Басни. Веселое лукавство ума

В русской художественной культуре это противопоставление двух идеалов оформилось в устойчивой оппозиции вольности и покоя, с одной стороны, и счастья – с другой, причем за «вольностью и покоем» закрепилось значение не только жизни природной, внегражданской, вне-общественной, но и жизни народной, а за «счастьем» – значение жизни социальной, культурной, активно гражданской и общественной[23]. Первому идеалу соответствовали в литературе образы, которые М.М. Бахтин назвал образами циклического хронотопа, то есть жизни на одном месте, ибо, только находясь на одном месте, можно со всей полнотой осознать смену времен года и суток – те природные циклы, которые, будучи применены к человеку, создавали метафорические образы утра жизни, вянущей младости, печального заката наших дней и проч.[24] Суждение Руссо о том, что человек цивилизованный «может жить только во мнении других, и, так сказать, из одного только их мнения он получает ощущение собственного своего существования», оказывается исключительно близко основным положениям антропологии Бахтина: «Я прячется в другого и других, хочет быть только другим для других, войти до конца в мир других как другой, сбросить с себя бремя единственного в мире Я (Я-для-себя)»[25]. Этому идеалу гражданской жизни в борьбе за «счастье» соответствовали образы линейного хронотопа, которые отмечали, как правило, индивидуальность, своеобразие поисков того или иного человека. Для изображения этого линейного хронотопа использовались обычно те же образы, но со знаком «минус»: увядание на утре дней, любовные страсти в старости и т. п. Но для изображения этих идеалов жизни могли использоваться и пространственные образы: сидение на одном месте и дорога; «стоячая» вода (озеро, море) и текучая вода (река)[26].

Еще в добасенный период Крылов неоднократно писал о том, в чем он видит идеал жизни человека, хотя и не называл при этом имени Руссо. Так, в оде «Блаженство» (1793–1795?) он горько сетовал:

Везде природы совершенствоЛуч осветил всходяща дня,Всё чувствует свое блаженство,Всё веселится вкруг меня,Всё видит счастье под ногами,Не гонится за ним морями:Никто от счастья не далек.Один лишь только человек,Гордясь свободой без свободы,Блаженства ищет вне природы. <.. >Ему покой и радость чужды:Рожден желаньями кипеть.Его отрада – множить нужды,Его мученье – их терпеть.Средь брани ищет он покою;Среди покоя – алчет бою[27];В неволе – враг земных богов;На воле – ищет злых оков;Он в будущем лишь счастье видитИ в настоящем ненавидит[28].

Здесь, а также в оде «Уединение», в «Отъезде из деревни» (оба – 1793–1795?) деревня, которая близка природной жизни, описывается как «недра спокойства и свободы», а город – как «мрачный гроб природы».

Вот, казалось бы, законченный руссоист. Но дело в том, что в эти же годы Крылов пишет еще и другие стихотворения с совершенно иным отношением к проблематике Руссо. Это «Письмо о пользе желаний» и «Послание о пользе страстей» (оба – 1794–1795?). Здесь тоже нет имени Руссо; напротив того, здесь прямо упоминаются Соломон и Зенон. Но спорит Крылов все-таки именно с Руссо:

Не тот счастлив, кто счастьем обладает;Счастлив лишь тот, кто счастья ожидает.<… … … … …>Прочь, школами прославленный покой,Природы враг и смерти брат родной…<… … … … …>А я, друзья, скажу короче вам:Желать и ждать – вот счастье человека[29].

Не покой и вольность, которые прославлял Руссо, а «счастье в борьбе» – вот идеал Крылова в этом стихотворении. В другом стихотворении Крылов пишет:

Чтоб заключить в коротких мне словах,Вот что, мой друг, скажу я о страстях:Они ведут: науки к совершенству,Глупца ко злу, философа к блаженству.Хорош сей мир, хорош; но без страстейОн кораблю б был равен без снастей[30].

Здесь вольтерьянец Крылов спорит с трактатом Руссо о влиянии наук на развитие общества. И если Руссо видел в науках пагубу для общественной жизни, то Крылов утверждает благостность их влияния[31].

