Красная строка. Коллективный сборник №2
- -
- 100%
- +
«Наверное, внутри у меня пустота, – подумала Тая, – в этом все дело. Что я представляю собой? Если снять с себя, как одежду, работу, должность, повседневные дела, что тогда останется? Что? Пустой сосуд, потухший светильник… Мирослав поймет это, как только начнет писать мой портрет – от него ничего не утаишь. Одно дело – беседовать за чашкой кофе о том о сем, а другое – заглянуть в душу». Тае представилось, как он, рисуя ее портрет, вдруг остановится на минуту в задумчивости, пристально взглянет на нее, и легкая тень пробежит по его лицу…
Она шла вдоль канала в сгущающейся темноте, и в какой-то миг ей показалось, что она у себя дома, в Петербурге, идет по набережной Мойки. Ей вспомнился Русский музей, куда они, бывало, часто захаживали с мамой. От некоторых портретов там невозможно было оторваться – настолько интересными были изображенные на них люди – с яркими характерами, выразительными глазами, благородными лицами. Таких Тая не встречала в современной жизни – ни в Петербурге, ни в Европе. Там были личности, эти – обычные люди. Личности… А что это вообще такое – «личность»? Ей вспомнился университетский курс психологии, что-то насчет самосознания, индивидуальных черт характера и привычек. Ну, допустим, с характером и привычками все понятно, а самосознание – что это? Система убеждений, с которой ты накрепко спаян? Четкий вектор жизни? Тая растерялась: не то что о системе – вообще о своих убеждениях она особо не задумывалась. И это в ее-то возрасте, в тридцать с лишним лет! Тае стало от этой мысли неуютно. Она даже поежилась от внутреннего озноба. Захотелось нырнуть в теплое детство, укрыться от ответственности, начать все сначала.
«Но если я раньше об этом не думала, это не значит, что у меня вообще нет никаких убеждений, – успокоила она себя. – Ведь убеждена же я, к примеру, что нельзя делать другим зла, обманывать, унижать… Что люди должны жить достойно – при демократии, а не при диктатуре, быть свободными, иметь разумных правителей… Что нужно… Да, но ведь убеждения – это не просто мысли, а спроецированный ими образ жизни, ценности, которые человек должен защищать – при необходимости даже ценой собственной жизни. Готова ли я к этому?» Она не находила ответа. Ее жизнь в Голландии была устроенной и благополучной, и за все восемь лет, проведенных здесь, ей ни разу не представился случай испытать себя, заглянуть в свои глубины. Каждый день она ходила на работу, добросовестно продвигая вверенные ей проекты; в выходные, если не было командировок, садилась в машину и ехала осматривать очередной голландский или бельгийский город из серии игрушечных поселений; порой встречалась с приятелями в каком-нибудь очередном брюн-кафе, потемневшем со временем от табачного дыма и людских пересудов; иногда выезжала на море… Ровный, спокойный образ жизни. Она была вполне самодостаточна и не тяготилась своим одиночеством, скорее наоборот – дорожила им. И всегда думала, что у нее всё в порядке. А тут вдруг оказалось, что чего-то очень важного не хватает в ее жизни, организованной и рассчитанной по часам и минутам.
Тая задумалась: а что она, собственно, знает об окружающих ее людях? О Мирославе, с которым вот уже полгода пьет кофе и ведет светские беседы? Да толком ничего. Талантливый художник, родители которого в свое время выехали из Праги, спасаясь от тоталитарного режима. Вот у них-то точно были твердые убеждения… Мирослав. Приятный парень… Почему у нее никогда не хватало времени внимательно выслушать его, узнать, чем он живет, спросить, не нужна ли ему ее помощь?
Тая остановилась на небольшом каменном мосту, перекинутом через канал. Тихая ночь окутала угомонившийся город, и только дождь шуршал, не переставая, усердно полируя блестящие темные булыжники бугристых мостовых. Она стояла в задумчивости, засунув руки в карманы плаща, глядя на мрачные силуэты онемевших зданий, вплотную подступающих к воде. Сколько людей прошло за минувшие столетия по этому мосту, мимо этих домов, неся в себе свои радости, горести, заботы! Вот и ее мысли отпечаются на этих камнях, и когда-нибудь, через много лет, она вернется сюда и прочитает их снова… Ей захотелось увидеть какого-нибудь прохожего, окликнуть его, перекинуться хоть парой слов – но вокруг не было ни души, лишь лодки покачивались внизу в темноте, глухо ударяясь бортами. И вот, стоя на этом мосту и слушая неразборчивое бормотание дождя, она впервые за долгие годы почувствовала вдруг свою бесприютность в этой ухоженной, энергичной, удобной для жизни стране – холодной, чужой стране. Возможно, то же испытывают и ее друзья?
