Записи-1. Избранное из ФБ, 2014–2018

© Сергей Круглов, 2018

ISBN 978-5-4493-7475-2 (т. 1)

ISBN 978-5-4493-7476-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Разговоры о том, что вот де Живой Журнал – одно, а Фейсбук – другое, что в ЖЖ было спокойно, духовно и приятно, живенько и надышанно, как в патефонном виниле и плёночном фотоаппарате, а в ФБ – суетно, истерически и спорадически, как в цифровом хайтеке, и что де всё дело в интерфейсе, которого зверя страшнее нет (типа: «но ведь в жж нет лайков!!!… какое непревозмогаемое неудобство!…») – смехотворны и прискорбны.

Иными словами, грехопадение наше, раз начавшись и приведши к тому, что мы пали ниже плинтуса и, быв царями всего, впали в зависимость от всего, – продолжается, теперь мы уж в зависимости и от расположения кнопочек на мониторе…

Таково – всё человеческое.

Древние греки говорили – «Если хочешь быть сильным – бегай, хочешь быть красивым – бегай, хочешь быть умным – бегай». Ангел добавил: «Бегай людей – и спасёшься».

(…по поводу прочитанной строки в фб Инны Кулишовой: «Хочется уехать из всех стран одновременно»).

Думаю о верблюдах.

Однажды на концерте камерной музыки слышал от конферансье (манерами напомнившего мне Жоржа Бенгальского) по поводу Камиля Сен-Санса: не зря он сочинил «Караван зверей», ибо и само имя его означает «chameau» – «верблюд»…

Вот и думаю: Верблюдица Буа-Треси, Альбер Верблюдов, етс. – лепо ли звучит?…

А ещё по поводу холиваров и ругани в фб – вспоминаю слова свт. Григория Богослова:

«Что, если верблюд по природной наглости закричит во всё горло и протянет к тебе шею? Будешь ли с ним драться или по благоразумию побежишь прочь?…»

О благотворительности.

Сейчас по вагону электрички ходила очередная плакальщица, просила «ребёнку на операцию», выставив перед собой, как щит, заламинированный листок с какими-то фото и печатями… Всё знаю, и про мошенников, и пр. Но мне было важно посмотреть на неё, её лицо, в глаза… Пока я передавал ей немного мелочи (которой и у самого немного, увы), я с ужасом увидел, что она, как слепой акын, не смотрит НИКУДА.

Вспомнил у Булгакова секретаря, Лапшенникову (так кажется?…), глаза которой были скошены к носу от постоянного вранья.

А с другой стороны… чем ещё жить людям?… жалко всех.

Всех, всех нас.

Скудно как-то на этом свете, господа…

Поэты, оставив поэзию как восторг и смысл жизни, воюют друг с другом; то тотошенька кокошеньку разит, то кокошенька тотошеньку тузит… Война овладевает всеми.

Ну или почти всеми.

Если бы я написал когда-нибудь книгу «Светские святые», то непременно написал бы про Гумилёва и его школу поэтов.

Про гулкие залы во вдавленном в мёрзлый кал Петрограде, про собирающихся на литературные вечера поэтов и их читателей, пришедших слушать стихи, числом менее пальцев на отмороженной кисти, трясущихся от холода во фраках над быстро остывающим стаканом морковного чая, одним на всех…

Про то, что тьма внешняя – ничто перед светом внутренним.

Большой грех-маленький грех, смертный грех-несмертный грех…

Когда с трудом пробираешься по узенькой горной тропе над пропастью, какая разница, что тебя убьёт – огромный кусок скалы, сорвавшийся сверху, или маленький камешек в ботинке, заставивший твою ногу сорваться с тропы.

Вспомнилось из прошлого: в исполнении N. возглас на литургии перед Трисвятым: «Господи, спаси благочестивыя!» звучал с тональностью «Господи, убей малочестивыя!».

Мне кажется, мы (христиане) до сих пор не очень понимаем, в чём суть дела с прославлением во святых царя Николая…

Сколько бурной волны вокруг всего этого было нагнано, помните? От дремучего царебожия до резкой критики и хулы.

«Он курил!… Он выпивал!…» – смешно. Словно святые рождаются, как киндер-сюрпризы, в прочной целлулоидной капсуле, охраняющей от грехов и немощей.