Некоторые русские писатели (особенно сентименталисты) пытались творчески усвоить новые явления, которые открыл Руссо. Однако они толковали вольность и покой пока еще достаточно поверхностно, и Н.М. Карамзин и И.И. Дмитриев видели в них атрибуты жизни без любовных переживаний и брачных уз. Значит, и тут обходилось без проблем: нет женщины – нет проблем. Карамзин в «Послании к женщинам» (1795) писал:

О вы, которых мне любезна благосклонностьЛюбезнее всего! которым с юных летЯ в жертву приносил, чего дороже нет:         Спокойствие и вольность…[32]

А Дмитриев в «Мадригале девице…» кокетливо замечал:

Я вольность не всегда блаженством почитаю:Скажи: ты сердцу мил! – свободу и покой           Тотчас на цепи променяю[33].

Крылов же уже в 1790-е годы дает два прямо противоположных толкования проблематики Руссо. В баснях Крылова мы видим ту же картину.

Сюжет басни «Два Голубя» взят из Ж. Лафонтена (до Крылова этот сюжет разрабатывали в России А.П. Сумароков, Н.П. Дмитриев, Д.И. Хвостов). Но практически одновременно с Крыловым этот же сюжет, хотя и без аллегорической формы, осваивают В.А. Жуковский в «Теоне и Эсхине» и К.Н. Батюшков в «Странствователе и домоседе». И все три автора подчеркивают преимущество домоседства, потому что оно обеспечивает постижение подлинных ценностей жизни, в то время как странничество отдаляет человека от них.

Если же человек сознательно нарушает природный цикл, то это оборачивается для него гибелью. Об этом идет речь в басне «Дерево»: деревце, стремясь скорее вырасти, просит человека вырубить вокруг него высокие деревья. Когда человек сделал это, деревце, лишившись естественной защиты, погибло. Здесь, казалось бы, верные подтверждения тому, что Крылов является последователем Руссо: он за этические ценности природной, «дикой» жизни, против жизни «цивилизованной», социальной.

Но дело в том, что рядом с басней «Дерево» в третьей книге басен Крылова находится басня «Старик и Трое Молодых» (также написана на сюжет Лафонтена). Здесь Трое Молодых людей смеются, что старик сажает дерево, ведь он не сможет насладиться его тенью и плодами. Старик отвечает, что дни человека сочтены не людьми, и оказывается прав: все Трое Молодых вскоре умерли. Получается, что Трое Молодых, которые утверждали циклический хронотоп как норму жизни, ошибались. Но неправомочность человека судить о длительности нашей жизни – это церковно-христианское воззрение. С точки же зрения Руссо, Трое Молодых – носители истины.

Крылов дает, таким образом, два прямо противоположных ответа на вопрос о преимуществах и недостатках циклического времени. В басне «Старик и Трое Молодых» он опровергает его, а в басне «Дерево» его утверждает. Эту внутреннюю полемику можно было бы объяснить эволюцией Крылова: басня «Старик и Трое Молодых» написана в 1805 году, а «Два Голубя» и «Дерево» соответственно – в 1808 и 1814 годах. Однако Крылов вряд ли стал бы помещать противоречащие друг другу басни рядом.

К тому же в том же 1814 году рядом с проруссоистской басней «Дерево» Крылов пишет басню совершенно противоположной ориентации. В басне «Пруд и Река» (1814) Пруд, олицетворяющий собой ценности циклического хронотопа – вольность и «покой», спорит с Рекой, носительницей ценностей линейного хронотопа: «труд» и борьба за счастье: «И пользу приношу, и в честь вхожу и в славу». Спор выигрывает Река, линейный хронотоп: Река и поныне катит свои волны, отягощенные грузом, а Пруд зацвел и заглох. Напрашивается живая аналогия: Обломов и Штольц[34].

Эти внутренние противоречия можно объяснить только одним: с точки зрения Крылова, ни одна философская система как таковая не верна и не справедлива, ни одна философская система не исчерпывает всего многообразия жизни. Каждый раз, прикладывая ту или иную философскую модель к реальной жизни, мы вынуждены давать новый ответ. Готовых решений нет, и то, что было хорошо и верно вчера, сегодня стало уже неверным.

Это позиция мудреца-баснописца, а не философа. Философ строго последовательно выводил из посылки следствие и строит логическую систему доказательств и аргументов. Мудрец-баснописец рассказывает конкретную историю, связанную с целым рядом обусловливающих ее причин. И к каждой истории он прикладывает свой, особый вывод. То, что могло казаться противоречием в лирике, в басенном творчестве снимается логикой жанра. Мудрец потому и мудрец, что он не подлаживается к теории, а умеет каждый раз мудро решить, казалось бы, один и тот же, но одновременно и иной (в силу конкретных обстоятельств) вопрос.

