Кто наблюдает ветер
- -
- 100%
- +
Она провела ладонью по лицу, отгоняя воспоминания, вытащила из конверта свидетельство о рождении, вместе с ним выпал желтоватый мятый листок – справка об усыновлении. Гражданка Рихтер Рина Самуиловна, родившаяся… усыновлена с присвоением ей имени, отчества, фамилии… о чем произведена соответствующая запись. Так просто, так заурядно. Была девочка Рина, стала девочка Рита. Рина исчезла, можно о ней забыть. Она и забыла. Начисто, насовсем. «Рина Самуиловна Рихтер», – повторила Марго снова, громко и медленно. Имя было дурацким, старушечьим, отчество – абсолютно невыносимым, только фамилия почти не раздражала, можно было привыкнуть к такой фамилии. «Маргарита Алексеевна Бородина» звучало лучше, привычнее, удобней для уха. Можно было остаться Бородиной, сжечь старую картонную папку и забыть о ней. Или не сжигать, а просто убрать в самый дальний ящик стола и жить дальше. Так было проще всего, лучше всего, но она уже знала, что не сожжет, не уберет, не забудет. Не получится. Полная женщина с печальными глазами и длиннолицый лопоухий мужчина не отпустят ее.
После первого урока она побежала в учительскую – звонить в больницу. За короткую перемену не дозвонилась, бегала снова после второго, но только после третьего, на длинной перемене, дождалась ответа, что операция прошла благополучно, Бородина Антонина Петровна чувствует себя хорошо и можно передать ей передачу, а завтра, во второй половине дня – и навестить.
После работы Марго поехала на базар, купила сухофруктов, яблок, купила курицу и немного свежей моркови, вернулась домой, сварила матери бульон, сварила компот и отвезла в больницу. Вернувшись домой, долго начищала кухню, проверяла тетради, готовилась к урокам и только за полночь призналась себе, что делает это не потому, что надо, а потому, что за делами меньше ощущается тупая тягучая тяжесть в душе, не оставлявшая ее со вчерашнего вечера.
Встав из-за стола, она прошла на материну половину, включила свет, открыла дверцу шкафа и долго смотрела в зеркало. Ничего не изменилось, из зеркала глядела на нее все та же высокая, худая, длинношеяя и большеглазая Марго. С чувством разочарования и облегчения одновременно она закрыла шкаф, вернулась на свою половину и снова ворочалась всю ночь в мутной полудреме, когда спишь, и видишь сон, и понимаешь, что это сон, но все равно пугаешься и никак не можешь проснуться.
Под утро она вынырнула из вязкой дремы, побежала на кухню варить свежую порцию бульона, чтобы сразу после школы поехать в больницу. Пока варила, размышляла о том, что такое «мать». Мать ее вырастила, протащила свозь детские болезни и подростковые бунты, сквозь первые соблазны и первые ожоги взрослой жизни. Они очень разные, конечно, совсем другие, и дело тут не в том, что Марго двадцать пять, а матери пятьдесят семь, и не в том, что у Марго образование, а у матери нет, и даже не в том, что Марго выросла после войны и в семье, а мать – до войны и в детдоме. Просто у них разное зрение, разный слух, разный вкус. Всегда были, с тех пор как Марго себя помнит, с тех пор как мать читала ей сказки, а Марго просила «Незнайку» и «Изумрудный город», виденные у соседской девочки. Но иногда и родные дети идут не в родителей. Может, и полная женщина с печальными глазами тоже не стала бы Марго близкой, а была бы просто мамой, которая просто есть. А длиннолицый лопоухий человек был бы просто папой, который покупает вещи, ругает за плохие оценки, переживает, когда болеешь, и совсем-совсем не понимает, как и чем ты живешь.
Интересно, где была она сама, Марго, Рина, когда родителей сбила машина. Вряд ли с ними, потому что она ничего не помнит, а такое даже двухлетний ребенок запомнил бы. Два года – это не так мало, почему же осталось у нее одно-единственное воспоминание: железная кровать, высокий голос, непонятный язык. И как так может быть, что никого у этих Рихтеров не было, ни родителей, ни братьев-сестер, ни дядьев с тетками, никого. Или были, но не захотели, не решились брать в семью на долгие годы лишний рот? Или дело в Рихтерах, в том, что именно их ребенка брать никто не хотел? Но мать же сказала: искали, не нашли.