«Распутин!…» Как будто в этом мире есть хоть одна медаль без оборотной стороны, хоть одна дорога без грязи и колдобин, хоть одно лекарство без побочных вредных последствий…

«Он был плохой правитель!… Он дал развалиться России!…» – и это тут, в общем, не очень-то при чём. Церковные святцы – не гражданские. Да и много ли мы, к слову, знаем хороших правителей?… Хороший – это какой?… Тот, что сделал свою страну на какой-то срок авторитетной на международной арене? Сталин, Ксеркс, Бонапарт, Гитлер? Или (ближе к христианскому представлению) добрый к своим подданным?… Затрудняюсь назвать имя – разве что Мальчик-звезда из последнего абзаца сказки Уайльда (и тот правил недолго, а преемник его, как сказано, был тираном).

По-моему, смысл тут такой: человек, становясь христианином не по внешности, а по-настоящему, неизбежно вступает в конфликт с миром сим, гоним миром, берёт на себя тяжелейший крест – именно не властвования и управления, а сохранения себя как христианина. А власть – одно из мест мира сего, где сохраниться как христианину невыносимо тяжело, где этот конфликт проявляется наиболее ярко, потому что нет больших антагонистов, чем власть кесаря – и власть Христа. «В мире будете иметь скорбь» – эти слова наглядно сбываются на любом властителе, прославленном во святых, а наглядность – как раз и есть одна из задач канонизации.

И этот смысл актуален для всех нас, считающих себя христианами, актуален всегда и особенно сегодня.

Люблю эту икону – Пётр и Павел обнялись.

Рыбак и фарисей, простец и образованнейший знаток Закона, галилейский сельчанин, плоть от плоти лилий полевых, и горожанин, гражданин гигантского, на полмира, мегаполиса (кеды-рюкзачок-айфонайпад, какая разница, в Москве я, в Питере, в Саратове, в Нью-Йорке, среда обитания одна и та же – поле вай-фая… о. Мень писал, что в писаниях Павла мы не найдём упоминания о природе, он её не замечал) – разные.

Но – вместе.

Единые в любви к Христу.

Символ Церкви: как бы мы все ни грызлись, патриоты-космополиты, простецы-мудрецы, консерваторы-либералы, но Церковь заключает в свои объятия – всех.

Возле магазина «Корзинка» (это такой шикарный гастроном, типа супермаркет, с разными богачествами внутри) на стоянке – шикарные же авто. К одному из них подошли две дамы (надо ли уточнять шикарность их шуб), дверцы открыли, но медлят садиться, о чём-то увлечённо щебечут, в руках – пакеты, лопающиеся от деликатесов… Возник около какой-то малоформатный корявенький бродячий пёс с сединой вокруг слезящихся глаз; ясно, что содержимое пакетов его сильно привлекает, – но прямо на дам он не смотрит, а деликатно и пристально – в сторону, и вообще вид у него такой: сосредоточенно-деловой, типа я тут по другому делу, напряжённый и внутренне – а вида не подаёт, держит марку – крайне смущённый, – пришло в голову, что такой вид бывает у мужиков, стоящих по какому-то случаю в коридоре женской консультации, как бы в очереди, но как бы и вне.

Рассказали: на вопрос, чего нельзя допускать в поэзии (я часто его задаю поэтам в студии), Александр Аронов отвечал: «Врать и говорить правду».

«посажённые отцы» – батюшки с посаженной печенью.

Когда ты спишь (вернее, цепенеешь между сном и явью), всё, что вокруг тебя – звуки, дуновения – так многозначительно и будоражаще… И так успокаивающе: жизнь жительствует.

Русскость – неуловимая черта; во всём мире её чуют, но не видят, и полагают чем-то вроде таинственной смеси цыганства и еврейства…

Хорошо, которое только там, где нас нет, смысл, который мнится непостижимым, счастье, которое призрачно…

Запертая дверь, в которую стучишься с плачем: «Отворите!…», слабея год за годом, сбивая в кровь кулаки, – дверь посреди открытого всем ветрам, свободного чистого поля.

держи ад в своём уме и не отчаивайся

Ещё словеснаго:

Вчера, служа молебен, долго не мог понять, что меня смущает в словосочетании «преподобные Соловетские», встреченном в записке.

О мастерах и подмастерьях, о пастырях и подпасках я думаю, фб, вот в какой связи: пришло сообщение в жж, рекламно-православного характера, с предположением заинтересовать «моих подпищиков».

