Книжные впечатления снаружи и внутри. Из цикла «На читательских приисках»

Как читатель читателю1

Извините меня, дорогой или дорогая… Не знаю даже, на вы или на ты обращаться. Да и вообще не хочется фамильярничать: «дорогой читатель». Не хочется притворяться. Обращаться к читателю – значит сознавать себя писателем. А я – нет, я тоже читатель. Просто так уж получилось, что вы (или, например, ты, сынок, или ты, дочка, – ведь с вами на вы совсем было бы странно) читаете то, что я написал. Извините. Я тоже больше люблю читать.

Давайте условимся, хоть на страничку, что я не пишу, а просто высказываюсь. Делюсь эмоциями. Говорю, как читатель читателю. Ладно?

Читать гораздо труднее, чем писать. Пишешь – что в голову пришло, в собственную. А читаешь – что другому пришло в голову, в его голову. Неизвестно, легко ли будет это в свою голову впустить, да и стоит ли усердствовать. Всё подряд в себя принимать рискованно, а полезное отпихнуть тоже обидно.

Вот и получается, что читательское искусство сложнее и важнее писательского.

Мы, читатели, начинаем проявлять свое искусство на уровне отсева – когда решаем, чего читать не будем. Выбрать, что читать, не хитрость: книг кругом великое множество. Заранее угадать, что по душе придется, почти невозможно, а что пользу принесет – тоже не распланируешь. Значит, искусство прежде всего в том, чтобы от лишнего отказаться.

А дальше просев начинается. Это когда мы уже в чтение пустились. Напрасно автор будет надеяться, что раз мы его читаем, то зависим от него, от его писательского мастерства. Это он от нас целиком зависит: что мы у него скорлупой сочтем, а что ядрышком. Вот где творчество начинается! Найдет на нас читательское вдохновение, и мы автора до гениальности поднимем. Наступит у нас творческий кризис, и автору погибель. Любим мы сегодня самих себя – и только своё из книги выцеживаем. Встрепенемся к новой жизни – тогда знакомое нас тяготит, новизну ищем. По сравнению с нашим талантом авторский талант почти никакой роли и не играет. А в минуту особого озарения мы любую пустышку в классику обратим. Вот какова сила нашего читательского искусства!..

Если бы я писателем себя числил, то это только запев был бы у меня, только присказка. А так – нет. Поделился мыслью с собратом-читателем, и хватит. И тебе (или вам, или даже Вам) пора за натуральное чтение приниматься, и я вернусь к подлинному своему, читательскому призванию. Извините.

Новичку всегда удивительно2

Вот и мне, давнему почитателю фантастики, разрешено побывать в прошлом. Недолго, всего несколько троллейбусных остановок прокатиться. Зато рядом со мной, у окошка (да-да, вспоминаю, всегда у окошка) сидит с открытой книгой столь знакомый и столь неизвестный мне теперь подросток – худой, долговязый и невзрачный, в коричневом берете и в черном драповом пальто, перешитом из дедушкиного (да-да, и полы его всегда путались в ногах при быстрой ходьбе). Мне, правда, не позволено выходить из роли попутчика, зато я слышу мысли, рассеянные среди фраз мелвиллского «Моби Дика».

«Новичку всегда удивительно, с какой привычной и бессознательной ловкостью сохраняет равновесие китолов, стоя в своем вельботе, который швыряют со всех сторон буйные и своенравные кипучие волны…» Интересно, на вчерашней вечеринке Наташка действительно притворялась, что я ей до лампочки, или в самом деле… Притворялась, наверно. Как же, как же: «На людях надо вести себя картинно…» Но провожал-то ее я. И руку не сразу отняла… Отличная у нее рука – гладкая, теплая… Вообще она красивая… Интересно, смогу я поцеловать ее в следующий раз?.. Трудно: только подумаешь, сразу сердце колотиться начинает… Но, по-моему, она сама этого ждет… Это, наверно, здорово – целоваться…

– Молодой человек, как же вы над такой интересной книгой заснули! Вы свою остановку не проедете?

– Спасибо, мне до конца.

– Тоже мне – забота о ближнем. Проехал бы, подумаешь. Мое личное дело. «Новичку всегда удивительно, с какой привычной и бессознательной ловкостью…» Еще бы – только три часа ночью спать, после этого и в троллейбусе разморить может. Днем почему-то стихи не пишутся… Да еще зачет какой-то по алгебре на сегодня назначили. Интересно, чем зачет от экзамена отличается? Кажется, отметок не ставят… Говорят, в институте все время зачеты бывают… Здорово, наверно, студентом быть…

– Приехали, молодой человек.