В школу она пришла за полчаса до уроков, прошла по длинному широкому коридору, непривычно пустому и тихому, дошла до библиотеки, своего любимого школьного места. В библиотеках ей нравилось все: и полки от пола до потолка, и тишина, нарушаемая только редким шепотом или шуршанием страниц, и древесно-сливочный запах новых книг, и миндально-травяной, немного дымный и прогорклый запах книг старых, и сидящие над книгами люди с лицами, опрокинутыми в другие миры и другие времена. В библиотеке она мечтала работать. В газете или в библиотеке. А в итоге оказалась в школе, и винить в этом было некого, только себя саму, свой скверный характер и длинный язык. Марго вздохнула, потерла ладонью подбородок, отгоняя неприятные мысли, открыла дверь. Старая библиотекарша Нонна Семеновна сидела в углу у окна, что-то писала на карточках четким изящным почерком, давним предметом зависти Марго и не только Марго.
– Добрый день, Нонна Семеновна, – поздоровалась Марго. – Мне нужна энциклопедия.
Библиотекарша глянула неодобрительно поверх очков. Марго она уважала, с первой встречи распознав в ней такого же запойного книгочея. Но энциклопедия – украшение и гордость библиотеки, подаренные шефами темно-красные тома в твердых коленкоровых переплетах с золотым тиснением на корешках. Двадцать томов, с которых Нонна Семеновна каждое утро смахивала пыль специальной кисточкой. Бросив быстрый взгляд на застекленный шкаф, на ровный кирпичный строй, она сказала со слабой надеждой:
– Еще не все тома пришли. Есть только до «С».
– А мне и надо до «С», – жизнерадостно объявила Марго.
– Домой? – спросила Нонна Семеновна со вздохом.
– Нет-нет, я только в кабинет возьму, посмотрю, а после уроков вам верну.
– Какой том? – повеселев, уточнила библиотекарша и собралась было вставать со старого потертого кресла, но Марго уже открыла шкаф.
Нужный том стоял в самой середине, Евклид – Ибсен. Под пристальным взглядом библиотекарши Марго слегка раздвинула плотно стоящие книжные кирпичи, двумя пальцами, как щипцами, ухватила девятый том и потянула – так, как положено, с боков, а не за корешок. Нонна Семеновна вернулась к своим карточкам, Марго села на стул, спиной к библиотекарше, раскрыла книгу, быстро перелистала, ища написанное курсивом. Ссылок было много, но большей частью на тот же том. Марго закрыла книгу, повернулась к библиотекарше, спросила вкрадчиво:
– А если я не успею все переписать, можно домой взять, Нонна Семеновна? Вы же знаете, я очень аккуратно обращаюсь, я его в кальку оберну, у меня калька есть дома.
Библиотекарша снова вздохнула, посмотрела внимательно на Марго, словно ища формальный повод для отказа, – Марго незаметно нащупала шов на юбке, проверяя, что он на месте, – и нехотя потянула к себе пухлый формуляр, с желтой наклейкой «учитель». Прижав к груди драгоценный том, Марго быстро выскользнула из библиотеки, прежде чем Нонна Семеновна передумает.
Завернув энциклопедию в старую газету, Марго спрятала ее в сумку и отправилась в класс. Первым по расписанию шел 7 «В», трудный класс, и говорить с ними надо было о фадеевской «Молодой гвардии», нелюбимой с детства за деревянность конструкции, за неестественно-возвышенные, на грани истерики, описания чувств.
В пустом классе она открыла окно, села на подоконник, подставляя затылок косому, взбалмошному весеннему ветру, оглядела ровные ряды столов, готовясь рассказывать одним детям о мученической смерти других, желторотых мальчишек и девчонок, вообразивших себя героями.
Прозвенел звонок, она спрыгнула с подоконника и открыла дверь в класс. В дверь посыпались, шумя и толкаясь, однообразно черно-коричневые девочки и немного более разноцветные серо-синие мальчики, разбежались по классу, расселись по местам и выжидающе уставились на Марго.
– Дежурный, кто отсутствует? – спросила Марго.
Урок начался, и все чувства и мысли, с ним не связанные, она усилием воли отодвинула в сторону, убрала на потом.
