Марго все равно села, достала сигареты, радуясь тому, что дождь, и темно, и вряд ли кто из знакомых забредет сюда в такое время и в такую погоду.

Рихтер Рина Самуиловна. Если бы судьба повернулась по-другому, то звали бы ее сейчас не Рита, а Рина, и жила бы она не в крохотной хрущевке с матерью, а… Интересно, где бы она сейчас жила? Кем был этот лопоухий длинноносый Самуил Исаакович? Что он делал, что делала его жена и как так получилось, что не нашлось никаких родственников, чтобы взять их дочь, судя по всему – единственную? Бабушки, дедушки, дяди, тети – неужели никто не захотел? Или не смог? Или их просто не было, потому и не нашли? Марго тряхнула головой, брызги с шелкового платка полетели в стороны, несколько холодных капель попало за воротник, она поежилась, закурила новую сигарету. Завтра утром матери делают операцию, встретятся они только послезавтра – крикливая медсестра уже предупредила, что в первый день посетителей не пускают. Ответов придется ждать два дня. И будут ли у матери ответы, знает ли она, захочет ли ответить? И почему вдруг решила рассказать, могла ведь оставить все как есть, и тогда Марго еще лет двадцать ничего бы не знала. Или совсем не узнала бы, никогда, если бы мать сожгла картонную папку. Для чего она хранила ее столько лет, для чего таскала Марго на кладбище?

Она облокотилась на спинку скамейки, сквозь плащ и свитер чувствуя ее холодную, влажную жесткость, вытянула ноги, зажмурилась, пытаясь вспомнить, открутить жизнь назад, к самому началу. Но ничего не было, кроме широкой кровати и высокого голоса, поющего непонятную песню.

Потушив окурок, Марго щелчком выбила из пачки очередную сигарету, сунула руку в карман – зажигалки не было. Она вывернула оба кармана, вытряхнула сумку прямо на мокрую скамью – зажигалки не было. Наклонившись так низко, что волосы коснулись влажного асфальта, заглянула под скамейку, но и там зажигалки не нашла.

Зажигалку подарил Борька. На вокзале отвел ее в сторону, достал из кармана золотистую плоскую коробочку с рыцарем, единственный трофей, привезенный дедом из Германии, единственную память о сгинувшем в Магадане деде, вложил ей в ладонь, сказал:

– Ты же не бросишь курить, я тебя знаю. Так что будешь каждый день меня вспоминать.

– А ты? – не глядя на него, спросила Марго. – Как ты будешь меня вспоминать?

Он не ответил, поднес к губам ее руку с зажигалкой, поцеловал. Поезд двинулся с места, Борькин отец, стоявший на вагонной подножке, крикнул: «Поторопись!» Борька шагнул назад, не сводя с нее взгляда, споткнулся, упал, вскочил. «Борис!» – снова крикнул отец, уже издалека, уже плохо различимый в сумерках, и Борька развернулся, прыгнул на ступеньку, исчез в глубине набиравшего скорость вагона. Осталась зажигалка, последняя вещь, которую он держал в руках, которая лежала в его кармане. Металлы не хранят запахов, это она помнила еще со школы, и все равно долгое время ей казалось, что зажигалка пахнет Борькой – лакрицей, зубной пастой, старыми книгами. А теперь зажигалка исчезла, совершенно непонятно, как и куда. Она долбанула кулаком по скользким блестящим доскам, наскоро побросала вещи обратно в сумку, опустилась на колени, еще раз внимательно оглядела землю под скамейкой. Зажигалки не было. «Нет, – упрямо сказала она себе. – Нет. Вещи не исчезают просто так». Наверное, есть дыра, в карманах или в подкладке сумки. В карманах дыры не обнаружилось, и она снова вытряхнула содержимое сумки на скамейку.

Кто-то негромко кашлянул совсем рядом, прямо у нее над головой. Она подняла глаза. Высокий человек в низко опущенном капюшоне протягивал ей ладонь. На ладони лежала зажигалка.

– Вы не это ищете? – сказал человек, и тут же Марго его узнала – больничного парня с зонтиком.

– А зонтик где? – по-дурацки спросила она, но он не удивился, показал на точащую из кармана куртки лаковую рукоятку. Зонтик был хороший, японский, тройной.

– Может, все-таки провожу, – предложил он. Марго не ответила, запихнула наскоро вещи в сумку, встала и пошла, сжимая зажигалку в кулаке. Несколько минут они шли молча, свернули с набережной на главную городскую улицу, прошли два квартала.

– Дальше я сама, – сказала Марго.