Подобная «противоречивость» особенно наглядно проявляется при решении социальных вопросов. Вот самый простой и естественный из них: социальное равенство – это благо или зло? Кажется, может быть только один ответ: благо. Отсутствие же социального равенства приводит к насилию слабого над сильным («Волк и Ягненок»), к непризнанию верхами прав низов («Листы и Корни», «Мор зверей»), при этом сильные надменны по отношению к слабым, хотя те больше трудятся на общую пользу («Орел и Пчела», «Водопад и Ручей», «Пожар и Алмаз»). Перед природою все равны («Василек»), но люди часто не только нарушают природное равенство, но и установленное ими самими («Совет Мышей»). Значит, Крылов отстаивал социальную справедливость и равенство всех людей.

Но этот естественный, казалось бы, вывод имеет и альтернативу. При наличии общих социальных условий не каждый умеет правильно воспользоваться ими («Фортуна в гостях»), и если дать людям социальное равенство – они полезут туда, где не имеют никаких оснований находиться. Лягушки утверждают «мы пахали» («Лягушка и Вол»), Скворцы поют по-соловьиному, не имея соответствующего дара («Скворец»), Колосья претендуют на особое внимание, хотя сеятель сам знает, чего они достойны («Колос»). Поэтому в басне «Ворона» Крылов призывает:

      Когда не хочешь быть смешон,Держися звания, в котором ты рожден.        Простолюдин со знатью не роднися;               И если карлой сотворен,               То в великаны не тянися,               А помни свой ты чаще рост.

Наличие социального равенства – такое же зло, как и отсутствие его. Люди не умеют пользоваться равенством и злоупотребляют им; но одновременно и попирают равенство, ущемляя права слабых и бедных. Н.И. Гнедич писал, имея в виду Крылова:

«Есть люди (и таков мой почтенный сосед), которые, не имея понятия об лучшем состоянии общества или правительства, с гордостью утверждают, что иначе и быть не может. Они согласны в том, убеждался очевидностями, что существующий порядок соединен с большим злом; но утешают себя мыслию, что другой порядок невозможен. – Соседу моему вспоминал я того императора японского, который едва не умер со смеху, когда ему рассказывали об образе правления в Голландии. Но сосед остался непоколебим как ирокезец, который понять не может, что можно было побеждать врагов, не жаря пленных»[35].

Так же внешне противоречиво, а внутренне очень стройно решал Крылов и вопрос об отношении власти и подданных. Диктатура лучше демократии – такой вывод следует из сюжета басни «Конь и Всадник»:

         Как ни приманчива свобода,                   Но для народа        Не меньше гибельна она,Когда разумная ей мера не дана.

Так же точно решается вопрос и в баснях «Собака», «Кот и Повар».

Но в басне «Лев на ловле» власть претендует на кусок, который по праву принадлежит слабому, и перестает быть справедливой.

Нельзя однозначно, раз и навсегда сказать, что одно хорошо, а другое заведомо плохо. Каждый раз приходится решать заново: что плохо, а что хорошо. В этом умении решать и заключается мудрость человека, который, не строя теорий, отдал предпочтение самой жизни. Так Крылов рассчитался со «столетьем безумным и мудрым»…

3

Однако скептик Крылов был не нужен и даже опасен для верховной власти. Он не боролся против нее, но, подвергая все сомнению, пробле-матизировал и ее собственное существование. Власть решила вопрос легко и просто – перевела Крылова в разряд детских писателей и лишила его басни взрослого смысла. Мораль и нравоучение, которые вдалбливают в детские головы и которые отвращают потом на всю жизнь от этих басен, – вот все, что осталось от Крылова в учебниках по литературе: «Несравненный наш баснописец И.А. Крылов не перестает давать нам мудрые уроки…»[36] Примечательно, что одну из главных ролей сыграл в этом процессе П.А. Вяземский, который в год 50-летнего писательского юбилея Крылова (1838) назвал самого Крылова дедушкой, Музу – его женой, а басни – детками:

Мудрец игривый и глубокий,Простосердечное дитя,И дочкам он давал уроки,И батюшек учил шутя.Искусством ловкого обманаГде и кольнет из-под пера:Так Петр кивает на Ивана,Иван кивает на Петра.Длись счастливою судьбою,Нить любезных нам годов!Здравствуй с милою женою,Здравствуй, дедушка Крылов!