III
Домой она вернулась поздно, сняла мокрый плащ, поставила чайник, села в угол на любимый матерью высокий стул. День был долгий, сумасшедший, и больница была самой трудной его частью. Мать все время порывалась заплакать, а плакать было нельзя, даже всхлипывать было нельзя, только неподвижно лежать на спине. Марго пыталась ее накормить, мать отказывалась, черносливину, угрозами и уговорами вложенную в рот, так и не проглотила, держала за щекой, сделавшись похожей на бурундука из детской книжки. Глядя в потолок незабинтованным глазом, повторяла, что Марго при себе не держит, что поймет и простит, если та захочет уйти. Марго в ответ твердила, что ничего не изменилось, никуда она уходить не собирается, а мать – это та, которая вырастила, а не та, которая родила. Повторяя эту фразу как заклинание, она каждый раз чувствовала легкий укол совести, некую мимолетную вину перед полной женщиной с печальными глазами, хоть и не решалась называть ее матерью даже в мыслях, даже про себя. Когда медсестра вошла в палату и объявила, что приемные часы закончились, Марго вздохнула с облегчением, но, боясь, что мать почувствует это облегчение, просидела еще минут десять, пока та же драконовского вида медсестра не принялась снова грозить милицией.
Вчерашний парень тоже был здесь, сидел возле своей то ли молодой бабушки, то ли старой мамы. Марго он лишь кивнул коротко, когда вошел, и больше в ее сторону не смотрел, и она решила, что он неглуп, лучший способ пробудить ее благосклонное внимание – это оставить ее в покое. А если он просто потерял к ней интерес – тем лучше, ей сейчас не до новых знакомств.
Почему она обрадовалась, когда вышла на больничное крыльцо и заметила, что он сидит на перилах, Марго и сама не поняла и очень на себя рассердилась. А рассердившись, раскрыла зонтик и шагнула с крыльца в дождь.
– Я на машине, – сказал парень, спрыгивая с перил.
Марго усмехнулась, он быстро добавил:
– Не моя, друг дал, я думал, бабушку сегодня отпустят, а ее не отпустили.
Марго хотела спросить почему, но передумала.
– Меня зовут Глеб, – сказал он. – До свидания, Рита.
Теперь ей ничего не оставалось, кроме как уйти, и она ушла, благо дождь был несильный. Интересно, как он узнал ее имя. Наверняка мать говорила с его бабушкой, жаловалась на Марго, что никак не устроит себе жизнь, а такой человек хороший сватался. Марго вспомнила, что хорошего человека больше в ее жизни нет, вспомнила, что никого нет, и на всякий случай зашла в продуктовый, достала из потайного отделения кошелька трешку, заначенную на случай всплывания утопленников, как она называла про себя такие настроения, и купила портвейн «Агдам», сырок «Дружба» и городскую булку.
Но теперь, в тепле и сухости дома, она передумала пить портвейн, отнесла бутылку в свой закуток и спрятала в письменном столе, за нижним ящиком, почему-то бывшим короче двух верхних. Мать не трогала ее вещей, только наводила порядок. Тут она не уступала, стояла кремнем, дважды в неделю протирала пыль, перетряхивала одеяла и подушки и мыла полы. Впрочем, теперь ей целый месяц нельзя мыть полы и вообще нагибаться, и Марго достала бутылку из тайника и сложила в ящик, мельком подумав, как бы отнеслись Рихтеры к ее желанию иногда распить бутылочку портвейна.
Вспомнив о Рихтерах, она достала из сумки завернутый в газету темно-красный кирпич энциклопедии, положила на стол, на всякий случай потерла руки об халат и открыла. Том сразу распахнулся на нужной странице, то ли как знак судьбы, то ли потому, что это была самая интересующая читателей тема.
«Евреи, – прочитала Марго, – общее этническое название народностей, исторически восходящих к древним евреям». Слова «древние евреи» не были выделены курсивом, что означало, что такой статьи в энциклопедии нет. Она почесала озадачено шею, перечитала еще раз.
«Евреи – общее этническое название народностей, исторически восходящих к древним евреям. Живут в различных странах общей экономической, общественно-политической и культурной жизнью с основным населением этих стран».
Получалось, что евреи – это такие люди, которые вроде бы живут как все, но все-таки не как все. Потому что их мельком упомянутые, затерянные в истории предки были другими. Какими именно другими, насколько другими, почему другими – было неясно.
Она достала из ящика зеленую общую тетрадь, куда записывала всякие интересные мысли, нашла чистую страницу, написала «древние евреи?» и принялась читать дальше.