«Вернусь из Гронингена – созову гостей, – решила она. – Накрою стол на террасе, расставлю цветы. Будем сидеть, разговаривать, слушать музыку, смеяться и немного грустить… И наша беседа, подобно золотому пчелиному рою, будет медленно подниматься ввысь, прорывая облака, давая ход солнечному свету, который прольется на террасу, заполнив все пространство, бросив на пол узорчатые коврики, играя бликами на вазах и чашках, отбеливая и без того белые салфетки и стулья… И будет всем так радостно и хорошо, что не захочется расставаться».
Небесная обитель
Михална слыла в своем поселке женщиной серьезной и работящей. И впрямь: хозяйство свое она содержала в образцовом порядке, для чего поднималась каждый день с петухами, работала и в огороде, и дома, не покладая рук. Да еще держала козу и кур – хлопотное это дело. Но от трудов своих Михална не уставала: такая жизнь была ей привычна, с ранней молодости помогала она во всём матери, почти до самой смерти своей пробатрачившей в колхозе. И теперь, вот уже многие годы, делала всё сама, словно продолжая двигаться без излишних усилий по накатанной колее. Соседки относились к Михалне почтительно, но с оговорками: не нравилось им, что та малообщительна, в гости не ходит, новостями не делится. Получалось, что гордая она, эта Михална.
Дом, в котором жила Наталья Михайловна со своим мужем Алексеем Петровичем, остался им от мужних родителей – дед его в свое время своими руками строил. Добротный был дом, бревенчатый, стволы шли на него – не обхватишь. Алексей тоже руки имел золотые, но прока от того Михалне было мало. Как так получалось? Ведь когда выходила за него по молодости, представлялся он мужиком мастеровитым, с которым будешь жить, как за каменной стеной. Но со временем проступили некоторые особенности характера мужа – был тот неспешен в своих занятиях и, хотя делал всё, как и его дед, на славу, ждать необходимого приходилось долго. Да еще соседи вовсю пользовались безотказностью Алексея – то один придет за помощью, то другой, а тот всем помогает. Михална уж пилила его, пилила, наставляя на путь истинный – всё без толку. Терраса, выстроенная мужем по её просьбе на солнечной стороне, чтобы было, где на старости лет по вечерам чай пить, так и стояла пятый год, заваленная строительным хламом, досками и инструментом. Не пройти-не проехать. А тут еще соседка эта, Глашка, даром, что кривая, повадилась к Алексею заглядывать. То одно принесет в починку, то другое. Чайник у нее, видишь ли сломался, а то – приемник не работает. А глазами так и зыркает на Алексея, голосок такой елейный делает. Михална ей говорит:
– Глафира, у тебя что, своего мужика нет, что ты все к нам шастаешь?
А та ей в ответ:
– Ой, что толку от моего Васьки – руки, как крюки. Только бутылку и умеет держать. Не то, что Алексей Петрович – мастер первоклассный!
А Алексей в усы улыбается – приятно ему, от жены-то забыл, когда доброе слово слышал. Он на неё не серчал, понимал, что жене помощь нужна, однако и свою работу не откладывал. В свое время трудился он на ближней лесопилке – хорошая была работа, заказы так и сыпались. Не начнись в стране перемены, он бы до сих пор, глядишь, там работал. А так лесопилку уже десять лет, как закрыли, и теперь там китайцы теплиц понастроили. Однако Алексей приобретенных навыков со временем не растерял, а опыта прибавилось, и не только в столярном, но и в инженерном деле. Да и не пил он, как многие, так что по праву считался на селе лучшим мастером. И как другим не помочь? Прибыток от его работ выходил небольшой, ну а много ли им со старухой надо? Бог миловал: покуда живы-здоровы, ни в чем не нуждаются.
Однажды, когда Глашка опять заявилась, на сей раз со сломанным утюгом, Михална не выдержала и выскочила на неё с кочергой:
– А ну пошла отсюдова! Повадилась ходить! Пошла, кому говорят, и чтоб ноги твоей тут больше не было!
Алексей хотел было вступиться за отпрянувшую Глафиру, но Михална была непреклонна и вытолкала соседушку взашей.