Вяземский как не понимал Крылова и ругал его за русский дух, так и теперь не понимает и упрощает его. Но именно это упрощение и пришлось по душе и по уму властям и широким массам. Добродушный «дедушка Крылов», как и положено любому дедушке, ворчит и нравоучает… А воз и ныне там. Сам Крылов отнесся бы к этому с иронией и скепсисом.

Басни Крылова очень рано стали издавать с иллюстрациями. А когда они закрепились в детском обиходе, картинки стали обязательными. Среди иллюстраторов Крылова были очень яркие и интересные художники. Но мы решили в данном издании представить читателю гравированные рисунки военного инженера Андрея Петровича Сапожникова (1795–1855)[37]. Его иллюстрации признаны одними из лучших, но о нем самом мы знаем мало, а понимаем его неверно. Поэтому скажем несколько слов и о нем.

С 1807 году Сапожников учился в Инженерном корпусе, которое окончил с чином прапорщика, затем подпоручика (1811), служил в лейб-гвардии Саперном батальоне: поручик (1813), батальонный казначей (1816), капитан и командир Кондукторской роты Главного Инженерного училища (1819), полковник (1822); орден Св. Владимира IV степени (1826). Длительное время посещал рисовальные классы Императорской академии художеств, а в свободное от службы время писал исторические картины и портреты. В 1827 году Сапожников назначен управляющим собственной Чертежной великого князя Михаила Павловича и руководил ее художественными изданиями, но продолжал занятия изобразительными искусствами. В 1830 году, имея звание инженера-полковника, избран «почетным вольным общником» Академии художеств. В 1832 году Сапожников получил чин действительного статского советника, а в 1834 году составил первый русский учебник по рисованию[38] и подарил это издание Академии вместе с образцами (моделями и гипсами) для раздачи ученикам на экзаменах. Это был первый учебник для общеобразовательных учебных заведений, который составил русский художник. Вскоре этот учебник был переиздан в серии учебных пособий для военно-учебных заведений[39], а Сапожников в 1844 году был назначен «главным наставником-наблюдателем черчения и рисования» в военно-учебных заведениях, с чем связано появление еще одной его работы[40]. Когда было основано Общество поощрения художников, Сапожников стал его казначеем и ему был поручен надзор над пенсионерами этого учреждения. Создал Сапожников и ряд других практических руководств, которые имели долгое время заслуженный успех[41].

Сапожникова обычно называют непрофессиональным художником, что и неверно, поскольку он учился в Академии художеств и других обучал изобразительным техникам, и несправедливо, поскольку многие другие, которые окончили Академию художеств с разными званиями, не сделали и половины того, что сделал он. Сапожников же был, конечно, не столько оригинальный художник, сколько грамотный и вполне успешный педагог (и, как педагог, он интересен еще и тем, что сам сочинял сказки для детей[42]). Во многом по своей должности Сапожников создал серии иллюстраций не только к своим учебным курсам, но к истории Кавалергардского полка[43], к учебнику по зоологии[44] и к историческому труду А.Н. Оленина «об одежде, оружии, нравах, обычаях и степени просвещения» древних славян[45]. Некоторые справочники называют и другие работы Сапожникова, но не дают точные описания изданий, почему их невозможно идентифицировать.

Однако гораздо интереснее те работы его, которые выходили за рамки служебных обязанностей. Это – иллюстрации к басням Крылова[46] и Ветхому Завету[47], а также к повести В.И. Даля «Похождения Христиана Христиановича Виольдамура и его Аршета» – фактически первый русский комикс[48]. Никто не понуждал Сапожникова делать эти работы, и потому они особенно интересны. Иллюстрации к басням были первым трудом Сапожникова в этом роде. Он вырос на баснях Крылова и рос – вместе с ними.

Мы не стали указывать, какие басни переводные, какие написаны по конкретным общественно-политическим поводам. Как мы уже сказали, не надо думать, что это басни о конкретном событии и о конкретном народе. У Крылова – это басни о нас, современных людях. Так их и надо читать.

