В конце списка

Предисловие

Война – это цепочка имён. От первого до последнего. Каждый погибший в бою – точка, с которой начинается или заканчивается чья-то история. В новостях говорят о числах, в хрониках – о победах и поражениях, в учебниках – о маршах армий и смене флагов. Но для каждого солдата война – это всегда личное. Особенно если он – последний.

Эта книга не о войне как таковой. Она – о её финале. О моменте, когда всё уже почти окончено, но пуля всё ещё летит. Когда командиры уже подписали перемирие, а где-то в горах, лесу, пустыне или разрушенном городе ещё стреляют, и кто-то погибает – буквально в последние минуты.

На армейском сленге есть скупое сокращение: K.I.A. – Killed in Action, «погиб в бою». Это не просто формула. Это клеймо. И если рассмотреть список потерь любой армии, на последней строчке – всегда будет имя, за которым следует время смерти, иногда с точностью до минуты.

Иногда – до 10:59, когда мир уже дышит тишиной, но солдат ещё не успел дожить до неё.

Никто не хочет быть последним павшим. Первые погибают с верой, что началась великая борьба. Последние – с осознанием, что борьба уже проиграна, завершена или предана. Быть последним – это не героизм. Это трагедия, в которой нет громкой славы. Только непоправимое совпадение координат, ошибок, приказов и невыносимой хрупкости жизни.

Каждая глава этой книги – это не просто рассказ о конфликте, а портрет последнего бойца, чья смерть совпала с концом войны. Иногда мы знаем о нём всё: имя, возраст, последние слова. Иногда – лишь место и дату.

Но за каждым – настоящая человеческая история, вырванная из биографии, но не потерявшая смысла.

В этой книге собраны двадцать самых значимых вооружённых конфликтов XX века – от Первой мировой до Каргильской войны 1999 года. Каждая глава – попытка не просто зафиксировать факт, но вслушаться в тишину, наступившую после последнего выстрела.

Списки погибших когда-нибудь заканчиваются. И последняя строка – не менее важна, чем первая. Это входная дверь в память, которую нужно открыть. И не захлопывать, пока не скажем главное.

Глава 1

Первая мировая война 1914–11 ноября 1918 (11:00)

11 ноября 1918 года – дата, ставшая синонимом окончания Первой мировой войны. День, когда огонь наконец был прекращён. День, когда в 11 часов утра по французскому времени – в 11-м часу 11-го дня 11-го месяца – вступило в силу Компьенское перемирие.

Но это был день не без выстрелов. Это был день, когда стреляли до последней минуты.

К осени 1918 года Германия была истощена. Экономически, политически, морально. Война, задуманная как блестящая молниеносная кампания, обернулась в беспрецедентную четырехлетнюю мясорубку, в которую были втянуты миллионы. Траншеи, газы, артиллерия, наступления и отступления – всё это превратило фронт в безвременное пространство. Уставшие солдаты, опустошённые командиры, вымотанное население. Внутри страны – голод, протесты, революция.

Генералы и политики Германии понимали, что поражение – вопрос дней. И они пошли на переговоры. Во Франции, в лесу под Компьеном, в специально пригнанном железнодорожном вагоне, 8 ноября начались переговоры между делегациями Антанты и Германской империи. Французскую сторону возглавлял маршал Фердинанд Фош. Германскую – государственный секретарь Маттиас Эрцбергер, не военный, но политик, призванный подписать то, что Кайзер уже не контролировал.

Переговоры длились трое суток и были жёсткими. Германия капитулировала – без формальной сдачи, но с полным принятием условий. Огонь прекращался 11 ноября, ровно в 11:00. Время было выбрано символически – чтобы дать будущим поколениям точку памяти.

Но между подписями – поставленными в 5:10 утра – и фактическим вступлением перемирия в силу в 11:00 оставались шесть часов. Шесть часов, в течение которых стреляли, атаковали, отдавали приказы и умирали.

Многие солдаты по обе стороны фронта узнали о прекращении огня ещё до наступления 11 часов. Но далеко не все. А главное – не все командиры были готовы остановиться. Некоторые генералы союзников, особенно американские, использовали оставшиеся часы для «завоевания» территорий, которые можно было предъявить как трофей. Ордена, карьерные продвижения, амбиции – всё это толкало на продолжение атаки даже в последние минуты.