– Ох, не права ты, – вздохнул Алексей, качая головой. – Что на человека набросилась? Злая ты стала, как земляная оса. – И направился на террасу к своему станку.
Михална сначала хотела прокричать ему в ответ что-то дерзкое – уж очень задела её эта «земляная оса» – мол, забыл ты, старый, где твой дом и чей ты муж. Но потом остыла, и стало ей стыдно. «И чего это я действительно на неё набросилась? – подумала она. – Куда ей в самом деле со своими поломками идти?». Но извиняться перед Глафирой она, конечно, не собиралась. Решила, что лучше съездит в церковь или монастырь какой, покается.
Михална шла по широкой, накатанной дороге, которая в ранний час была совершенно безлюдна. Утро выдалось свежее, чистое, идти было легко – будто не шла она, а летела. Вдали вырисовывались синие купола монастыря, высокая колокольня, неприступные белые стены. Легкая дымка скрывала нижнюю часть стен – казалось, будто монастырь парит над землей. «Крастота-то какая! – дивилась Михална, глядя на открывающуюся картину. – И что же это я раньше никогда сюда не ездила?»
При входе, у распахнутых кованых ворот стоял крепкий седобородый старик, внимательно оглядывающий проходящих. Когда Михална поравнялась с ним, он вдруг преградил ей дорогу:
– Вам туда нельзя.
– Это почему? – удивилась Михална. Она была сражена и испугана. Монастырь, должно быть, мужской, ну и что? Разве нельзя женщинам в мужские монастыри заходить? Может, правила какие новые ввели? Это ж надо, такой путь проделала – и что ж, напрасно?
Она стояла в растерянности, не зная, что предпринять. Вглядывалась в находящихся на территории монастыря людей. Нет, там были не только мужчины! Вон и женщины в платках прошли. Почему же ей нельзя? И вдруг она увидела среди находившихся за воротами своего Алексея! Как он мог там оказаться? Ведь она не говорила ему, куда именно собирается, сказала только, что в церковь. Невероятно! Она присмотрелась получше: точно он! Его высокая, худая, немного сгорбленная фигура.
– Алексей! – позвала она, что есть мочи. – Алексей!
Алексей повернулся, увидел ее и обрадованно замахал рукой. Быстрым шагом он приблизился к воротам и сказал старику:
– Пропусти её Пётр, это моя жена, Наталья.
«Ишь ты, уже со всеми перезнакомиться успел!» – удивилась Михална.
– Та самая злая Наталья, у которой все люди канальи? – спросил старик, строго глядя на женщину.
У Натальи упало сердце. «Неужто люди про меня так говорят?» – пронеслось в голове. Она опустила глаза, стараясь скрыть волнение.
– Пропусти, она хороший человек! – снова попросил Алексей. – Если и сердится когда, то потом жалеет.
Старик отодвинулся в сторону, освобождая для Натальи проход. Подойдя к Алексею, Михална схватила его за рукав:
– А ты как сюда попал? Почему он не хотел пускать меня?
Алексей взял её под локоть и повел по тропинке. Вокруг было так благолепно, что Михална не переставала охать от восторга, оглядываясь по сторонам. Цветы – яркие, невиданных оттенков, крупные и мелкие, покрывали собой пологие склоны. Солнце грело как-то особенно приветливо, над деревьями порхали, чирикая птицы. Блаженство растекалось по всему телу Михалны, словно густое топленое молоко.
– Господи, благодать-то какая! – повторяла Михална. – Прямо-таки небесная обитель!
– Ты что там всё бормочешь?
Михална открыла глаза и увидела склонившегося над ней мужа.
– Здорова ли ты? Уж десятый час, а ты всё спишь и бормочешь во сне.
Михална присела на кровати, оторопело глядя на мужа.
– Мы чё, уже вернулись? – спросила она, тяжело дыша.
– Точно не в себе! – испугался Алексей. – Может, тебе врача вызвать? Откуда мы вернулись? Не ездили никуда.
– А-а, – протянула Михална, опустившись на подушки и постепенно приходя в себя. – Приснилось, значит.
Встав с кровати, она тщательно оделась, причесалась и отправилась на кухню. Через некоторое время она появилась в мастерской мужа с миской в руках, в которой лежали горкой горячие оладьи. Михална поставила миску перед мужем:
– Алешенька, передохни, дружок. Устал, наверное. Перекуси вот оладушками.