Вот думаю, как же я называюсь по отношению к оным…

В телесериалах, сказал кто-то, полно фабулы и никакого сюжета… сериал он и есть сериал, он бесконечен. Всё как в жизни. Чаяние сюжета, катарсиса, завершения, вот-и-сказке-конца – сколь благо, столь и способно свести сознание в точку, в угол; между тем река делает поворот – и течёт дальше.

С Борисом Владимировичем Дубиным мы готовили две передачи на радио – одну про его собственные стихи, вторую – памяти его товарища по СМОГу Сергея Морозова; известие о болезни пришло как раз накануне назначенного для записи дня…

Смерть придала всему этому, конечно, расхожее иное освещение («не успели»…), но и сделала всё несделанное, незавершённое – не бессмысленным, нет, а именно таким, каким бывает то, что остаётся на берегу реки, когда она делает поворот.

Жизнь повернулась на невероятных осях – и снова никакого сюжета, но и никакого тупика и конца: всё продолжается. Жильцы недостроенного дома встретят нас за новым поворотом; незаконченный важный разговор будет продолжен, но на совсем другом языке, возможно, ангельском.

И сказано будет ни то, ни другое, ни третье, – ничто из того, что могло бы прийти на ум сынам человеческим.

Вечного дня вам, полноводного и светлого течения, – выше и дальше! – Борис Владимирович; сил и крепости вашим родным.

Движемся ли мы вверх или вниз – видимо, скорее вопрос веры, чем некоего «объективного знания»…

В связи с этим думаю: страдания и скорби души – признак не только жизни (мёртвое – не болит).

Но и признак нашего роста, изменения (сознаваемого, видимого нами, или не очень) – со ступени на ступень, из силы в силу.

Так режется зуб, до поры – причиняя боль.

Время от времени, чтобы немного ожить (так трут уши, чтоб очнуться), бубню про себя какие-нибудь стихи, перекатываю зёрнышки во рту…

Сегодня одно из любимых – вдруг так произнеслось:

Что за ночь с памятью случилось? Снег выпал, что ли? Тишина. Душа забвенью зря училась: во сне Россия прощена

Аж вздрогнул и поёжился…

О ПРОБЛЕМАХ

Люди приходят к священнику не только с грехами, но и с проблемами.

Например, в инфекционном отделении одной московской больницы завелось привидение (так назвали).

После освящения отделения священником – особо распоясалось, укусило сотрудницу за руку.

Да, думаю, это тебе не Кентервилль… Деградируют не только люди, но и привидения.

Думаю, например, о арифметике.

Скажем, дано: «Пушкин – наше всё».

Итак, вычисляем:

Пушкин = наше + всё.

Тогда: наше = Пушкин – всё.

А всё = Пушкин – наше.

(если под «всё» иметь в виду, ну, скажем, какие-то общецивилизационные человеческие ценности, а под «наше»… ну, наше оно и есть наше).

«Ты меня и из рая ждала…»

Сегодня в квартире рихтовали сантехнику – её исправная работа есть первейшее дело в корбюзианском муравейнике, особенно если живёшь на 9 этаже…

Сантехник – хороший человек и мастер своего дела, из поколения, старшего моего лет на шесть. Высоцкого знает наизусть…

После всего – включил «Райские яблоки». Кот рядом спит…

И думаю: написать бы эссе «Высоцкий как религия».

Про нас, про Россию.

Жаль, не успею уже.

Побираясь в вагоне метро, небольшая лучащаяся миром старушка тоненько, дребезжаще мелодично поёт «Святый Боже» и «Царицу Преблагую». На поданную денежку – сказала мне: «Да ничего, милок. Ты только помни, что на всё – Его святая воля. А смерти нет. Все мы живы». Сказала так просто и уверенно, что я не мог с ней не согласиться.

Размышляли о том, насколько необходимо человеку второе рождение.

Например, если ефиопа не выкопать из материнской ефиопии и не пересадить в отцовскую россию, то моментально сиротеет литература.

И если бы Иосифа (как Прекрасного, так и Бродского) не продали в рабство, то насколько бы захирел и опровинциалился его талант сновидца, етс.

…и вот он, Твой благословенный дождь, Господи.

Прости нас! Мы Не дождались Твоей радуги И нарисовали её сами.

