Басни. Веселое лукавство ума

Серия«

Русская культура

«

Составитель и автор вступительной статьи М.В. Строганов

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА ПРАВИТЕЛЬСТВА МОСКВЫ

Выпуск осуществлен при финансовой поддержке Департамента средств массовой информации и рекламы города Москвы

Тексты басен печатаются по последнему прижизненному изданию И. А. Крылова (1843) с незначительными поправками по позднейшим изданиям.

© Строганов М.В., составление, вступительная статья, 2026

© Издательство ООО ТД «Белый город», 2026

И.А. Крылов и его басни

И.А. Крылова считают детским писателем и сводят все его басни к морали, к нравоучению. Но мораль только отпугивает детей, потому что взрослые и без басен постоянно учат их. А взрослые забывают, что они сами все эти морали давно уже знают, однако то и дело поступают вопреки всяким моралям и правилам. И всё же стихи Крылова продолжают жить и нравиться читателям. Попробуем прочитать их без морали и нравоучения.

Иван Андреевич Крылов родился 2 февраля 1769 года в Москве, в семье офицера, который получил звание потомственного дворянина за выслугу чинов. Во время Пугачевского восстания А.П. Крылов был армейским капитаном в Яицкой крепости, но когда в 1774 году эта крепость попала в окружение, он успел отправить жену с маленьким сыном Иваном в Оренбург, который, правда, тоже вскоре был осажден. Комендант Яицкой крепости при подходе отрядов Е.И. Пугачева впал в панику, поэтому капитан Крылов возглавил оборону, и восставшие, захватив городок, не смогли взять крепость. За свое мужество и находчивость капитан Крылов не получил никаких наград и, выйдя в отставку в том же 1774 году, служил с 1776 года, как пишет один из его ранних биографов, «председателем губернского магистрата» в Твери[1], хотя магистраты были только городовыми, а руководили их работой бургомистры. Биографы Крылова обычно пишут, что эта должность не приносила большого дохода, поэтому семья (жена Мария Алексеевна и два сына, Иван и Лев) жила достаточно бедно. Но на самом деле изначально магистраты контролировали сбор налогов и пошлин с торгово-ремесленного населения, законность торговых операций, выясняли и фиксировали численность и имущественное положение горожан, выдавали свидетельства на участие в откупах и подрядах, выявляли неплательщиков налогов, контролировали рекрутский набор, выдавали паспорта. Понятно, что для умелого председателя все эти виды деятельности представляли широкое поле для обеспечения даже при низком официальном окладе, и хотя в 1770-е годы полномочия магистратов были сужены до судебных, но происходило это медленно, к тому же и одна судебная волокита могла прокормить умелого человека. Видимо, Андрей Прохорович Крылов был либо не самым расторопным человеком и не умел пользоваться своим положением, либо излишне честным председателем и не хотел пользоваться им, о чем отчасти свидетельствует тот факт, что Иван Крылов унаследовал после смерти отца в 1778 году большой сундук с книгами – большая редкость по тому времени. Но на книги не проживешь, и вдова с двумя сыновьями осталась без средств к существованию. Правда, Иван уже в 1777 году был записан подканцеляристом в Калязинском уездном суде, однако эта запись на службу давала не деньги, а возможность по истечении определенного количества лет получить более высокий чин. Но уже в год смерти отца Иван Крылов числился канцеляристом в тверском магистрате.