Он улыбнулся, продолжая идти следом. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд, страшно хотелось оглянуться, и она шагала все быстрей и быстрей. Дошла до дома, так же не оглядываясь, не останавливаясь, подошла к двери, помедлила секунду – он стоял сзади, совсем близко, и молчал, не пытаясь ни остановить ее, ни заговорить с ней.

– Спасибо, – буркнула она и вошла в подъезд.

II

Дома было темно и тихо. Без матери дом замирал, словно впадал в спячку. Мать оживляла его, наполняла звуками и запахами. То в кухне на сковородке скворчал и подпрыгивал лук, издавая такой густой аромат, что хотелось бежать к столу, не раздеваясь; то тянуло по квартире кисловатым, уютным запахом свежего теста, то пахло чесноком, а в алюминиевой кастрюле на плите желтым островом в бордовом море борща плавала мозговая кость. На ближней конфорке всегда посвистывал, собираясь закипать, оранжевый в белых горохах чайник, а на столе тонкий стакан в тяжелом мельхиоровом подстаканнике благоухал шалфеем, зверобоем и мятой, мать всегда добавляла их в чай.

Марго готовить не любила. Сама мысль тратить часы на то, что будет съедено за несколько минут, казалась ей странной, и, когда мать уезжала, в санаторий или с подругой на теплоходе по Волге, Марго завтракала и ужинала бутербродами. А обедала в школьном буфете.

Мать сердилась, замораживала ей впрок пельмени и блинчики с мясом, подсовывала брошюру общества «Знание» о пользе горячей пищи. Марго отшучивалась, напоминала матери, что никто в природе не ест горячего, только люди. Мать теряла терпение, начинала кричать, что Марго себя в гроб вгонит, Марго тоже сердилась, хлопала дверью, пару дней они не разговаривали, потом успокаивались, забывали. Но большей частью жили они дружно, мать в своем углу, Марго в своем, встречаясь только за ужином, поскольку любому завтраку Марго предпочитала лишние двадцать минут сна.

Пять лет назад мать вдруг позвала соседа дядю Колю, вручила ему тридцать рублей и три бутылки водки, и за два дня он воздвиг посреди комнаты стенку. Теперь у каждой из них была своя комната. У матери – побольше, но проходная, с диваном, круглым обеденным столом и телевизором, а у Марго – поменьше, зато совсем отдельная, с окном, выходящим на куцый палисадник, материными стараниями превращенный в цветник, с письменным столом, накрытым толстым защитным стеклом, с венским гнутым стулом, подобранным на помойке, заново перетянутым и покрытым лаком. Был еще шкаф-солдатик и скрипучее раскладное кресло, которое давно уже не складывалось, а так и стояло кроватью, покрытое старым потертым пледом, когда-то ярко клетчатым, а нынче однообразно серым с едва различимыми бордовыми полосками.

Сбросив сапоги, Марго стащила мокрые колготки, открыла окно в дождь, плюхнулась на кресло и закурила – мать вернется через десять дней, все выветрится.

Рина Самуиловна Рихтер. Она повторила вслух, сначала тихо и быстро, потом громко и медленно, примеряя, прицениваясь. Дурацкое имя, Рина, Рина-балерина. В шесть лет, в подготовительной детсадовской группе мать отвела Марго в балетный кружок. Очень пожилая и очень худая женщина, пропахшая табаком, долго мяла и крутила Марго, словно пластилин, потом сказала, что гибкости маловато. Мать расстроилась, почти все ее знакомые отдавали на балет кто дочек, а кто уже и внучек, а Марго обрадовалась. Ей совсем не хотелось высоко задирать ноги и застывать в нелепых позах под скучную музыку, и балетная юбочка-пачка вовсе не казалась ей красивой. Лазить по деревьям, искать клады и стрелять из самодельных луков за сараями нравилось ей гораздо больше.

Из балетного кружка ее выгнали после третьего занятия, из кружка «Умелые руки» уже на втором, когда она наклеила вырезанные из картона серп и молот не на самодельную открытку к 7 Ноября, а на стул учительницы. В третьем классе мать сдалась и записала ее в туристско-краеведческую секцию Дома пионеров. Краеведы ходили в походы, учились ориентироваться по компасу и без, составляли определители местных птиц и растений, и четыре года Марго была счастлива, тем более что Ленка Синельникова, лучшая ее подружка, тоже ходила в секцию.

В восьмом классе после зимних каникул в классе появился новенький. Вошел он перед самым звонком, постоял на пороге, внимательно разглядывая класс. Ленка болела, рядом с Марго было свободное место, еще одно свободное было на камчатке рядом с Вовкой Алтухиным по прозвищу Тухлый, игравшим сразу две главных роли в ежедневном классном спектакле: злодея и клоуна. Марго тоже невольно глянула на Тухлого: Вовка протянул шнурок сквозь лямку школьного фартука сидевшей перед ним Инги Гоберидзе и теперь привязывал шнурок к спинке парты, пока Гоберидзе разглядывала себя в крошечное зеркальце, спрятанное в ладони.