В этот день погибло более 2700 солдат – больше, чем в день высадки в Нормандии в 1944 году. Больше, чем во многих сражениях Первой мировой. 11 ноября стал одним из самых смертоносных дней конца войны – несмотря на то, что война в этот день формально закончилась.

Среди погибших – британцы, французы, канадцы, американцы, немцы, бельгийцы. Последние K.I.A. из десятков подразделений. Смерти – от артобстрелов, штыковых атак, снайперов, пулемётов.

Генри Николас Гюнтер: смерть в 10:59

Генри Николас Гюнтер, 23 года, капрал армии США, 313-й пехотный полк, 79-я дивизия. Его имя стало символом. Он – официально последний американский солдат, погибший в Первой мировой войне. Но суть не только в факте. А в том, как он погиб.

Гюнтер был немцем по происхождению. Родился в Балтиморе, в немецкой католической семье. До войны работал в банке, писал, служил в приходе. Был мобилизован в 1917 году. В армии не был ни героем, ни проблемным. Обычный человек.

Осенью 1918-го он находился на фронте в Аргоннском лесу. Когда в части стало известно о перемирии, большинство солдат восприняли это как долгожданное облегчение. Но по воспоминаниям очевидцев, Гюнтер был угнетён. Ранее он получил понижение в звании за письмо, отправленное домой, в котором критиковал армию и условия службы. Командование посчитало это нарушением военной дисциплины. Возможно, он хотел «исправиться», быть полезным, проявить инициативу.

И вот – 11 ноября 1918 года, 10:59, за одну минуту до перемирия, Гюнтер поднялся из окопа и пошёл в атаку на немецкую пулемётную точку. Немцы кричали ему, чтобы он остановился. Они знали, что огонь вот-вот прекратится, но он продолжал двигаться. Он был убит одним коротким залпом. Последним в этом бою. Пуля в лоб. Мгновенная смерть.

Ровно в 11:00 наступила тишина.

Командиры, потрясённые его поступком, спустя несколько недель восстановили его звание и представили к посмертной награде. Но никто толком не понял, почему он это сделал. Героизм? Протест? Ошибка? Отчаяние?

Его могила на родине, в США, с надписью:

"His death came one minute before the Armistice."1

Почти одновременно с гибелью Генри Гюнтера – и даже чуть раньше – на других участках фронта падали солдаты, которые в своих странах стали такими же «финальными именами».

Канада – Джордж Лоренс Прайс, 10:58.

В бельгийском селении Виль-сюр-Эскарп патруль 28-го батальона Канадской армии зачищал кварталы, чтобы обезопасить выход мирных жителей к переправе. В доме, который считался пустым, остались двое немецких стрелков. Они открыли огонь по канадцам, те ответили прикрывающим шквальным. Пули прошили тонкую кирпичную стену и одна попала Прайсу под сердце. Он упал на руки товарищей – и в ту же секунду, по воспоминаниям санитаров, на колокольне зазвонил колокол, возвещая о перемирии. Прайс умер, не дожив до официальной тишины две минуты. В 2000-х бельгийцы назвали в его честь мост через Эскарп: скромный пешеходный переход, которому туристы удивляются – «почему такое имя?» – и лишь табличка объясняет: “The Last Commonwealth Soldier Killed in the Great War.”2

Великобритания – Джордж Эллисон, 09:30.

Эллисон – кавалерист из Йоркширского гусарского полка. Удивительная судьба: он участвовал в первых столкновениях августа 1914-го, пережил Ипр, Сомму, Пашендейл, и 8 ноября 1918-го получил приказ вывести лошадей на реквизицию. 11-го утром он патрулировал окраину Лёвена, когда немецкий снайпер, вероятно не знавший о переговорах, выстрелил с полуразрушенного чердака. Пуля прошла под каской. Эллисон скончался мгновенно. Он похоронен на Saint-Symphorien Cemetery, в двух десятках метров от могилы Джона Пэрра – первого британского солдата, погибшего в 1914-м. Начало и конец войны лежат там почти рядом, будто сама история решила вывести симметрию.

Франция – Огюстен Требюшон, 11:00.