М. Строганов

Басни

Книга Первая

I. Ворона и Лисица

Уж сколько раз твердили миру,Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,И в сердце льстец всегда отыщет уголок.____Вороне где-то бог послал кусочек сыру;На ель Ворона взгромоздясь,Позавтракать было совсем уж собралась,Да позадумалась, а сыр во рту держала.На ту беду Лиса близехонько бежала;Вдруг сырный дух Лису остановил:Лисица видит сыр – Лисицу сыр пленил.Плутовка к дереву на цыпочках подходит;Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводитИ говорит так сладко, чуть дыша:«Голубушка, как хороша!Ну что за шейка, что за глазки!Рассказывать – так, право, сказки!Какие перушки! какой носок!И, верно, ангельский быть должен голосок!Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,При красоте такой и петь ты мастерица, —Ведь ты б у нас была царь-птица!»Вещуньина с похвал вскружилась голова,От радости в зобу дыханье сперло, —И на приветливы Лисицыны словаВорона каркнула во все воронье горло:Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

II. Дуб и Трость

С Тростинкой Дуб однажды в речь вошел.«Поистине, роптать ты вправе на природу, —Сказал он, – воробей, и тот тебе тяжел.Чуть легкий ветерок подернет рябью воду,Ты зашатаешься, начнешь слабетьИ так нагнешься сиротливо,Что жалко на тебя смотреть.Меж тем как, наравне с Кавказом, горделиво,Не только солнца я препятствую лучам,Но, посмеваяся и вихрям и грозам,Стою и тверд и прям,Как будто б огражден ненарушимым миром:Тебе всё бурей – мне всё кажется Зефиром.Хотя б уж ты в окружности росла,Густою тению ветвей моих покрытой,От непогод бы я быть мог тебе защитой;Но вам в удел природа отвелаБрега бурливого Эолова владенья:Конечно, нет совсем у ней о вас раденья». —«Ты очень жалостлив, – сказала Трость в ответ, —Однако не крушись: мне столько худа нет.Не за себя я вихрей опасаюсь;Хоть я и гнусь, но не ломаюсь:Так бури мало мне вредят;Едва ль не более тебе они грозят!То правда, что еще доселе их свирепостьТвою не одолела крепостьИ от ударов их ты не склонял лица;Но – подождем конца!»Едва лишь это Трость сказала,Вдруг мчится с северных сторонИ с градом и с дождем шумящий аквилон.Дуб держится, – к земле Тростиночка припала.Бушует ветр, удвоил силы он,Взревел – и вырвал с корнем вонТого, кто небесам главой своей касалсяИ в области теней пятою упирался.

III. Музыканты

Сосед соседа звал откушать;Но умысел другой тут был:Хозяин музыку любилИ заманил к себе соседа певчих слушать.Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова,И у кого что силы стало.В ушах у гостя затрещалоИ закружилась голова.«Помилуй ты меня, – сказал он с удивленьем, —Чем любоваться тут? Твой хорГорланит вздор!» —«То правда, – отвечал хозяин с умиленьем, —Они немножечко дерут;Зато уж в рот хмельного не берут.И все с прекрасным поведеньем».____А я скажу: по мне уж лучше пей,Да дело разумей.

IV. Ворона и Курица

Когда Смоленский князь,Противу дерзости искусством воружась,Вандалам новым сеть поставилИ на погибель им Москву оставил,Тогда все жители, и малый и большой,Часа́ не тратя, собралисяИ вон из стен московских поднялися,Как из улья пчелиный рой.Ворона с кровли тут на эту всю тревогуСпокойно, чистя нос, глядит.«А ты что ж, кумушка, в дорогу? —Ей с возу Курица кричит. —Ведь говорят, что у порогуНаш супостат». —«Мне что до этого за дело? —Вещунья ей в ответ. – Я здесь останусь смело.Вот ваши сестры – как хотят;А ведь Ворон ни жарят, ни варят:Так мне с гостьми не мудрено ужиться,А, может быть, еще удастся поживитьсяСырком, иль косточкой, иль чем-нибудь.Прощай, хохлаточка, счастливый путь!»Ворона подлинно осталась;Но, вместо всех поживок ей,Как голодом морить Смоленский стал гостей —Она сама к ним в суп попалась.____Так часто человек в расчетах слеп и глуп.За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:А как на деле с ним сочтешься —Попался, как ворона в суп!