Алексей, опустив доску, онемело смотрел на жену – румяную, похорошевшую. А она, присев рядом на табурет, как ни в чем ни бывало, продолжала:
– Сейчас за яичками схожу, на обед твой любимый мясной рулет сделаю.
И потом, смутившись, добавила, глядя в пол:
– Леш, ты уж там… это… не оставляй меня, ладно?
Алексей, подумав секунду, расхохотался:
– Так ты что, может к Глафире меня приревновала? Решила, что уйду? Ах ты, глупая моя женщина! – Он снова засмеялся, стряхивая стружку с колен.
– Да нет, я не то… – оправдывалась, краснея, Наталья. – Но, что было «то», объяснить не решалась.
Ольга Борисова
Ольга Борисова – писатель, поэт, переводчик, член Союза писателей России. Автор 11 книг поэзии, прозы и публицистики. Переводит с семи европейских языков. Победитель и призёр различных международных фестивалей и конкурсов в Чехии, Болгарии, Германии, Франции, Беларуси, Украине и России. Лауреат нескольких международных премий. Стипендиат Министерства культуры РФ. Её стихи переведены на иностранные языки (французский, болгарский, македонский и сербский). О. Борисова – член Европейского конгресса литераторов (Чехия), руководитель Самарской региональной организации РСПЛ, главный редактор литературно-художественного и публицистического альманаха «Параллели», член редакционного совета журнала «Белая скала». Награждена медалью им. Е. Замятина «За успехи на литературной и культурной ниве».
Паралич
Алексей Тетерятников, грузный мужчина в выцветшем на солнце бледно-сером рабочем комбинезоне, торопился домой. Вечерело. «Катюха, наверно, ещё на работе», – подумал, открывая калитку. Встречая хозяина, нетерпеливо и радостно повизгивал Дружок.
– Привет, старина! – потрепал собаку за холку. – Ждёшь, дружище! Сейчас поесть принесу, голодный, поди.
Услышав слово «поесть», пёс завилял хвостом.
На веранде, под козырьком навеса добротного дома в три окна, он отыскал ключ и открыл входную дверь. Дом встретил его запахами свежесваренных щей, томленой картошки с мясом и еле уловимым ароматом любимых духов жены. Алексей растянул рот в довольной улыбке и с наслаждением втянул в себя исходящие из кухни ароматы. Заурчало в животе, и он, осторожно ступая, сделал вперёд несколько шагов. Чёткие рельефные следы на чисто вымытом полу, заставили его вернуться обратно: «Опять Катюшка заругает, что наследил». Он попытался скинуть ботинки, цепляясь задниками за порожек, но их крепко держали на ногах туго завязанные шнурки. Алексей неуклюже наклонился, но внезапная острая боль в пояснице пронзила всё тело. Он упал, подперев спиной тяжёлую деревянную дверь. Боль не отступала, а наоборот усиливалась при любой попытке подняться. «Парализовало! – пронеслось в голове. От этой мысли холодный пот выступил на лбу. – Ещё и пожить-то не успел, всего сорок лет, а уже конец пришёл, – ему стало жаль себя, и он горестно вздохнул. – А кто же дочь учить будет? Жёнушке не вытянуть. Ирке придётся институт бросить, – нахлынули слёзы. – Катя себе другого найдёт. Она красивая и фигурка что надо!..»
– Нет! Не сдаемся! – стиснув зубы, произнёс он, пытаясь снова подняться, но резкая боль заставила снова растянуться на полу. – Беда-то какая, надорвался! Будь она неладна эта работа! Каждый день до глубокой ночи пахали, чтобы успеть вовремя зерно в землицу бросить. Не поберёгся, а помирать, как не хочется… Господи, – взмолился он, подняв глаза к небу, голубеющему за окном, – помоги! Никак нельзя мне помирать, ещё дела на Земле не закончил! Ты, уж оставь меня здесь!..
В это время хлопнула калитка, и раздался радостный лай собаки.
– Катя пришла. Слава Богу, что живым застала! – обрадовался Алексей. – Попрощаться хоть успею.
***
«Алёшка уже дома», – подумала Катя, увидев следы ботинок на крыльце. – Опять наследил. Сколько раз ему говорила, чтобы разувался на ступеньках!
Катя торкнула дверь, но та не открылась. Нажала посильнее и услышала слабый голос мужа:
– Катюха, это я тут лежу.
– Ты чего разлёгся? – удивилась она. – Никак напился?! Вставай немедленно! – и со злостью снова толкнула дверь.
– Катя, жена моя! Не толкай больше. Помираю я! Паралич меня разбил.