На берегу реки Маас, у Ретеля, в четвёртой шассёрской дивизии был капрал Требюшон – почтовый курьер. Его рота получила приказ перебежать открытый склон и закрепиться у воды. Их капитан хотел раздать сухой паёк до перемирия, «чтобы люди встретили мир с едой, а не с винтовкой». Немецкий пулемёт бил короткими отсечками – предупреждая, а может и целясь над головами. Точно в 11:00 одна очередь косила траву на склоне. Пуля попала Требюшону в голову. Документы зафиксировали его смерть в 10:45 (командиры не хотели, чтобы «француз погиб в момент мира»), но спустя десятилетия архивы уточнили: он умер ровно по бою часов.

Германия – «неизвестные последней минуты».

Для германской армии точного имени «самого последнего» нет. Фронт распадался – батальоны отступали без связи, многие журналы боевых действий сожгли перед отходом. Но по итоговым отчётам санитарных частей известно: 11 ноября было убито 3973 германских солдата, более половины – с 05:00 до 11:00. На коммунальном кладбище Сен-Мену (Шампань) стоят 34 одинаковых чёрных креста с датой гибели «11.11.18». Какая из этих могил – последняя, не определить. Так Германия запомнила финал коллективно, без персоналий: “Gefallen am Tag des Waffenstillstands.”3

Почему стреляли, если знали?

Историки указывают четыре главных мотива, по которым 11 ноября боевые действия не прекратились мгновенно:

Логистика приказа. Телеграммы и посыльные физически не успевали покрыть сотни километров линий. Где-то информацию передали к 07:00, а где-то только к 10:30 – и там атаки шли по старым планам.

Тактический расчёт. Часть англо-американских командиров стремилась прорвать последние немецкие линии, чтобы занять деревни, мосты, позиции, за которые позже можно было получить политические дивиденды.

Моральная инерция. После четырёх лет бойцы часто не верили слухам о мире: «Уже пять раз говорили, что к Рождеству дома». Значит, лучше стрелять, пока враг не прекратит первым.

Психология реванша. С обеих сторон оставались офицеры, для которых отступить «без последнего слова» было неприемлемо. Французский лейтенант Шевалье в своих мемуарах писал: «Я знал про перемирие, но немецкий пулемёт ещё бил – значит, честь требовала заглушить его».

Что почувствовали те, кто выжил?

Свидетельств много, и почти все полны амбивалентности.

Американский капрал Фрэнк Кропф:

«Мы лежали, прижимаясь к земле, и вдруг – гробовая тишина. Я не поверил. Сунул палец в ухо, думал, оглушило. Потом понял – больше никто не стреляет. Встал – и испугался тишины больше, чем артиллерии».

Немецкий обер-лейтенант Пауль Августин:

«В 11:01 я слышал, как с нашей позиции кто-то тихо плакал. Мы не праздновали. Мы просто смотрели друг на друга и спрашивали: зачем тогда были последние снаряды?»

Медсестра Мари-Луиза Гекье в госпитале под Реймсом:

«К нам вела дорога, и до 11:10 ещё привозили раненых. Одного положили на носилки – и точно в это мгновение зазвонили церковные колокола. Парень улыбнулся: “Ну вот, я успел”. – и умер».

Анатомия последнего списка

В довоенной бюрократии армейская «книга потерь» была строгой: фамилия, инициалы, подразделение, причина, дата, время. Последняя страница этого тома – особенная. Если открыть архивы 313-го полка США, то в нижней строке будет:

«Günther H.N., Corp., Co.A, K.I.A. 10:59 a.m. 11 Nov 1918»

Следующая строка пуста. У британцев – аналогично: последняя заполнена 09:30 (Эллисон), после – чистая строка. У французов – 11:00. У канадцев – 10:58. И каждое пустое поле за последней строкой будто говорит: «Здесь могла быть ещё одна смерть, но не случилась».

Память о последних

Гюнтер, Прайс, Эллисон, Требюшон – их имена есть в учебниках, но не в массовом сознании. В США столетие окончания войны отметили большим парадом. Имя Гюнтера назвали лишь в церемонии у мемориала в Балтиморе. В Канаде Прайса знают в Саскатуне, его родном городе, но уже не каждый школьник скажет, что оно символизирует. Во Франции Требюшон – лишь краеведческое знание департамента Луаре. Германия, пережившая Версаль и Веймар, вообще редко выделяет персоналии 1918-го, предпочитая коллективную траурную формулу.