– Спасибо.

Неужели я взрослый таким же настырным буду? Подумаешь, задремал…

Любителям парапсихологии3

(Эдвин Э. Эббот «Флатландия,

роман о четвёртом измерении»)

До того, как углубиться в дебри мистической литературы, до того, как предаться восторженным вибрациям над комментариями профессора Смирнова к переведенной им «Махабхарате», до того, как поверять экзотику восточного мышления строгой логикой западного, прочтите эту небольшую книгу. По недоразумению – вполне естественному – она издана редакцией научно-популярной литературы.

Действие этого увлекательного романа разворачивается в двумерном мире. То, что автору при этом удается быть вполне реалистичным, подсказывает, что и наш с вами мир – увы – достаточно плосок. Впрочем, герой книги, умный и отважный Квадрат, видит во сне и совсем убогий мир – одномерный. Да-да, одномерный мир, совершенно не сознающий своей убогости, как показал разговор Квадрата с важной персоной Одномерия, бегающей по своей прямой, как косточка счетов по проволоке. Представитель одномерного мира оказался достаточно высокомерным (что случается сплошь и рядом), чтобы презреть все попытки Квадрата поведать ему о двумерности Вселенной.

Сон этот подготовил Квадрата, насколько возможно, к ярчайшему событию в его жизни, происшедшему на переломе двумерных тысячелетий (Эббот не затрагивает проблему времени, но почему бы и летосчислению не быть во Флатландии двумерным?). Перед Квадратом возникает удивительнейшее существо, растущее, убывающее или исчезающее прямо на глазах по своему желанию. Оно называет себя Сферой и уверяет Квадрата, что мир трёхмерен. На эту сцену необходимо обратить особое внимание тем, кто нуждается в обосновании возможностей ясновидения, целительства и прочих многомерных явлений, которые принято называть чудесами. Сфере ничего не стоит заглянуть в двумерно-запертые (и открытые сверху) ящики стола в кабинете Квадрата или узнать, что происходит в соседних комнатах за закрытыми (от кого?) дверями. Сфера может вынуть предмет из шкафа, не открывая этот шкаф. Она может коснуться изнутри желудка Квадрата. Она может исчезнуть, и тогда ее голос раздается как бы в мыслях Квадрата. Даже умнице Квадрату трудно сразу примириться со всем этим. И тогда, не сумев преодолеть непонимание, Сфера вытаскивает двумерного жителя из его плоскостного мира!

И вот герой книги сам видит то, во что не мог поверить. Его взору открыт весь двумерный мир. Он видит сверху (хотя все еще не может понять, как это возможно) бумаги в ящиках своего стола, комнаты своего дома и домов своего города. Он видит скрытые сокровища недр двумерной земли и ещё более таинственные недра храмов двумерной власти… Мало того! Он видит трехмерный мир, поначалу фантастический и невероятный для Квадрата. Постепенно выходец из плоскости проникается неведомой ему до тех пор гармонией и начинает чувствовать, что именно его прежний мир несуразен. Не скудным своим количеством измерений, а закоснелым отношением к себе самому, к жизни и к истине. Недаром Квадрат видит сверху поучительное событие: верховные жрецы Флатландии налагают запрет на бредовые идеи о трёхмерном мире, невзирая на появление среди них самой Сферы, воплощающей трёхмерность.

Однако наш славный герой умеет не только наблюдать, но и думать. Едва освоившись с новой Вселенной, он обращается к Сфере с просьбой – наивной и точной. Он просит показать ему четырёхмерный мир. Сфера опешила, она недоумевает. Какой-такой четырёхмерный мир? И вот уже Квадрат смиреннейшим образом её наставляет. Он рассказывает про увиденное во сне Одномерие, делится своими новыми переживаниями и спрашивает, наконец, Сферу: не было ли и в трёхмерном мире случаев столь же необъяснимых, как те, с которыми он, Квадрат, столкнулся, благодаря Сфере. Если же были (а Сфера этого не отрицает), то не свидетельствуют ли они о следующем, четвёртом измерении бытия? Но Сфера негодует, она твердит о беспочвенных иллюзиях и мистических выдумках: ведь все, кто заикается о четвёртом измерении, довольно быстро попадают в сумасшедший дом. И вот простодушный Квадрат, не догадавшийся вовремя унять свою любознательность, сброшен обратно в своё двумерное жилище.

Разумеется, он не в силах был молча хранить в себе истину. Он написал трактат о тайнах трёхмерного пространства. И, разумеется, был вместе со своим трактатом своевременно и навсегда заключен куда следует. Финал чрезвычайно правдоподобен, как и вся эта столь абстрактная, казалось бы, книга.