Служебное жалованье девятилетнего Крылова едва позволяло прокормить семью. Вместе с тем нельзя не заметить, что, по свидетельству ряда мемуаристов, он учился в лучших тверских домах: либо вместе с сыном правителя Тверского наместничества Т.И. Тутолмина[2], либо вместе с детьми Н.П. или П.П. Львовых[3]. Положение приживала было, конечно, незавидным, но какое-то образование давало. Через пять лет после смерти мужа мать Крылова отправилась с Иваном и младшим сыном Львом в Петербург, где Иван Крылов, официально не уволенный вопреки правилам со службы в Твери, был принят на службу в Петербургскую казенную палату. Это и сейчас кажется чистой воды авантюрой: Крыловы выпустили из рук пускай и маленькую синицу в погоне за журавлем в небе. Но следует учесть, что покойный Андрей Крылов был знаком по секретной комиссии в Яицком городке с С.И. Мавриным, который с 24 мая 1782 года по 8 декабря 1783 года служил петербургским вице-губернатором, а затем и начальником Казенной палаты, а кроме того, Р.Е. Татищев, который был в 1777 году прокурором Тверского наместничества, служил позднее в экспедиции о государственных доходах, а с 1783 года помимо этого еще и прокурором в Берг-коллегии. Как следует полагать, овдовевшая Мария Крылова трезво продумала и даже заранее обговорила весь этот переезд в Петербург с нужными людьми. Понятно, что риск при переезде все равно оставался, но, скорее всего, уезжали Крыловы из Твери не в никуда, а в какое-то подготовленное место.

Пятнадцатилетний Крылов приехал в Петербург не с голыми руками. Рассчитывая не только на чиновничье поприще, он привез с собой и написанную, видимо, еще в Твери комическую оперу «Кофейница». В Петербурге Крылов довольно быстро сближается с театральными деятелями И.А. Дмитревским, П.А. Плавилыциковым, С.И. Сандуновым, а директор императорских театров П.А. Соймонов берет его к себе на службу в Горную экспедицию. Но высмеяв в комедии «Проказники» Я.Б. Княжнина, Крылов ссорится с Соймоновым, бросает службу и пытается стать профессиональным писателем. На средства издателя и литератора И.Г. Рахманинова он начинает издавать в 1789 году сатирический журнал «Почта духов», состоявший из писем «духов» с того света, которые, прибыв в Петербург, высмеивали современные нравы и обычаи. Вполне естественно, что этот радикально-острый, хотя вовсе и не революционный журнал был вскоре запрещен, скорее всего, из-за ужесточения цензуры в связи с Французской революцией 1789 года (но столь же кратковременной была судьба и других сатирических журналов XVIII века). Однако Крылов не оставил свою затею и в 1791 году вместе с А.И. Клушиным, Дмитревским и Плавилыциковым создал свою типографию, где в 1792 году печатали журнал «Зритель», а в 1793 году журнал «Санкт-Петербургский Меркурий». Но в конце 1793 года

Клушин и Крылов, ощущая угрозу преследований (есть сведения, что их даже вызывали к Екатерине II), покинули Петербург. В.Г. Белинский считал попытку Крылова зарабатывать на периодическом издании «не прихотью, а признаком высшего призвания»[4]. Однако Крылов, скорее всего, опирался на опыт сатирической журналистики 1769–1770 годов, не учитывая того, что даже относительно либеральные времена начала царствования Екатерины II уже давно прошли.

Зарабатывать на периодике – это было дело, несомненно, рискованное, но в 1794–1796 годах Крылов пускался и в какие-то другие авантюры (очевидно, зарабатывал на жизнь игрой в карты, что при его нерядовых математических способностях неудивительно), однако биографы о них умалчивают. В 1797 году он уехал в родовое имение князя С.Ф. Голицына село Казацкое на Украине в качестве учителя детей и секретаря, где для домашнего театра Голицына написал шуто-трагедию «Трумф, или Подщи-па», в которой не было никаких конкретных политических намеков, но которую по причине насмешливого изображения «власти» нельзя было ставить на большой сцене. В 1801 году князь Голицын был назначен генерал-губернатором Риги, а Крылов стал его секретарем и написал легкую комедию «Пирог». Но в 1803 году Крылов оставил Голицына, и два года прошли, по намекам современников, вновь в большой игре в карты, так что ему даже было запрещено появляться в столицах. Карточная игра, магические исцеления, превращения металлов в золото – это обычные в век Просвещения практики многочисленных авантюристов. Перед нами, таким образом, с одной стороны, картежник, авантюрист и вообще темный человек (потому что, если мы не знаем его занятий и заработков в течение двух лет, можно невесть что предположить), а с другой стороны, свободолюбивый мыслитель, который отлично разбирался в различных направлениях современной философской мысли.