И всё же мемориальные сообщества и историки-энтузиасты каждое 11 ноября публикуют короткие заметки: «At 10:59, he fell.»4

Чтобы напомнить: война кончается не салютом, а чьей-то секундной болью.

Первая мировая показала: техническая модернизация и массовая мобилизация увеличивают скорость убийства, но не ускоряют остановку. Судьба последних погибших вскрыла парадокс: чем сложнее система связи, тем больше «точек отказа» между приказом «прекратить огонь» и прекращением самого огня. В 1918 году понадобилось шесть часов, чтобы бумага превратилась в тишину – и за эти шесть часов умерли тысячи.

Генри Гюнтер и его «двойники» в других армиях – не случайная сноска, а напоминание: война бывает медленней, чем миролюбивые слова, и тише, чем колокола. Она умирает дольше, чем подписывается. И пока она умирает – кто-то будет последним, даже если никто этого не хочет.

Глава 2

Гражданская война в России 1917–25 октября 1922 (12:00)

Война гражданская – всегда особенная. В ней нет врага внешнего. Враг – свой, вчерашний сосед, однополчанин, родственник. И смерть в такой войне – не только физическое уничтожение, но и надлом в памяти, внутренний раскол на «мы» и «они», который сохраняется десятилетиями.

Гражданская война в России стала не просто войной за власть – она была борьбой за будущее. В этом будущем не было места компромиссу: либо «вся власть Советам», либо «Единая, неделимая Россия». Каждая сторона вела свою правду до конца – и конец этот оказался долгим, растянутым, запутанным.

Формально война завершилась в 1922 году, когда части Народно-революционной армии Дальневосточной Республики вошли во Владивосток, окончательно вытеснив белых и японцев. Но и это – не финал, а финальная вспышка. Как и в любой гражданской войне, тут не было единой даты капитуляции. Только последовательность смертей, уходов, отступлений и исчезновений.

И в самом конце – один выстрел. Одна пуля, с одной стороны. С другой – одиночный ответ. Так умирает война, когда даже нет шанса услышать: «Всё, кончено».

В 1920 году исход войны, казалось бы, уже предрешён. Основные белогвардейские армии разбиты или эвакуированы: Деникин бежал в Константинополь, Колчак расстрелян в Иркутске, Юденич интернирован в Эстонии. Но Дальний Восток оставался белым. Владивосток, Хабаровск, Спасск – города, где ещё вывешивали Андреевский флаг, принимали решения временные правительства, и куда всё ещё прибывали эшелоны с офицерами, ушедшими от Красной Армии на Амуре и Забайкалье.

В этих краях формально существовало государственное образование – Приамурское земское правительство, возглавляемое генерал-лейтенантом Михаилом Дитерихсом. Он верил, что сумеет объединить остатки Белого движения и крестьян Дальнего Востока в новом крестовом походе против большевизма. Его поддерживали японцы, которые сохраняли военное присутствие в регионе, опасаясь распространения советского влияния.

Но реальность была иной. Люди устали от войны. Крестьянство, страдавшее и от реквизиций Красных, и от поборов Белых, не желало продолжения конфликта. Все понимали: силы истощены, вера в победу растворяется в холодных реках и затопленных шахтах.

Один из последних очагов сопротивления – Спасская линия, укреплённая позиция Белой армии у станции Волочаевка. Февраль 1922 года. Снег лежит на брустверах, командиры дрожат в шинелях и ждут приказов. С запада надвигается Народно-революционная армия Дальневосточной республики – формально независимого государства, но фактически контролируемого Советами. Их командиры – бывшие красные офицеры. Их задача – сокрушить сопротивление и занять Владивосток.

Бои под Волочаевкой идут с 5 по 14 февраля. Позиции Белых держатся, но плохо снабжаются. В воздухе – дух поражения. Среди защитников линии – поручик Николай Тихонов, 28 лет, уроженец Тулы, бывший артиллерист Юденича, бежавший через Китай, чтобы вновь воевать за «Россию без большевиков». У него нет семьи, но есть дневник, где он пишет: «Я вернулся не за победой. Я вернулся за смыслом».