«Верующие евреи в подавляющем большинстве исповедуют иудаизм».
Иудаизм был написан курсивом, но девятый том кончался статьей об Ибсене. Она записала в тетрадку: «Иудаизм?» Прочитав еще пару абзацев, она снова споткнулась, на фразе «миграция евреев была связана также с развитием торговли в странах Европы». Как связана, почему связана, статья не объясняла, но двумя строчками ниже утверждалось, что «во многих европейских странах существовали законы, ограничивающие евреев в правах и занятиях, в частности – в праве владения и пользования землей. Евреи не допускались в цехи и гильдии; конкуренция евреев с местными купцами и ремесленниками способствовала распространению антисемитизма». Антисемитизм тоже был выделен курсивом.
Марго отложила энциклопедию и задумалась. Потомки таинственных древних евреев явно чем-то досадили европейцам, иначе зачем было так сильно их ограничивать. Евреи – торгаши, это было расхожее мнение, хотя среди ее знакомых евреев ни один не работал в торговле, а были они как раз ремесленниками – врачами, учителями, инженерами. Но это здесь и сейчас, а что же случилось тогда? Она посмотрела в конец статьи, туда, где обычно указывался список литературы. Маркс, Энгельс, Ленин, две книги 1920-х годов, книга с таинственным названием «Гешихте фун идн Русланд»[2]. Последней шла книга 1971 года «Сионизм и антисемитизм», с пометкой «перевод с чешского», что тоже было странно. Она переписала в тетрадку название книги и автора и отправилась на кухню. Чайник давно остыл, она поставила его снова и, пока он закипал, сидела и думала, зачем ей это все надо, почему она чувствует такую неловкость перед Рихтерами, словно в том, что они умерли, а она жива, есть и ее, Марго, вина. Ничего не придумав, она напилась чаю и отправилась спать в надежде, что после двух бессонных ночей ей удастся наконец заснуть.
Четверг был свободным днем, и она провалялась в кровати до полдевятого, потом вскочила, наскоро позавтракала горбушкой вчерашней булки с чаем, нажарила из остатков булки гренок, разогрела вчерашний бульон, налила в термос и побежала в больницу – утренние приемные часы начинались в девять. Мать выглядела бодрее, чем вчера, хотя ни вставать, ни поворачиваться ей все еще не разрешали.
– Как спала? – спросила Марго, усевшись на краешек кровати и достав термос.
– Совсем почти не спала, – пожаловалась мать. – Ольге Петровне ночью плохо стало, она их зовет, кричит, кричит, а никто не идет. Всех нас перебудила, а встать-то нельзя никому, так мы лежим да орем хором. А как врач пришел, и вовсе не уснуть: свет включили, туда-сюда бегают, машинку какую-то прикатили на столике, на каталку ее перекладывают, а там все провода, провода, положить мешают. Цельный час возились, так и увезли, с машинкой с этой, а баллон дыхательный медсестра рядом тащит. Прямо жалко ее стало, тяжелый баллон-то, а еще бежать с ним надо.
– А потом?
– Что потом? После такого разве уснешь. Все лежала, думала, что такое с ней приключилось. Медсестру утром спрашиваю, как у Ольги Петровны дела, да они разве скажут. Которая помоложе, та все твердит, чтобы не расстраивалась, а та, что постарше, что тебя гоняет, просто зверюга какая-то, как рявкнула, мол, тебе что за дело, веришь ли, свет в глазу померк, думала, что и вовсе ослепла. Жалко мне ее, Ольгу Петровну-то. Вроде и никто мне, подумаешь, три дня в одной палате рядышком лежали, а жалко, хороший она человек.
– За три дня ты успела разглядеть?
– Ну что ты, – удивилась мать, – хорошего человека сразу видно.
Марго промолчала, открыла термос, достала ложку. Сегодня мать не капризничала, послушно открывала рот, и гренки уминала с видимым удовольствием. Марго кормила ее и думала, что Глеба вряд ли еще увидит, и почему-то было жаль, очень жаль, как бывает, когда в книжном магазине уводят из-под носа хорошую книгу.
Прочитав матери «Известия» с передовой до спортивных новостей, Марго попрощалась, не дожидаясь строгой медсестры, сославшись на непроверенные тетрадки, что было сущей правдой, и, уже собрав в сумку пустой термос, ложку и полотенце, уже встав и наклонившись поцеловать мать, спросила небрежно:
– Мам, а ты про этих, Рихтеров, больше ничего не знаешь?