Жизнерадостный математический ум увлечется, возможно, идеей расширения многомерности до полного отупения. Он будет вкладывать миры друг в друга, как диковинные матрешки. Оставим его забавляться теорией.

Это роман о четвёртом измерении. Не о выдуманном двумерном мире и не о трёхмерном, слишком на него похожем. О четвёртом измерении как о нашей с вами способности воспринять необычное. Так его и читайте. Не обознайтесь. Не примите за трёхмерное сочинение.

Наш друг едет к нам в гости4

А.Я.Шнееру

Наш друг пишет о цирке. Он составил целую энциклопедию цирка. И в нем самом есть нечто замечательно цирковое. Вот он лезет на самый верх своего архива, достает из-под потолка одну из коробок, балансирует на качающейся скамейке, поставленной на стул, – и взмахом ладони удерживает нас, гостей, бросившихся на помощь: «Ничего-ничего, не зря же я пишу о цирке!..». Тогда мы были у него. И вот только что он позвонил и спросил наш адрес. Он едет к нам в гости.

Ещё он пишет об эстраде. Это тоже энциклопедия. Когда ее опубликуют, неизвестно, но никакого нетерпения в нем нет. Но время идет, нужно вносить поправки, и он старается не упустить ничего. Всюду бывает, все смотрит, все читает. Соперничать с ним в осведомленности невозможно. Но соперничать и не приходится. Он всегда готов слушать, всему готов порадоваться. Порадовался и нашему приглашению – и принял его, не задумываясь, хотя дни его насыщены до предела. Даже путешествие на московскую окраину его не смутило. И мы ждем его с нетерпением.

Ещё наш друг пишет о театре. В «Театральной энциклопедии» около сотни его статей. Он первым в мире стал составлять сценическую историю знаменитых пьес. И здесь его эрудиция невероятна, а пути ее расширения разнообразны и таинственны. Трудно сказать, на скольких языках он читает, в скольких архивах и библиотеках работает, но больше всего он любит расспрашивать людей, множество людей, которые открываются навстречу ему так же охотно, как он открыт навстречу им. Это эрудиция дружелюбия, эрудиция общения, эрудиция внимания. Мы, к сожалению, ничем не можем помочь нашему другу в его работе. Мы можем только радоваться ему, его приезду – как он порадовался приглашению.

Ещё он пишет книгу о клоунах. И мы знаем, что этот мудрец и эрудит смотрит на мир распахнутыми глазами ребенка. Он умеет смеяться, умеет грустить и умеет любить. Ради одного такого зрителя может выступать настоящий клоун. И в доме такой гость надолго оставляет ощущение праздника. Скорее бы он приезжал, наш друг. С ним всегда по-настоящему. Хочется по-настоящему жить, по-настоящему делать свою работу, по-настоящему общаться.

Ещё наш друг придумал хрестоматийную фразу: «Мы не рабы, рабы не мы». Это было в восемнадцатом году, когда он готовил букварь для красноармейцев. Ему девяносто шесть лет, нашему другу. Это факт, который кажется нам самой веселой клоунской репризой, которую мы когда-либо слышали. И самой радостной надеждой при мысли о старости. Никак не связать старость с ожиданием нашего друга, который едет к нам в гости.

Позитивные заповеди Луизы

и открытие аптекаря Эмиля5

Если тебе плохо, а ты почему-то хочешь, чтобы тебе было хорошо, раздобудь книгу Луизы Хей и прочти её. Вдруг поможет?

У неё много книг, десятка полтора, а то и больше. Но мне почему-то кажется, что любая из них подойдёт. Можно считать, что она у неё одна. Никто не говорит:

– Я прочитал такую-то книгу Луизы Хей.

Говорят проще:

– Прочитал Луизу Хей.

Вот и я прочитал её. Простецкая и энергичная книга. Безо всяких там особых философий. Вспоминается Козьма Прутков: «Если хочешь быть счастливым, будь им».

Мне повезло. Читал я не потому, что мне было плохо. Читал, потому что понравилось жене и её интересовало моё мнение. Как тут не прочесть!..

И ещё раз мне повезло. От природы, наверное, во мне завелись некоторые из особенностей душевного организма, которые Луиза терпеливо в себе создавала. И у неё постепенно выработался свой подход. Не знаю, смог бы я проделать такую работу.

Постараюсь сформулировать этот её подход. Вроде ничего особенного, а всё-таки…

1. Сила, которая создала Вселенную, как бы эту Силу ни называть, присутствует в каждом из нас. Можно говорить о ней как о Едином Бесконечном Разуме.