13 февраля утром Тихонов получает осколочное ранение. Его уносят в медсанбат. Он просит отнести его обратно на позицию. Санитары отказываются. Ночью он уходит сам, обмотав бинтами правую руку. Утром его находят мёртвым у пулемётного гнезда: он стрелял до последнего, пока лента не закончилась.

Это один из последних подтверждённых боевых эпизодов со стороны Белой армии в гражданской войне. Спустя день Красные войска занимают Волочаевку. Ещё через месяц – Владивосток. Через полгода – приказ о самороспуске Белых отрядов. Через год – репрессии и аресты.

Считается, что Тихонов – один из последних погибших белогвардейцев в бою на территории России. Его имя не вошло в учебники. Его дневник сохранился только частично: переписан и вывезен сестрой в Харбин. Там, в эмиграции, он стал частью мифа о «великом умирающем офицерстве», которое не спасло страну, но сохранило честь.

С другой стороны фронта – своя последняя кровь. Народно-революционная армия, несмотря на поддержку Советской России, была по сути полупартизанским формированием: разношёрстным, плохо снабжаемым, с сомнительной дисциплиной, но фанатичным в своей решимости «выкурить буржуев с Востока».

Командующий этой армией – Василий Антонович Блюхер, бывший красный командир, участник Гражданской и Польской войн. Его штаб рассматривал наступление на Волочаевку не только как военную операцию, но и как символическую точку – доказательство, что Революция дотянулась до края земли.

13 февраля, в день гибели поручика Тихонова, бойцы 5-го Забайкальского полка штурмуют укреплённые высоты у железнодорожной насыпи. Наступление медленное: снег, колючая проволока, выстрелы с флангов. Снайперы Белой армии действуют грамотно. В бою погибает рядовой Николай Шилов, 19 лет, уроженец села Беклемишево под Иркутском. В письме матери, которое он не успеет отправить, написано: «Я хочу вернуться. Но если надо – пойду до конца. Только бы вы не голодали».

Пуля попадает ему в живот, затем в шею. Он умирает на руках у товарища, бормоча: «Мы взяли их…». Спустя час его часть действительно прорывает оборону и занимает левый фланг обороны Белых.

Шилов – один из последних красноармейцев, погибших в бою в ходе основной фазы Гражданской войны. После Волочаевки сопротивление Белых становится очаговым, и боевых столкновений такого масштаба больше не будет. Умирают от ран, от засад, в плену – но не в организованных сражениях.

Весной 1922 года японцы начинают постепенный вывод войск с Приморья. Белые отряды оказываются без прикрытия. Владивосток становится символом конца: бывшие офицеры с семьями собирают вещи, прощаются у пристаней, садятся на пароходы в Шанхай, Харбин, Ниигату. Те, кто остаются – исчезают: одни уходят в подполье, другие сдаются и попадают в плен.

Сохранились документы трибуналов: в октябре 1922 года, в первые дни после взятия города, в районе бухты Золотой Рог был расстрелян неизвестный человек в форме старшего унтер-офицера русской армии. При нём не нашли документов. Очевидцы говорили, что он открыл огонь по патрулю, выкрикнув «Не для того я вас бил в Крыму, чтобы теперь руки поднимать».

Имя его не установлено. Но именно этот случай многие исследователи называют последним подтверждённым боевым эпизодом с участием белогвардейца в самом конце гражданской войны в России.

Но гражданская война в России – это не только красные и белые. Это ещё и третьи силы, четвёртые, пятые. Временные республики, партизаны, анархисты, национальные движения. Каждая из сторон имела свой фронт, свои цели, своих мертвецов.

На Украине до 1921 года действовали отряды повстанцев-анархистов под командованием Нестора Махно. Махновщина не была простой бандой: у неё была идеология, структура, репутация освободителей среди крестьян, ожесточённая вражда как с белыми, так и с красными. После поражения в серии боёв осенью 1920 года остатки махновских формирований ушли в подполье на зиму.

В марте 1921 года, после Кронштадтского восстания, Красная армия начала крупномасштабную операцию против последних махновских сил. В районе села Партизанское, Запорожской губернии, отряд под командованием командира Семёна Карташова, бывшего крестьянина из-под Гуляйполя, устроил засаду на красную кавалерию. Бой длился более часа. В перестрелке Карташов был ранен, но продолжал отдавать приказы. Он умер вечером, отказавшись от ухода в подполье: «Скажи Махно – я не ушёл».