Говоришь, не?… Да мы ж всё понимаем. Фигня, конечно. Но знаешь…

Погоди, Помедли ещё минуту! Рука Не поднимается стереть Вот так, сразу.

На исповеди:

Лихорадочно роется в сумочке, на ресницах повисают крупные слёзы…

– Что случилось?

– Грехи дома забыыыыыылаааа!…

(сразу на ум – классический сарказм школьного учителя: «А голову не забыла?»

Или так:

– Где грехи?

– Дома…

– У меня дома – дойная корова!… марш за грехами! И чтоб пришла с родителями!!…

и так далее.)

НЕДЕЛЯ О СЛЕПОМ

Вековечный вопрос: «За что?!!!»

Готовый ответ: «Дети болеют за…»

Господь проигнорировал вековечный вопрос.

И задался другим: что делать?

И немедленно исцелил слепого.

Как иногда понять, что Бог есть любовь, пока не испытаешь, что Он есть правда и гнев.

Как понять это нам, для которых «я люблю» чаще всего означает «я нестерпимо хочу».

Два верстовых растения, два ствола в заснеженном пространстве начала прошлого века – «Распад атома» Иванова и «Записки Мальте Лауридса Бригге» Рильке… И то, и другое корнями растут из христианства, цветут его цветом, болеют его тлёй и грибками, одной зимой застаны, одним снегом засыпаны.

И там, и там – рассматривание содержимого мусорного ведра, освещённого неотменимыми лучами предстоящей тьмы, вопрошённого её гулкими вопросами… Только вот после «Мальте» – как хочется жить, как крепнет сердце, какая надежда.

Как по-разному свет Христов преломляется в толще человеческого стекла, наспех и толсто напластованного, с песком отлитого!… о РАЗНОМ христианстве мы имеем право сказать… (а справа и слева – гундосые, ясные в своей бритой трезвости, в одномерном гуманизме, в жалеющем ласкосердстве, голоса: и РАЗНЫХ ХРИСТОВ знают люди… так предлагается расшатанному, как зуб, сознанию одно из самых страшных бесовских искушений современности, бедненькому нашему, ясни его в небо звёзды, сознанию, забывшему связь с умом, утратившему то, что знали и досократики, и акушер Сократ, и блистающее вежество и весёлость Платона-Аристотеля, и аскеза Стои, уважаемая нами как наполнитель культуры, но презираемая как чрезмерность, и даже Плотин с Ямвлихом: позу вежества и веры, склонение ума перед Первоисточником, безапеляционный примат добра и смысла перед всяким дискурсом…)

– Ох, батюшка, что-то веселюсь весь день!… Это наверно грешно?

– Да нет, думаю, не грешно. Грешно – это когда среди веселья, бывает, вдруг получишь по носу от жизни – и сразу так сильно впадёшь в обиду, обескураженность, маловерие, уныние, а главное – теряешь благодарность Богу, словно этот удар по носу куда фундаментальнее и главнее, чем веселье…

Вот это мне так понятно и близко – «всякое житейское отложим попечение»…

(И, к слову, мне так страшно бывает, когда Церковь и служба становится для меня – житейским попечением, а не «взять в руки целый мир, как яблоко простое»…).

«рог спасения».

в алтаре стоит аналойчик литого софринского производства; внизу у него – отростки, чтоб вешать кадило; держусь за них.

Здесь у нас, в Сергиевом Посаде, на 9м этаже – балкон.

Не балкон, а лоджия – метров шесть длиной…

Не застеклена (дорого).

Зато летом хорошо, или вот в такие дни, как сегодня…

Прямо перед глазами, как в раме, всю ночь – Большая Медведица.

И – особая тонкая грусть – далёкий самолёт, время от времени медленно мигает, подаёт сигналы нам, которые внизу: «Вы живы? мы – живы… мы летим».

Отцы наши ели кислый виноград были жадны и недальновидны. Потому пришёл в наш город лукавый прощелыга с дудкой и увёл нас всех в социальные сети.

А сам скрылся в мелочах.

Сиречь в ветках комментариев, в разновидных срачах и холиварах…

Думаю вот о чём: ум, рацио – чего часть, тела или души?

Если тела – то и сгниет, и ляд бы с ним, с тленным-то.

А если души – то почему душа часто бывает безмозглая?

Во сне, например.

Прямо всё её во сне «впечатляет»; всякая дребедень – как откровение; а проснёшься – тьфу, да и всё.