В послании «К другу моему (А. И. К.<лушину>)» (1793) Крылов писал:

Но если человек дорожит только чином человека, который даровала ему природа, если он дорожит естественными правами и обязанностями, то он, казалось бы, должен быть последователем философии Ж.-Ж. Руссо и видеть идеал общественной жизни в прошлом. Однако в «Послании о пользе страстей» (1795, 1808) Крылов возражал на это:

Мы еще будем говорить о философии Крылова, а сейчас заметим, что фигура философа-авантюриста весьма характерна для XVIII века[7]. Кажется, никогда ранее и позднее не было столько самозванцев, мистификаторов и шарлатанов. Калиостро и Сен-Жермены самых разных толков наполняли Европу: мистифицируя своих клиентов общением с потусторонним миром, они ловко подтасовывали карты. Другой ее вариацией философа-авантюриста был маркиз де Сад (Донасьен Альфонс Франсуа де Сад): своим поведением он опровергал существующие условности во имя естественности, которую своим гротесковой последовательностью доводил до противоестественности, до извращения. Крылов и в карты играл, наверное, как Алессандро Калиостро, и голым по имению Татищева ходил (правда, в отсутствие хозяев имения), как де Сад. Позднее резкие, крайние формы воплощения этой фигуры философа-авантюриста заменятся формами более спокойными, так сказать приглаженными, но все равно эпатирующими; это будут формы анекдота. Забавные привычки, странности, чудачества. «Трудно найти человека, которого жизнь была бы до такой степени обогащена анекдотическими событиями, как жизнь Крылова. По своему характеру, привычкам и образу жизни он беспрестанно подвергался тем случаям, в которых выражаются резкие особенности ума, вкуса, добродушия или слабостей»[8]. Анекдотов этих не так много, но их повторяют все мемуаристы. Однако самое главное состоит в том, что придумывал все эти анекдоты сам Крылов. Он демонстрировал образ естественного человека: лень, пренебрежение социальными условностями и обязанностями, пристрастие к еде (хотя он не столько много ел, сколько много говорил о еде). Но в действительности же он был и трудолюбив, и трудоспособен, он стремился заработать на жизнь и себе, и своим наследникам.

В конце 1805 или в начале 1806 года Крылов возвратился в Петербург. Авантюрный период закончился, и жизнь Крылова вступает в обычное и вполне благополучное русло. В 1808 году он поступает на службу в монетный департамент, а в 1810 году переходит в Императорскую публичную библиотеку (ныне Российская национальная библиотека), директором которой был А.Н. Оленин. Должность его была невысокой – помощник библиотекаря, но одновременно ему дали казенную квартиру и назначили ежегодную пенсию в 1500 рублей, а все вместе это составило хорошее содержание. Должность библиотекаря он получил в 1816 году; пенсию удвоили в 1820 году, а в 1834 году увеличили вчетверо, при выходе в отставку в 1841 году с чином статского советника ему сохранили полное содержание, так что его годовой доход составлял 11 700 рублей. В 1811 году Крылов стал членом Российской академии, а в 1823 году получил от нее золотую медаль за литературные заслуги; когда в 1841 году Российская академия была преобразована в Отделение русского языка и словесности Академии наук, Крылов был утвержден ординарным академиком.

В 1807 году на столичном театре появились три новые пьесы Крылова: «Модная лавка», «Урок дочкам» и «Илья Богатырь, волшебная опера». На сцене все они имели большой успех, и современники ставили Крылова рядом с популярным тогда драматургом князем А.А. Шаховским. Однако Крылов решил покинуть театр и по совету И.И. Дмитриева, который сам был известен как баснописец, перевел с французского языка три басни Лафонтена: «Дуб и Трость», «Разборчивая невеста», «Старик и трое молодых», – они были опубликованы в 1806 году в журнале «Московский зритель». В 1808 году в «Драматическом вестнике» появляется еще 17 басен, в том числе несколько с оригинальными сюжетами. А в 1809 году Крылов издает первое отдельное издание – 23 басни и сразу становится ведущим русским баснописцем.