Это был один из последних эпизодов открытого вооружённого сопротивления махновцев. Сам Нестор Махно вскоре бежал за границу, умер в Париже в 1934 году. А Карташова, возможно, похоронили в воронке от снаряда – по рассказам старожилов, над этим местом в послевоенные годы не всходила трава.

На другом краю России, в Средней Азии, борьба с басмачеством продолжалась ещё дольше. Басмачи – повстанческие отряды мусульманского населения Туркестана, сопротивлявшиеся советской власти. Они не были едины: кто-то воевал за халифат, кто-то за местное самоуправление, кто-то просто не хотел отдавать хлеб продотрядам. В горах и пустынях Ферганы, Бухары и Хивы продолжались стычки до 1924 года, но большинство активных операций завершились к 1922–1923 годам.

Один из последних известных боёв произошёл в октябре 1922 года в ущелье Кара-Тегин. Разведгруппа Красной Армии наткнулась на отряд под командованием бывшего офицера туркестанской милиции по имени Абдурахим-бек. Завязался бой. Из воспоминаний командира разведгруппы: «Бек отбивался до последнего. Убив троих, он был ранен, но сдался не сразу. Только когда отряд наш был у самого аула, он упал, истекая кровью. И сказал: "Я не за Россию – я за землю".»

Абдурахим-бек считается одним из последних руководителей басмаческих отрядов, погибших в открытом бою с регулярной Красной Армией. После его смерти сопротивление в этом районе пошло на спад.

Интервенция – ещё одна нить в запутанной паутине Гражданской войны. Союзники по Антанте – Великобритания, Франция, США, Япония, Чехословакия – в разные моменты вмешивались в ход российской смуты. Одни – чтобы защитить свои интересы, другие – чтобы поддержать Белое движение, третьи – чтобы просто не пустить большевиков дальше.

Японские войска дольше всех оставались на Дальнем Востоке. Формально – для защиты железных дорог и гражданского населения. Фактически – ради усиления влияния и контроля над Приамурьем. Японская армия участвовала в боях с партизанами, с частями НРА, с местным населением. Их командование не торопилось с выводом войск даже после того, как другие союзники ушли.

Один из последних зафиксированных инцидентов произошёл в июне 1922 года у станции Раздольное. Японский патруль наткнулся на отряд местных крестьян, вооружённых винтовками. Последние утверждали, что охраняют урожай от мародёров. Японцы потребовали разоружения. Завязалась ссора, затем выстрел. Погиб капрал Тадао Мацусима, 23 года, выходец с острова Сикоку, призванный в 1920 году.

Его гибель вызвала дипломатический протест. Советская сторона обвинила японцев в провокации. Те, в свою очередь, потребовали гарантий безопасности. Но всё шло к завершению. В октябре японские части начали планомерный вывод. Считается, что Мацусима – последний японский солдат, погибший в бою на территории России в годы Гражданской войны.

С другой стороны фронта – иностранцы, воевавшие против Красных. Чехословацкий корпус, созданный из бывших пленных, стал неожиданно влиятельной силой на территории России в 1918 году. В 1919-м корпус уже готовился к эвакуации через Владивосток, но отдельные столкновения продолжались.

Одним из последних таких эпизодов считается стычка в районе Тайшета в феврале 1920 года. Чешский бронепоезд атаковали партизаны. Франтишек Новотны, 31 год, сержант, был убит шрапнелью при обстреле мостовой переправы. Его смерть зафиксирована в военном дневнике, хранящемся ныне в архиве в Брно.

Его именем впоследствии назвали улицу в пригороде Праги, но в самой Чехии память о Гражданской войне в России – смутная. Для самих чехов это была не своя война. Но имена остались – и в донесениях, и в документах.

Последний погибший в гражданской войне – это не просто имя. Это – точка, за которой больше не будет команд «в атаку», за которой наступит усталое, тяжёлое «после». В случае России этой точки не было. Не было официальной капитуляции. Не было церемоний, не было осмысления. Были только исчезновения: одни – в эмиграцию, другие – в землю, третьи – в страх и молчание.