Заметив взгляд Марго, он погрозил ей кулаком и затянул узел покрепче. Новенький развернулся, прошел между рядами и уселся рядом с Марго. Марго не возражала – было любопытно, что за птица этот новенький, а когда Ленка вернется, всегда можно отправить его к Тухлому на камчатку.

Вошла Мария Васильевна, учительница литературы, как всегда ровно со звонком; села за стол, как всегда ровно в ту секунду, когда звонок замолчал. Класс затих, с Марией Васильевной, их классной руководительницей, лучше было не ссориться.

– У нас новенький, – объявила Мария Васильевна. – Борис, встань, пожалуйста, представься, кратко расскажи о себе.

Новенький поднялся, откашлялся, заговорил:

– Честь имею представиться: Дрейден Борис Яковлевич. Родился я в стенах древнего Пскова, на берегах реки Великой, в тех местах, где батюшка мой имел в те годы счастие служить по земельному ведомству. О времени раннего детства моего ничего сказать не имею, ибо не случалось со мною ничего особливого. Когда исполнилось мне семь годов, батюшку перевели в город Омск, и первые плоды с древа познания вкусил я в сем славном городе. Едва достиг я отрочества, как вознамерились досточтимые родители мои дать мне приличное образование, по какому поводу выхлопотал батюшка мой перевод из Сибири в Корачев.

Он сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание. Кто-то неуверенно хихикнул. Мария Васильевна сказала резко:

– Достаточно, Борис.

Новенький сел, не дожидаясь разрешения. Класс зашумел, ребята перешептывались, многие смеялись, несколько человек привстали, чтобы получше разглядеть его.

Мария Васильевна постучала указкой по столу, сказала:

– Спасибо, Боря, за эту интересную стилизацию. Судя по ней, литература входит в число твоих любимых предметов.

Говорила она негромко, мягко, и класс мгновенно притих: все знали по опыту, что ничего хорошего такая мягкость не сулила. Новенький пожал, не вставая, прямыми острыми плечами. Классная нахмурилась, заметила все так же негромко, но уже с привычной сталью в голосе:

– У нас в школе принято вставать, когда к тебе обращается учитель.

Новенький встал, высокий, худой, неуклюжий. Мария Васильевна разглядывала его особым сверлящим взглядом. Говорили, что ни один ученик за ее сорокалетнюю карьеру не мог его выдержать. Новенький смотрел в парту, но страха в нем не чувствовалось, скорее скука.

– Садись, Дрейден, – велела классная. – Начинаем новую тему, творчество Николая Алексеевича Некрасова.

На переменке мальчишки обступили Ритину с Борькой парту, но заговорить никто не решался, просто стояли и смотрели. Последним подбежал Тухлый, увернулся от Гоберидзе, отвязавшейся наконец от парты, потребовал с разбега:

– Эй ты, Дребедень, трави дальше.

– Моя фамилия Дрейден, – сказал новенький.

– Трави, трави, – велел Тухлый и прикрыл огромной лапищей башку, по которой, взобравшись на соседнею парту, молотила учебником Гоберидзе.

– Травить? – повторил новенький, и Рита, сидевшая рядом, почувствовала, как он странно напрягся, словно окостенел.

Тухлый кивнул.

– Пожалуйста, – сказал новенький.

Вспоминая, что было дальше, Марго всегда краснела. Такого ядреного отборного мата она не слышала даже от соседа дяди Феди, прошедшего войну боцманом на Северном флоте. Девчонки вылетели из класса еще до того, как Борька закрыл рот, и даже часть мальчишек отступили на шаг. Рита уйти не могла, слишком плотно ребята окружали парту, она сидела, спрятав горящее лицо в ладонях, с трудом сдерживая нервный, почти истерический смех.

– Зачет, – уважительно протянул Тухлый.

Новенький улыбнулся, но ничего не ответил.

Так появился в Ритиной жизни Борька. Сначала Борька, потом его веселые, добрые родители, потом его удивительная бабушка Эсфирь Соломоновна и вся его смешная, шумная, дружная семья. Вместе с ними появились книги, много разных книг, совершенно непохожих на те, что она читала раньше. К туризму она остыла, литература сделалась ее любимым предметом. Первые свои рассказы она сочиняла вместе с Борькой, и первым ее читателем тоже был он, самым внимательным и терпеливым читателем.