Первые басни Крылова «Стыдливый игрок», «Судьба игроков», «Новопожалованный осел» (авторство Крылова последней басни предположительно) появились без подписи в журнале «Утренние часы» еще в 1788 году. Но то была еще просто дань жанру, обычному для литературы Просвещения. С 1809 года создание басен стало творческим проектом. Сборники басен выходили регулярно, Крылов постоянно расширял сборники и переделывал басни, и каждый новый тираж становился все больше. В 1830 году книгоиздатель А.Ф. Смирдин выкупил у Крылова право на издание его басен на десять лет тиражом 40 тысяч экземпляров за 40 тысяч рублей. И надо признать, что и Смирдин, и Крылов остались не в накладе от этого предприятия. А после окончания этого срока, перед смертью, в 1843 году Крылов выпустил последнее прижизненное издание басен в девяти книгах тиражом в 12 тысяч, и он тоже был распродан.

2 февраля 1838 года в Петербурге праздновали 50-летний юбилей литературной деятельности Крылова[9]. Это было первое юбилейное чествование писателя в государственном масштабе. В честь юбиляра была отчеканена памятная медаль с надписью: «2 февраля 1838 года. И.А. Крылову в воспоминание пятидесятилетия литературных его трудов от любителей русской словесности», а император Николай I удостоил баснописца ордена Св. Станислава II степени. А в 1848 году, после смерти Крылова, Императорская Академия художеств объявила конкурс на лучший проект памятника баснописцу. Через полтора года из нескольких десятков проектов комиссия выбрала работу скульптора П.К. Клодта, которая и была установлена в Летнем саду в 1855 году. И это был первый памятник писателю в России. Мы еще скажем, почему мнение общества и власти странным образом совпали.

В принципе, вся вторая половина жизни Крылова выглядит вполне благополучной и респектабельной. И даже личная жизнь его вписывалась в нормы его времени. В 1791 году Крылов полюбил молодую девушку Анну, которая ответила ему взаимностью. Но брак не состоялся, и Крылов никогда не был женат. Однако кухарка Феня, которая долгое время жила у Крылова, родила девочку Сашу, которую современники считали внебрачной дочерью Крылова. Их убеждало в этом то, что после смерти матери Александра продолжала жить в доме Крылова, а позже он обучал ее в пансионе за свой счет, дал за ней большое приданое, нянчил ее детей и завещал все свое имущество ее мужу.

Скончался Крылов 9 ноября 1844 года. «На другой день по кончине Крылова более тысячи особ в Санкт-Петербурге получили по экземпляру басен его, которые, начав печатать в 1843 году и кончив издание под собственным надзором, он не успел еще пустить в свет. Все эти книги разосланы были в траурной обертке со следующими словами, припечатанными на первом заглавном листе: “Приношение. На память об Иване Андреевиче. По его желанию. Санкт-Петербург, 1844, 9 ноября, 3/4 8-го, утром”»[10]. Именно по этому последнему изданию басен[11], которое подготовил сам Крылов, мы и печатаем в настоящем сборнике все басни: в том порядке и с разделением на те девять книг, как сделал сам автор. Это его «приношение» всем нам «на память об Иване Андреевиче» – «по его желанию».

Так что же завещал нам Крылов?

П.А. Вяземский сознавался в письме к А.А. Бестужеву от 9 марта 1824 года: «Крылова уважаю и люблю как остроумного писателя, но в эстетическом, литературном отношении всегда поставлю выше его Дмитриева и скажу свое мнение без зазрения и страха, ибо не признаю никаких условных властей в республике словесности. Скажу более, Крылова ценю выше казенной оценки так называемых его почитателей. Чему большая часть из них дивится в нем? Что выдало ему открытый лист на общенародное уважение? Плоскости, пошлости, вредящие его истинному достоинству. У всех на языке “а философ без огурцов!.. Ай, моська! Знать, она сильна, что лает на слона” и шутки подобные, да вот и все! А, конечно, не в этих прибаутках лубочных заключается знаменье его дарования. Крылову многие поклоняются как временщику, его должно уважать как истинного вельможу. Ищите в нем не мишуру, кидающуюся в глаза, но отыскивайте золото, требующее внимания проницательного, и тогда, сравнивая золото одного и другого, отдадите вы преимущества Дмитриеву, ибо золота в нем более, и оно лучшей пробы…»[12] Вяземский справедливо, в общем-то, возмущается тем, что басни Крылова растащили на цитаты и за этими цитатами не видят целого; но несправедливо критиковать Крылова за то, что многие выражения его стали крылатыми и обогатили русский язык, хотя вполне закономерно оторвались от своего первоисточника. Вяземский справедливо видит, что в басне «Сочинитель и Разбойник» Крылов решает вопрос об ответственности писателя перед обществом за свои сочинения, и этот вопрос заглядывает в далекую даль, в раннюю работу М.М. Бахтина «Искусство и ответственность» (1919); но едва ли справедливо полагать, что Крылов считает Вольтера виновником Великой французской революции. Наконец, Вяземский справедливо видит в басне «Огородник и Философ» критику спекулятивной философии; но он делает несправедливый вывод, что басня направлена против науки как таковой и всех ее носителей[13].