Где во сне – рацио? Где ум?…

Ещё думаю (вернее, думал вслух во время проповеди, которую положено сказывать во время Литургии): апостольское зачало было из второго послания к коринфянам (то-то общинка проела печени её основателю и отцу духовному!…), про то место, где Павел просил у Бога отнять у него немощь, а Бог ему: успокойся, мол, сила Моя в твоей немощи совершается.

Что такое моя немощь, думаю я?

Это такая пустота в том месте, где должны быть мои силы. А когда много моих сил – так распирает, что Христу и протиснуться некуда.

А почему эта моя сила – такая дурная?

А потому что она – инструмент, а в руках-то он у кого? у того, кто в сердце сидит. А там, в сердце, такой гадюшник…

Это словно бы мощный автомобиль – а за рулём пьяный водитель… Нет уж, говорит Бог. Дай-ка ключи и вылезай из-за руля, лучше Я поведу.

От греха подальше.

Пока не протрезвеешь.

Умилил на причастии один младенец.

Года, наверно, полтора, не более.

Увидев чашу, ещё издалека вытянулся к ней во всю свою длину (торчал стоймя у папы на руках, а вытянулся – и папа еле удержал его за коленки) и разинул глаза и рот во всю ширь, как жулан.

А причастившись, тут же опять вытянулся и поцеловал чашу в верхнюю часть, да так смачно, что иного выражения, как «влепил поцелуй», и не подберёшь.

Читаю о Паустовском, о «Тарусских страницах»… Немотой мучились все, но как же, что же – все муки зря, один Солженицын сказал своим «Одним днём» – в голос (не в «Страницах», позже…).

А у нас, у меня сегодня – откуда та же немота?

Что, – всё повторяется, и пресс партийности всё так же тяжёл, всё так же темно свинцовоночие?…

Родимые пятна проклятого прошлого? Архетип, проросший метастазами всё у нас на век вперёд? Или дело только и лично во мне?…

«К свободе призваны вы, братья» – вот она свобода, а оказалось, она – крест, да какой неблаговидный, негероический, сколько гадости и мутоты.

На Литургии – «к филиписсием послания святаго апостола Павла чтение»…

Вспомнил одного чтеца, который, не мудрствуя лукаво, прочёл запросто: «к филиппинцам».

Читая о Венеции, «Дворец дожей» прочитываю всегда как «Дворец дождей».

Не один же я, верно?…

О проекте поэтов НАШКРЫМ:

«Освоение и разграничивание мира – удивительная вещь, не всё, далеко не всё в нём определяется монохромной геополитикой: Америка, увиденная Колумбом, до сих пор остаётся волшебной Индией, на картах мира живы Китеж-град и Небесный Иерусалим, Нарния и Офир, Горизонтские острова и остров Нетинебудет, их население рассеяно по лицу планеты и заперто в резервации, замкнуто новыми границами, но хранит язык, обычаи, конституцию своей родины, – мы верим, что когда-нибудь вернёмся домой.

Поэты нового проекта собрались, чтобы спеть о своём Крыме, том Крыме, который тоже жив на этой карте, и это замечательно.

И поэты сии поступили не просто замечательно и красиво, но и правильно, в насущном злободневном практическом смысле: бессмертный профессор Преображенский был совершенно прав, говоря, что если бы пролетарии занялись своим прямым делом – чисткой сараев – то не стало бы никакой разрухи. Своим прямым делом занялись и те, кто организовал и поддержал проект НАШКРЫМ, и Бог им в помощь!»

Прочёл у Водолазкина старую русскую поговорку: «по деньгам и молебен» (в значении «по работе и награда» и пр.)

Колико слаб и ничтожен человек, и все его благие нравственные намерения яко сушило сосхошася!…

Сколько раз я зарекался: завелись в кармане какие-нибудь деньги – неси их скорей в семью, отдай на благотворительность, делай что угодно, но беги сетей миродержца, не ходи, не ходи же в Малый Гнездниковский переулок!

А коли случайно зашёл – не дай себе сосложиться с прилогом и позволить оному превратиться в помысел и прочее, не сворачивай же в неприметную подворотню, не открывай железной, магнитом притягивающей заколдованной двери, не всходи по утлым ступеням в магазин «Фаланстер»!…

Как бы не так.

Взошол ведь таки вчера… Вот она, зависимость от вещества! (книги, в данном случае).