V. Ларчик

Случается нередко намИ труд и мудрость видеть там,Где стоит только догадаться,За дело просто взяться.____К кому-то принесли от мастера ларец.Отделкой, чистотой ларец в глаза кидался;Ну, всякий ларчиком прекрасным любовался.Вот входит в комнату механики мудрец.Взглянув на ларчик, он сказал: «Ларец с секретом,Так; он и без замка;А я берусь открыть; да, да, уверен в этом;Не смейтесь так исподтишка!Я отыщу секрет и ларчик вам открою:В механике и я чего-нибудь да стою».Вот за ларец принялся он:Вертит его со всех сторонИ голову свою ломает;То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.Тут, глядя на него, инойКачает головой;Те шепчутся, а те смеются меж собой.В ушах лишь только отдается:«Не тут, не так, не там!» Механик пуще рвется.Потел, потел; но, наконец, устал,От ларчика отсталИ, как открыть его, никак не догадался:А ларчик просто открывался.

VI. Лягушка и Вол

Лягушка, на лугу увидевши Вола,Затеяла сама в дородстве с ним сравняться:Она завистлива была.И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться.«Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» —Подруге говорит. «Нет, кумушка, далеко!» —«Гляди же, как теперь раздуюсь я широко.Ну, каково?Пополнилась ли я?» – «Почти что ничего». —«Ну, как теперь?» – «Все то ж». Пыхтела да пыхтелаИ кончила моя затейница на том,Что, не сравнявшися с Волом,С натуги лопнула и – околела.____Пример такой на свете не один:И диво ли, когда жить хочет мещанинКак именитый гражданин,А сошка мелкая, как знатный дворянин.

VII. Разборчивая Невеста

Невеста-девушка смышляла жениха;Тут нет еще греха,Да вот что грех: она была спесива.Сыщи ей жениха, чтоб был хорош, умен,И в лентах, и в чести, и молод был бы он(Красавица была немножко прихотлива):Ну, чтобы все имел – кто ж может все иметь?Еще и то заметь,Чтобы любить ее, а ревновать не сметь.Хоть чудно, только так была она счастлива,Что женихи, как на отбор,Презнатные катили к ней на двор.Но в выборе ее и вкус и мысли тонки:Такие женихи другим невестам клад,А ей они на взглядНе женихи, а женишонки!Ну, как ей выбирать из этих женихов?Тот не в чинах, другой без орденов;А тот бы и в чинах, да жаль, карманы пусты;То нос широк, то брови густы;Тут этак, там не так;Ну, не прийдет никто по мысли ей никак.

Посмолкли женихи, годка два перепали;Другие новых свах заслали:Да только женихи середней уж руки.«Какие простаки! —Твердит красавица, – по них ли я невеста?Ну, право, их затеи не у места!И не таких я жениховС двора с поклоном проводила;Пойду ль я за кого из этих чудаков?Как будто б я себя замужством торопила,Мне жизнь девическа ничуть не тяжела:День весела, и ночь я, право, сплю спокойно:Так замуж кинуться ничуть мне не пристойно».Толпа и эта уплыла.Потом, отказы слыша те же,Уж стали женихи навертываться реже.Проходит год,Никто нейдет;Еще минул годок, еще уплыл год целой:К ней свах никто не шлет.Вот наша девушка уж стала девой зрелой.Зачнет считать своих подруг(А ей считать большой досуг):Та замужем давно, другую сговорили;Ее как будто позабыли.Закралась грусть в красавицыну грудь.Посмотришь: зеркало докладывать ей стало,Что каждый день, а что-нибудьИз прелести ее лихое время крало.Сперва румянца нет; там живости в глазах;Умильны ямочки пропали на щеках;Веселость, резвости как будто ускользнули;Там волоска два-три седые проглянули:Беда со всех сторон!Бывало, без нее собранье не прелестно;От пленников ее вкруг ней бывало тесно:А ныне, ах! ее зовут уж на бостон!Вот тут спесивица переменяет тон.Рассудок ей велит замужством торопиться:Перестает она гордиться.Как косо на мужчин девица ни глядит,А сердце ей за нас всегда свое твердит.Чтоб в одиночестве не кончить веку,Красавица, пока совсем не отцвела,За первого, кто к ней присватался, пошла:И рада, рада уж была,Что вышла за калеку.