2. Наш разум навсегда связан с Единым Бесконечным Разумом, к помощи которого всегда можно обратиться, углубившись в себя.

3. Наша задача – понять законы жизни и действовать в соответствии с ними.

4. Всё в нашей жизни начинается с нашей мысли. Меняя мысли, всё можно изменить.

5. Что мы даём, хорошее или плохое, то и получаем.

6. Мы несём полную ответственность за всё, что происходит с нами в жизни, поскольку сами способствуем возникновению тех или иных ситуаций, относящихся к нам.

7. Мы формируем свой жизненный опыт с помощью собственных мыслей и слов.

8. Мы притягиваем к себе людей и события, соответствующие нашему образу мыслей.

9. Наше восприятие себя и окружающего превращается в нашу реальную жизнь.

10. Исходная точка силы всегда в настоящем моменте.

11. Каждому необходимо освободиться от давления прошлого и всех простить.

12. Необходимо любить самого себя. Только тогда мы по-настоящему способны любить других и саму жизнь.

Всё это можно найти и во многих других книгах. Но вот Луиза собрала воедино эту дюжину представлений о жизни – и получился неплохой рабочий инструмент.

К нему приложены и мысли о практическом применении этого подхода, и описание личного жизненного опыта самой Луизы, и многочисленные «аффирмации» (формулировки для самовоздействия). Но суть, прежде всего, в этой дюжине утверждений.

А я, прочтя эту книгу, вдруг живо вспомнил небольшую книгу, бродившую в самиздате шестидесятых-семидесятых годов двадцатого века. Это был перевод небольшой книги французского аптекаря Эмиля Куэ (1857—1926) «Сознательное самовнушение как путь к господству над собой». Потом я много читал о внушении и самовнушении, об аутогенной тренировке и йогической практике, но книга Куэ была моим первым открытием необычного мира взаимодействия с собственным сознанием.

Не зря я указываю годы жизни Эмиля Куэ. В тот год, когда он умер, родилась Луиза Хей. Она верит в карму, и ей, наверное, понравилась бы такая перекличка судеб.

Именно эта книга Луизы Хей рассчитана прежде всего на женщин, что нисколько не мешает и мужскому чтению. Главное – это колоссальный заряд практического позитива, понимание безграничной силы мысли и важности нашей связи с Единым. И если заниматься не критикой (к чему все мы склонны больше необходимого и от чего отговаривает сама Луиза), а освоением высказанного, каждый может получить ту великолепную эстафету, которую старается ему передать Луиза Хей.

Неспособность человека пользоваться могуществом своего сознания – это как раз самая опасная вещь, благодаря которой процветает манипулирование и послушное следование привитым клише. Чтобы постепенно (и это важно!) менять свой образ мыслей, развивать его и сдвигать в конструктивно-созидательную сторону, йога вовсе не обязательна, как и другие ментальные техники.

Обязательна решимость – становиться по-настоящему самим собой.

Семь великих заблуждений6

Индийский философ Ауробиндо Гхош считал, что процесс познания у человека начинается с постижения семи великих заблуждений, семи типов незнания.

Первое великое заблуждение – это ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ НЕЗНАНИЕ, обыденное восприятие предметов и явлений как чисто материальных, вещественных, физических. Это привычка к опоре лишь на телесные ощущения и на житейский рассудок. Это готовность посчитать иллюзией все, что выходит за пределы обычности. Готовность объявить шарлатанством любые способности, превышающие наше понимание.

Второе великое заблуждение – это СТРУКТУРНОЕ НЕЗНАНИЕ, восприятие структуры человеческого существа как совокупности тела, чувства и разума, вне духовной сущности человека и мира. Это стремление выводить представления об истине, добре и справедливости исключительно снизу, как результат борьбы за выживание. Стремление расшифровать любую тайну и любое чудо, перевести их на язык плоского рационализма.

Третье великое заблуждение – это ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, восприятие лишь поверхностного слоя человеческой психики, без подсознания и сверхсознания. Это нарочитая глухота к голосу интуиции и нарочитая слепота к проблескам озарений, перерастающие постепенно в подлинную глухоту и слепоту. Это невнимание к снам. Это отождествление темных импульсов со своим характером и личностью. Это неумение заметить внутри себя злую зацепку снизу и светлую поддержку сверху.

Четвертое великое заблуждение – это ЭГОИСТИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, представление о своем ограниченном «я», вне связи с высшим началом жизни, как о «Я» подлинном. Это противопоставление себя другим людям – надменное или уничижительное. Это неверная оценка роли собственных усилий в общем рисунке сил, действующих во вселенной. Это неспособность ответить призыву или обратиться за помощью. Неспособность прикоснуться к светящемуся ядру собственной души.