– Ничего, – помедлив, ответила мать. – Совсем ничего. Леша все говорил, мол, поискать бы, а я не хотела, боялась, вдруг отнимут тебя.
– Ну и правильно, – легко сказала Марго, – зачем нам с тобой чужие люди. Ладно, пока, завтра я вечером приду.
Из больницы она отправилась на кладбище. Ехать было долго, но ей повезло, удалось сесть. После трех ночей почти без сна она тут же задремала, кладбище было конечной остановкой, кто-нибудь да разбудит.
У входа на кладбище на перевернутом ящике сидела бабушка, продавала крошечные аккуратные букетики ландышей. Марго отдала ей рубль из второй и последней заначенной трешки, взяла в руки букет, поднесла к лицу, втянула, зажмурившись любимый запах, одновременно теплый и прохладный, терпкий и сладковатый.
– Свежие, свежие, – сказала старушка. – Спозаранку набрала, да прямо из лесу сюда. Вон он, лес-то, недалеко. Тебе банку дать? Двадцать копеек банка, тебе за гривенник отдам. А воду из пожарного крану налей, только из углу, чтоб не видали тебя.
Подивившись старушкиной сообразительности, Марго дала ей десять копеек, взяла банку, вошла в полуоткрытые железные ворота, свернула налево, в старую часть. Могила была у стены, это она помнила и нашла ее быстро. Подняла с земли несколько прутиков, собрала их в подобие веника, смела накопившийся за зиму мусор, поставила банку с ландышами. Рядом торчал свежий пень, и угол могилы был засыпан свежими, не успевшими потемнеть опилками. Она вспомнила, что раньше между могилой и кладбищенской стеной росла ива. Сев на пень, прислушалась к себе – ничего не екало, не сжималось, не трепетало внутри. Голос крови не работал. Она еще раз осмотрела могилу. Низкая ограда, два каменных столбика-памятника, фотографии. Интересно, кто хоронил их, если не было родственников. Наверно, работа. Уж это мать должна была знать, где они работали.
С пня фотографии было не разглядеть, и она встала, шагнула за ограду, наклонилась. На фотографии отца, в самом низу, была какая-то надпись, черные буквы или обрезки букв поверх тоненькой белой полоски. Марго достала из сумки полотенце, бросила на землю, встала на колени, но сколько ни всматривалась, ничего разглядеть не смогла.
Она перечитала еще раз надписи на памятниках и вдруг поняла, что уже старше своих родителей. Что-то болезненно сжалось в ней, но тут же разжалось, как после щипка. Она поднялась и отправилась к входу, к мрачному низкому бетонному сараю с надписью «Дирекция». Дверь была открыта, она вошла в крохотный полутемный предбанник, в котором стояли три разномастных стула. На среднем стуле лежала потрепанная папка с приклеенной надписью «Образцы». Напротив была еще одна дверь с табличкой «Директор». Буквы таблички напоминали надписи на памятниках. За дверью слышались голоса. Марго села, подтянула к себе папку, полистала, подумала, что последнее, чего бы ей хотелось после смерти, – это быть придавленной тяжелой каменной плитой. А с другой стороны, если там, за гранью, ничего нет, то не все ли равно. Голоса продолжали бубнить, она подождала еще немного и решила постучать, просто чтобы знали, что она здесь и ждет. Но как только она поднялась со стула, дверь открылась и появился Глеб. Прошел мимо, не замечая Марго, налетел на стул, едва удержал равновесие. На крыльце остановился, озираясь недоуменно, словно не зная, куда идти и зачем. Марго постояла пару секунд, решая, что важнее, но тут из директорского кабинета выкатился пузатый румяный толстячок, никак, ну решительно никак не годившийся в кладбищенские директора, и спросил бодро-елейным голосом:
– Вы ко мне, гражданочка?
– К вам, – быстро сказала Марго, косясь на крыльцо, где все еще стоял Глеб. – У вас хранятся архивы?
– Какие архивы?
– Я хочу узнать, кто заказывал памятник на могилу моих родителей, двадцать три года назад.
– Двадцать три года назад? – изумился директор.
Марго кивнула. Глеб сошел с крыльца и медленно брел в сторону ворот.
– Вряд ли, – сказал директор. – Это вряд ли. Можно, конечно, проверить, но это сколько ж времени займет.