Мы специально остановились так подробно на мнении Вяземского, поскольку, как обычно бывает, ошибки современников в восприятии художественного произведения яснее показывают наиболее сложные места в этом произведении.

В статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова» (1825) А.С. Пушкин писал: «Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие (naïveté, bonhomie) есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов»[14]. Вяземского такое суждение раздражило до последней степени. И он возражал Пушкину 16 октября 1825 года: «Твоя статья о Лемонтее очень хороша по слогу зрелому, ясному и по многим мыслям блестящим. Но что такое за представительство Крылова? Следовательно, и Орловский представитель русского народа? Как ни говори, а в уме Крылова есть все что-то лакейское: лукавство, брань из-за угла, трусость перед господами, все это перемешано вместе. Может быть, и тут есть черты народные, но, по крайней мере, не нам признаваться в них и не нам ими хвастаться перед иностранцами. И <—> есть некоторое представительство человеческой природы, но смешно же было бы живописцу ее представить как отличительную принадлежность человека. Назови Державина, Потемкина представителями русского народа, это дело другое; в них золото и грязь наши par excellence <по преимуществу, фр.>; но представительство Крылова и в самом литературном отношении есть ошибка, а в нравственном, государственном даже и преступление, de lèze-nation < оскорбление нации, фр.> тобою совершенное»[15]. Для Вяземского представлять нацию может только нечто высокое. Но для Пушкина нацию представляет то, что представляет, и он отвечал около 7 ноября 1825 года: «Ты уморительно критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама, да эта крыса мне кума. Я назвал его представителем духа русского народа – не ручаюсь, чтоб он отчасти не вонял. – В старину наш народ назывался смерд (см. госп<одина> Кар<амзина>)»[16]. От правды не уйдешь, и обманывать себя Пушкин не собирался. Пушкин понимал, что Крылов скептически относится к человеческой природе и поэтому не собирался никого учить:

Пушкин понимал, что басни Крылова – это не поучение, не мораль, не наставление. Басни Крылова – это трезвое признание самому себе, что человек как таковой (и ты вместе со всеми) вовсе не так хорош, что недостатки человечества с веками не исчезают, что человечество вообще не изменяется и что поэтому «золотой век» не позади и не впереди нас. А.А. Бестужев в статье «Взгляд на старую и новую словесность в России» (1823) писал: «В каждом его стихе виден русский здравый ум. Он похож природою описаний на Лафонтена, но имеет свой особый характер: его каждая басня – сатира, тем сильнейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия»[17]. Все верно, но к этой формуле необходимо добавить, что это сатира не на «них», не на прошлое, не на «верхи», а на нас самих. Не надо показывать пальцем на другого и успокаиваться в собственном отличии от других; надо видеть в этом другом себя. Скептик Крылов был прямым предшественником скептика М.Е. Салтыкова.

Среди писателей своего времени, на фоне литераторов конца XVIII – начала XIX века фигура Крылова, который застыл на своем диване под опасно висящей картиною, и проч, и проч.[18], выделяется очень резко. Но выделяется она не только и не столько этой своей позою – у каждого писателя крыловского времени была своя поза, и каждый сознательно внедрял ее в литературные и бытовые тексты. Фигура Крылова выделяется мудростью, которую мы будем понимать как противоположность философичности. Не каждый человек, который профессионально изучает и преподает философию, наделен мудростью. И не каждый умудренный жизненным опытом человек может и хочет называться философом.