– Какой паралич?! Ты что болтаешь! Пить меньше надо! Отползи от двери!
– Так я же и говорю, что пошевелиться не могу, руки и ноги отнялись. Зови скорее доктора!
Врач пришла быстро. Вдвоём с Катей они с трудом приоткрыли дверь и влезли в образовавшуюся щель. Александра Михайловна сразу поняла всё. Кое-как дотянулась до чемоданчика, оставленного на крыльце, достала шприцы, ампулы… Ловким движением сделала несколько уколов.
– Сейчас полегчает, – и, посмотрев на плачущую Катю, спрятав улыбку в уголках губ, добавила, – жить будет. Остеохондроз, нерв защемился, от него не умирают. На пару-тройку дней заберу его в амбулаторию. Пусть полежит, полечу, – она призадумалась. – На носилки мы его не сможем положить… Готовьте одеяло да зовите соседей, покрепче которые. Под сто килограмм муженёк, наверное, будет.
Вскоре пришли соседские мужики. Переложили Алексея на одеяло и осторожно понесли его на край села.
Стемнело. В хатах зажглись первые огоньки. Село готовилось ко сну. Во дворах слышались вздохи животных, грубые окрики хозяев, гремели задвижки различных запоров. Улица опустела. Только у одной хаты беседовали припозднившиеся соседки.
– Глянь, Петровна! Лёньку Тетерятника на одеяле понесли, – зашептала одна, внимательно вглядываясь вслед идущей процессии.
– Не может быть! Он же молодой, – удивилась другая.
– И молодые нонче помирают. Жизнь кака сейчас!
– Ой-ё-ёй! Жалко-то как! Помер значить…
А наутро всё село уже знало, что Алексей Тетерятников умер. Управившись с делами сельчане, как подобает в таких случаях, собрались на площадке у магазина. Стоящие кучкой женщины, сплетничали. Чуть поодаль курили мужчины, искоса поглядывая на жён, обсуждали нынешнюю жизнь.
– Вот, живёшь, суетишься, а потом – бац и нет тебя! – вздохнул Федька Косой.
– Не говори, Федька, – вступил в разговор Семён Решетников, мужчина серьёзный и немногословный. – Всё чего-то нам мало, не хватает, жилы рвём. А кому наше добро нужно?! Дети в город уехали, у них там другая жизнь. Приезжают редко, да и внуков почти не видим, – он сокрушённо покачал головой. – Вот и Алексей, видно, тоже надорвался. Трудолюбивый мужик был. Для семьи жил, всё в дом тащил. Что они теперь, горемычные, без него делать-то будут…
– Всё хапаем, – добавил кто-то из толпы. – А нам-то и надо два метра земли.
– Бога забыли! Законы его попрали, жить малым разучились, – тут уже присоединилась к разговору Татьяна, Федькина жена, женщина богомольная и тихая. – А раньше люди добрее были, миром жили и друг другу во всем помогали. Последним куском делились.
– И то правда. А нам сейчас машины подавай, да чтоб круче, чем у соседа! А дом – двухэтажный, да под красной крышей и чтоб кричал всем видом о богатстве хозяина. Бахвальство одно! Обмельчал народ. Ох, обмельчал! – покачала головой Серафима Петровна, учительница начальных классов. – Доброты да человечности в нас мало осталось. Все за богатством погнались да за вольготной жизнью…
– Смотрите, Катька идёт! – толкнула Петровну Танька Пегова. – Видно, в город собралась, гроб заказывать.
– Вот беда, так беда! – вздохнула Петровна. Как жить-то теперь будет?! Ведь он у неё добытчик был, непьющий и зарабатывал много.
– Как сыр в масле каталась, – добавила Ришетничиха. – Теперь лямку потянет!
– Да она смазливая, замуж быстро выскочит, – съехидничала Ганька.
В это время Алексей Тетерятников уговаривал доктора:
– Александра Михайловна, отпусти домой. Мне полегчало, а уколы жена сделает. Она умеет. Что мне здесь лежать?! Дома-то лучше. Как говорится и родные стены помогают.
– Может, ещё денёк побудешь? Электрофорез сделаем. Понаблюдаю, а то повернешься неуклюже, и опять придётся мужикам тебя на одеяле нести.
– Нет, я домой! Жена перепуганная, наверное, переживает, плачет. Вы на листочке напишите, какие лекарства нужны. Обещаю, что лежать буду, – и добавил:
– Уж Катюха за этим проследит. Спуску не даст!