Пятое великое заблуждение – это ВРЕМЕННОЕ НЕЗНАНИЕ, непонимание вечностной природы нашего бытия. Это пренебрежительное отношение к событиям прошлых дней, лет или столетий, отношение к прошлому как навсегда прошедшему. Это уверенность в прекращении всякого личностного бытия со смертью, невосприятие нашей связи с ушедшими. Невнимание к будущему в настоящем. Прикованность к мгновению – без созвучности его непреходящему смыслу.

Шестое великое заблуждение – это КОСМИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, отсутствие представлений о высшем начале жизни как источнике всего существующего. Это приверженность к пестрым физическим моделям мира, сосредотачивающим внимание на механических подробностях его развития, или просто равнодушие к истокам жизни. Продиктованное внешним внушением или внутренним отчаянием отшатывание от естественного стремления к духовному свету. Отгораживание от истин, не вмещающихся в рамки рассудочных конструкций.

Седьмое великое заблуждение – это ПРАКТИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, выражающееся в ошибочном поведении, которое вытекает из предыдущих форм незнания. Это неразборчивость в различении добра и зла. Это всякая человеческая слабость, усиленная отсутствием верной внутренней ориентации. Это неспособность оценить и использовать главные свои человеческие возможности, стать самим собой, прожить свою настоящую жизнь…

Это не семь великих приговоров, а семь великих возможностей. Ведь само наше представление о каждом из человеческих заблуждений – приоткрывает выход из него.

Присмотримся, прислушаемся, примерим свои представления к семи великим догадкам, о которых говорит нам индийский философ Ауробиндо Гхош…

Юродство проповеди7

Ибо, когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих». (1 Кор. 1:21)

Неумолимая, разящая фраза.

Значит, всё это: величие соборов, пышные одежды епископов, раскрашенные статуи католических храмов, мерцающие иконостасы православных и подчеркнутая простота протестантских – юродство.

Величественные книги, в которых прописных букв больше, чем строчных, многовековые теологические дискуссии, катехизисы и молитвенники, амвонное красноречие, свечи и образки – юродство.

Монашеские уставы, посты и обеты, церковные иерархии, разноречия символов веры, миссионерские организации, благотворительные общества – юродство.

Наши фантазии об аде и рае, разговоры о судьбе и чудесах, предположения о воле небес и загробной жизни – юродство.

Сама Библия, разнородная и противоречивая, само Евангелие, многозначное и настойчивое, – юродство.

И юродство – спасает?

Шаг за шагом ступаем мы в эти странные речи, необъяснимые дела, разноликие обстоятельства, которые словно притягивают к себе издёвки и насмешки. Шаг за шагом погружаемся мы в эти иорданские воды юродства, не зная точно наперёд, очистят ли они нас или поглотят. Шаг за шагом, оступаясь, поддерживая друг друга, мы идём и, не веря себе, начинаем однажды ощущать, что воды расступаются, и замечаем впереди светлый облик, и нет уже надобности в мудрости мудрецов и разуме разумных…

Собирание углей

на чужую голову8

«Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберёшь ему на голову горящие уголья». (Притч.25:21—22; Рим.12:20)

Так говорит нам Ветхий Завет, так повторяет Новый. И становится страшновато: что же это? где же тут милосердие, если простую мстительность к врагу столь настойчиво предлагается заменить мстительностью утончённой?..

Может быть, действительно, это фраза слишком архаична и повторена апостолом Павлом сгоряча? Может быть, надо всё-таки подумать о бедном враге нашем по-настоящему? Не поить его, не кормить, а поступить с ним жестоко до несправедливости, чтобы он, пострадав от нас в земной жизни, был вознаграждён за это в вечности? Может быть, это и было бы подлинно духовным милосердием?..

А если так обойтись с врагом, то насколько заботливее надо помучить друга, потерзать всякого, кого любишь, кому желаешь самых высших благ?..

Да, да, где-то я читал об этом. Не в святоотческих книгах, а в приключенческой фантастике. Простодушные аборигены на дальней планете так и поняли своего миссионера. Пылая к нему неподдельной любовью, они организовали ему самую-самую изощрённую казнь, чтобы он наверняка снискал мученический венец… Гротеск, конечно, но нечто в этом роде случается и в жизни. Чаще даже не целенаправленно, а так, в оправдание того, что само получается. Мол, я с человеком гадко, конечно, поступил, но, с другой стороны, помог ему тем самым очищающее страдание претерпеть. На себя взял неблагодарную роль подлеца, а ему оставил роль праведника…