Он замолчал и посмотрел на Марго выжидающе.
– Я заплачý, – быстро сказала Марго. – Сколько?
Наружная дверь захлопнулась от порыва ветра, и Глеба больше не было видно.
– Приходите после праздников, – сказал директор. – Вечером, часиков в семь. А то вы, как я вижу, торопитесь. И я тороплюсь. После праздников вечером, я для вас постараюсь, вы для меня постараетесь, договоримся.
Марго попрощалась, вылетела на улицу, добежала до ворот. Глеба нигде не было. Вообще никого не было, только стояли на асфальтовой площадке за воротами два пустых ЛАЗа с надписью «На похороны» за стеклом да притулился рядом синий «Москвич».
«Не судьба», – решила Марго и побрела к остановке, прикидывая на ходу, что лучше – сидеть и ждать автобуса или пройти четыре остановки пешком до трамвая. Проходя мимо «Москвича», она покосилась осторожно – в машине кто-то сидел. Если водитель приличного вида, то можно спросить, не подвезет ли. Она сделала еще шаг к машине, наклонилась – за рулем сидел Глеб. Сидел и плакал, уткнувшись головой в скрещенные на руле руки, из открытого окна доносились частые короткие всхлипывания. Марго невольно сделала шаг назад, споткнулась и плюхнулась на асфальт. Он поднял голову и некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом он вытер рукавом слезы, потянулся через сиденье, открыл дверь и велел Марго:
– Садись.
Она встала, ойкнула от острой боли в лодыжке, сделала неуверенный шаг и рухнула на сиденье.
– Подвернула? – глядя прямо перед собой, спросил Глеб.
– Наверно, – с досадой ответила Марго. Мать должны были выписать через неделю, и подвернутая нога была совершенно, ну совсем некстати.
– Тебе домой?
– Да.
– Пристегнись.
Марго нашарила ремень, защелкнула замок, спросила тихо:
– Бабушка?
– Инфаркт, – бросил он, трогаясь с места. – Обширный.
Ехали молча, не глядя друг на друга. Въехали во двор, остановились у подъезда.
– Сама дойдешь? – спросил Глеб.
– Попробую.
Она открыла дверцу, высунула наружу обе ноги, попробовала встать. Было больно, но не так больно, чтобы не дойти до подъезда.
– Дойду, – сказала она. – У меня первый этаж.
– Эластичный бинт дома есть? – спросил Глеб.
– Вроде есть.
– Я бы помог тебе, но дел куча, завтра похороны.
– Во сколько? – неожиданно для себя спросила Марго.
Он помолчал, бросил коротко:
– В три, – и захлопнул дверь.
– Дура! – сказала себе Марго, наблюдая, как «Москвич» выезжает со двора. Но, подумав, решила, что как раз и не дура. Если захочется пойти, то она знает, когда и куда, а если не захочется, всегда можно отговориться больной ногой. Если будет перед кем отговариваться.
Дома, наложив на ногу холодный компресс, она полночи проверяла тетрадки. Проверять полулежа на материнском диване было неудобно, болела нога и хотелось спать, но 10 «Б» было обещано, что сочинения она проверит до конца месяца, и она терпела.
Глава 2
I
Напряжение она почувствовала сразу, от двери. Даже воздух в классе казался гуще, и к обычным школьным запахам пыли, пота, мела, воска примешивался отчетливый кисловатый запах крови. Она положила сумку на стол, обвела класс медленным внимательным взглядом. Голохватов. Опять Голохватов.
Марго вздохнула, велела:
– Андрей, встань, пожалуйста.
– А стихи? – крикнули с задних парт.
Все три школьных года каждый урок литературы она начинала со стихов. Младшим читала что-нибудь яркое, забавное или трогательное – Хармса, Маршака, Багрицкого. Старшим – то, что нравилось ей самой, Заболоцкого и Мартынова, Ахматову и Боратынского. Эти минуты, когда она читала, а они смотрели на нее, словно голодные птенцы, полуоткрыв рты и вытянув шеи, были лучшим временем за весь школьный день. Иногда в эти три-четыре минуты ей даже казалось, что не такой уж она плохой учитель.
– Стихов не будет, пока я не пойму, что происходит. Что случилось с твоим лицом, Андрей?
– Ударился, – буркнул он, глядя в парту. Форменный пиджак его был расстегнут, и на белой в крапинку рубашке виднелись плохо застиранные темные пятна.