– А дойдешь? Сейчас сторожа позову, чтоб проводил.
– Не надо, я сам как-нибудь доберусь.
Опираясь на палку, подаренную докторшей, прихрамывая, он отправился домой.
Алексей шёл по улице, радуясь тёплому майскому утру, яркой первой зелени, цветущим одуванчикам и жизни, которую так любил. Поравнявшись с магазином, увидел сельчан: «Видимо ждут, когда хлеб привезу», – решил он.
– Доброе утро, поселяне! – радостно поздоровался Алексей.
На лицах многих появились и тут же застыли гримасы страха и удивления.
– Свят, свят, свят! – прошептала Петровна, спрятавшись за спину соседки.
– Гляди, живой! – воскликнул Федька Косой.
– Живой, конечно! И помирать не собираюсь, – улыбнулся Алексей.
– Тьфу, бабы, языки ваши поганые! Пообрубать бы их! – в сердцах выругался Решетник.
– Лёшка, живой! А мы тут тебя чуть не похоронили! – не растерялась Ганька. – Говорят, на одеяле тебя несли, вот собрались и судачим.
– Рано хороните, бабоньки! Живучий я! – и, посмотрев на голубеющее небо, снова широко улыбнулся.
Толпа стала медленно расходиться по домам. У каждого появились неотложные дела. Одному нужно накосить травы для коровы, у другого поломалась машина, а третий собрался в город продать сальцо. И только Федькина жена стояла и смотрела вдаль, на виднеющуюся на холме церковку, построенную ещё её дедом. Она что-то прошептала, а затем, перекрестившись, поспешила за мужем.
Жизнь продолжалась.
Славик
1.
Вячеславу Владимировичу не спалось. Он ворочался с боку на бок, поглядывая на окно, в надежде увидеть рассвет, но он всё не занимался.
– Тебе что не спится? – проронила Полина Андреевна, приподнимая голову от подушки.
По-стариковски кряхтя, он встал с постели, натянул на ноги старые тапочки и отправился на кухню.
– Что и водички попить нельзя?! Спи уже! – шумно захлопнув дверью, вышел из спальни.
Поставив чайник на газовую плиту, сел у окна и, всматриваясь в ночь, задумался. Вот уже шестьдесят лет исполнилось, вроде и не жил ещё, а уже дедом кличут. Как жизнь быстро пролетела, не заметил даже, когда состариться успел. Всё куда-то бежал, деньги зарабатывал, всё торопился быт наладить, чтобы жить в сытости и на старость не жаловаться. А вот она и старость подступила, а чего хорошего в ней? И дом добротный отстроили, и деньжата водятся, пусть небольшие, но им с Полиной хватает, а покоя-то в душе нет. Дети в городе живут, важные стали. А внуки и глаз не кажут. Что им тут делать?! Им теперь телефоны и компьютеры важнее деда с бабкой. А если приедут, то от айфонов оторваться не могут, впялятся в них глазами и слова доброго не дождешься. Чужими стали. Разве раньше так жили?! Раньше малому радоваться умели, в гости друг к дружке ходили. А вечерами по-соседски на скамейках собирались. Рядом детишки в разные игры играли, и мы им иногда подсобляли…
Закипел чайник. Дед налил крупой кипяток в любимый бокал с подсолнухом на круглом боку. Из шкафа достал чайный пакетик и конфеты. Закрыв поплотнее дверь, включил на тихий звук телевизор: «Всё веселее будет». Шла передача о животных. Прихлебывая чай и, ещё находясь во власти нерадостных мыслей, Вячеслав Владимирович отрешенно смотрел на экран. Быстро мелькали кадры. Сначала показывали кошек, что-то о них говорили, потом появились смешные обезьяны, прыгающие по веткам где-то в Индонезии. А затем показали красавцев попугаев. Один из них жил с учёными и считал себя хозяином на станции. Он доставлял всем немало хлопот, но его баловали и любили. Но, самое главное, попугай умел говорить.
«Птичку что ли купить? – пришла внезапная мысль. – Хоть поговорить будет с кем, а то от жены слова не добьёшься. Молчаливая с молодости, да и я надоел ей хуже горькой редьки за сорок лет совместной жизни. Характерец у меня ещё тот». После выпитого горячего чая внезапно сморил сон, и он заторопился в постель.
– В общем, так, Полина! – проснувшись, не требующим возращения голосом, начал разговор супруг. – Завтра едем в город на птичий рынок.