Ну и всё. Зашёл – и пропал человечишко («житие мое»… – «что – житие твое, пёс смердящий?!!»)…

Однако, облегчает ситуацию то, что, помимо прекрасных «Америки» Андрея Полякова изд-ва НЛО и тома Бориса Шергина (изданного одиозным так наз. Институтом русской цивилизации, так что купить в данном случае Шергина было примерно как спасти его из черносотенного окруженья) – обрёл я там «Охоту на Снарка», издало которую недавно «Альбус корвус» в переводе конечно же Григория нашего Кружкова и с иллюстрациями Туве Янссон.

А надо вам сказать, что иллюстрации Туве Янссон к «Охоте на Снарка» – из тех явлений, краше которых трудно сыскать меж небом и землёю.

Разумеется, приобрёл я её, прельстиво помышляя, словно бы – «для Саввы» (тут ещё такой известный жест двоеперстиями, означающий кавычки).

Но честно вручил ребёнку книгу, сказав речь о том, что пусть даже Савва и балбес и неуч, поскольку нахватал в четверти троек, но если вот эту книжку он от обложки до выходных данных прочтёт, рассмотрит, осяжет и законспектирует в сердце своём, то восполнит четверть своего прискорбного недообразования.

Ну и вот —

Так смелей же вперёд – ибо Англия ждёт! Мы положим врага на лопатки! Кто чем может себя оснащай! Настаёт Час последней, решительной схватки!

А ведь сетует, и справедливо, Григорий-то Кружков на то, что отобрали взрослые дяди у детей «Охоту на Снарка» да отдали её на растерзание-истолкование всяким умникам, философам да культурологам…

Ан, всё это понимая, не мог удержаться и я от сего скользкого пути, и обрёл в «Охоте на Снарка» поминание ситуации, когда благоуветливый батюшка уверенно спешит найти пастырский, от зубов отскакивающий, подход к пришедшему к нему «поговорить» человеку, которого в первый раз видит, и сходу применяет к нему отполированные употреблением до блеска формулы и методы православные…

«Ты с умом и со свечкой к нему подступай, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций ему угрожай И пленяй процветанья картиной…»

«Замечательный метод! – прервал Балабон – Я слыхал о нём, честное слово, Подступать с упованием (я убеждён) – Это первый закон Снарколова!»

НО!!!!! вот тут живая, неуловляемая, недоведомая, прекрасная и ужасная жизнь, человеческая и Божья, вносит свои сокрушительные коррективы!

«Но я знаю, что, если я вдруг набреду Вместо Снарка на Буджума, – худо! Я без слуху и духу тогда пропаду И в природе встречаться не буду».

Помнить о том, что не всяк Снарк – Снарк, а бывает он и Буджумом – одна из главнейших заповедей пастыря, входящего в общение с живыми людьми.

ИМХО.

Русская народная загадка: что такое – двое, да не пара?

Отгадка: это два русских народных носка, извлечённые из русской народной стиральной машины LG.

(каковая отгадка и есть сама по себе величайшая загадка…)

Вы не верите в НЛО и в то, что инопланетяне ставят над людьми изуверские опыты?

А я иногда верю.

Например, инопланетяне пошили для людей пододеяльники с маааааааленьким разрезом на боку, в который предлагается пропихнуть одеяло, а затем равномерно распределить его внутри пододеяльника.

Из книги Дм. Быкова об Окуджаве:

«Ведь это он занёс к нам сюда небесные звуки! Соблазнил своим последним троллейбусом, голубым шариком, бумажным солдатиком. Мы и поверили. А жизнь – она вон какая.

Главная претензия к Окуджаве – именно его пресловутое «арионство»: то, что он своим присутствием – и своими песнями – как бы благословил и девяностые, и шестидесятые, и семидесятые, и отца-коммунара, и приватизаторов. Попытался натянуть человеческое лицо на стальные и каменные сущности. А это нечестно. Лучше без человеческого лица. Разоблачителям невдомёк, что единственную ценность в мире только и представляет это самое человеческое лицо, несчастное, жалкое, чаще всего мокрое от слёз, – но именно ради него мы сюда и приходим. Никакие сверхчеловеческие, монументальные громады не отменят и не заменят крошечного подвига милосердия и взаимопонимания, никакие великие задачи не задушат и даже не уравновесят простой человеческой доброжелательности.»