Крылов, наверное, не хотел. И в его поздних произведениях (а это всё басни) он, разумеется, не упоминает ни Вольтера, ни Г.Б. де Мабли, ни современных ему русских мыслителей. И поэтому у нас до сих пор нет работ об отношении Крылова к ним[19], мудрец Крылов стоит как бы вне философских систем своего времени. Между тем свое отношение к философским системам у него было. И коротко сформулировать это отношение можно так: для него характерны скепсис по поводу любой философской системы как таковой и убеждение в слабости ее перед лицом здравого смысла.

Сейчас мы скажем только об отношении Крылова к идеям Ж.-Ж. Руссо. В сочинениях Крылова имя французского писателя мы находим несколько раз.

В сатирической повести «Ночи» Крылов описывает «обольщающую красавицу» и говорит:

«Не подумай, однако ж, любезный читатель, что госпожа эта скудна разумом. Если бы и случилось кому покрасть ее прелести, то осталось у ней еще одно очарование, против которого никакое нынешнего света сердце не устоит, красноречие – вот ее сильнейшее оружие; она превосходит им сочинителя Новой Элоизы. Письма ее к любовникам очень убедительны, хотя, правда, все они на один образец, ибо начинаются так: “Объявителю сего платит Государственный заемный банк и проч.” Воскресни, Руссо, подобно Магометову отцу, на один только час и увидь свою победительницу, а если ты столь отважен, что вздумаешь спорить с нею в преимуществе красноречия, то выставим на одну доску письма твоей Элоизы и моей, и я ручаюсь, что последние станут торжествовать и что за них ухватятся все, не выключая академиков и самого тебя»[20].

Далее в той же повести передан разговор слуги Ивана и его Барина. Когда Иван слишком «разумничался» перед своим господином, Барин намекает ему на наказание, и Иван говорит: «А, а, понимаю: вы говорите про палки… и признаюсь, что убедительнее Руссо доказываете мне вредность наук…»[21]

Оба эти высказывания свидетельствуют о том, что Крылов был хорошо знаком с основными сочинениями Руссо и, во всяком случае, весьма высоко оценивал достоинства Руссо-писателя. Однако, судя уже по ироническому высказыванию Ивана, который уподобил палку своего господина трактату Руссо «О влиянии наук на нравы», – философское учение Руссо Крылов принять не мог и не хотел.

Русская культура конца XVIII – начала XIX в. глубоко усвоила учение Руссо о двух идеалах человеческой жизни, которое он изложил в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1754):

«…дикарь и человек цивилизованный настолько отличаются друг от друга по душевному складу и склонностям, что высшее счастье одного повергло бы другого в отчаяние. Первый жаждет лишь покоя и свободы, он хочет лишь жить и оставаться праздным, и даже спокойствие духа стоика не сравнится с его глубоким безразличием ко всему остальному. Напротив, гражданин, всегда деятельный, работающий в поте лица, беспрестанно терзает самого себя, стремясь найти занятия, еще более многотрудные; он работает до самой смерти; он даже идет на смерть, чтобы иметь возможность жить, он отказывается от жизни, чтобы обрести бессмертие. <.. > Какое зрелище представили бы для караиба тягостные и вызывающие зависть труды какого-нибудь европейского министра! Какую мучительную смерть не предпочел бы этот беспечный дикарь ужасам подобной жизни, которые часто даже не скрашивает отрадное сознание того, что правильно поступаешь! Но, чтобы он увидел, какова цель стольких страданий, нужно, чтобы слова могущество и репутация приобрели смысл в его уме; нужно, чтобы он понял, что существуют люди, которые придают значение тому, как на них смотрит остальной мир, которые считают себя счастливыми и довольными самими собой скорее потому, что так полагают другие, чем потому, что они сами так считают. Такова и в самом деле действительная причина всех этих различий: дикарь живет в себе самом, а человек, привыкший к жизни в обществе, всегда – вне самого себя; он может жить только во мнении других, и, так сказать, из одного только их мнения он получает ощущение собственного своего существования»[22].