- -
- 100%
- +
© Наталья Крынкина, 2022
ISBN 978-5-4474-6604-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
Их было двое. Двое маленьких девятилетних защитников. Они сидели чуть в сторонке от всех, прижавшись плечиками друг к другу. Волосы прилипли к вспотевшим лбам. Тяжёлое дыхание. Казалось, они уже с трудом могли держать прямо головы, облачённые в пластмассовые шлемы с решётчатыми железными масками.
– Думайте! Думайте, Вадик, Матвей! – сквозь гул сотен голосов разносился обращённый к ним мягкий, но повышенный голос. – Работаем в средней зоне! Разрушаем атаки! Встречаем их в средней зоне, а не в своей! Ну?
– Понятно! – отозвался один.
– Да, поняли! – поддержал другой.
– Смена! Пошли! Давай-давай!
– Раз-два, встали! – поднялся первый и потянул за собой второго.
В их распоряжении оставалось всего две минуты. Продержаться. И тогда они – чемпионы… Вжик-вжик – перемахнув через борт легко, словно взрослые, засверкали лезвиями коньков, оставляя на льду полоски следов.
Их первый всероссийский турнир. И соперник попался крепкий. Это они поняли, пытаясь отыграть две шайбы, что пропустили в первые десять минут игры. Отбились. И даже вышли вперёд. А поскольку в нападении у них сегодня не совсем ладилось, решено было играть на удержание счёта.
У них, как у взрослых, настоящая форма – с номерами и фамилиями. Матвею Захарову нравилась троечка, и они вместе с папой выбирали цифру – 33. Солидная цифра. Защитник Вадик Сметанин в качестве номера выбрал год своего рождения – 82. Он знал, так делают часто.
Шайба выскочила из зоны атаки; пошли вперёд, нажимая, соперники.
– Вадим, откатывайся! – командовал со своей стороны площадки Матвей, зная, что напарник и за снаряд успеет побороться, и приём провести, и атаку начать, если получится. Но рисковать нельзя. И вкатился в свою зону, стараясь контролировать нападающих и страховать одновременно товарища. Мельком бросил взгляд на табло – чуть больше минуты.
В хоккее это много.
– Матвей! Держи его!
Всего лишь на секундочку отвлёкся, а друга уже завалили у борта, шайбу отобрали и не давали подняться. Но Вадик такой – он на помощь позовёт.
Время-время…
Матвей спиной двинулся к своим воротам. И вдруг понял, что дело плохо. Выход два в одного. И вратарь за спиной. А рама-то большая, прямо как в футболе. Они не проиграют, если им сейчас забьют. Но будет неприятно.
Как папа учил? Два в одного… Пас! Будет пас. Как их обмануть и не оказаться самому обманутым?
– Матвей, в стороночку! – это он вратарю обзор загородил.
Ага. Чуть вправо. Вот! Сейчас будет скользящий пас…
– Матвей! – а это уже Вадик.
Сумел выбраться. Спотыкаясь и падая, всё-таки догнал игрока с шайбой и, стоя на коленях, умудрился дотянуться клюшкой до его клюшки и зацепить её. Пас не состоялся.
Матвей со снарядом.
Кто сказал, что будет легко?
Вадик поднялся. Он уже готов.
– Наперёд! – скомандовал ему мальчик и сделал быструю передачу в борт, предварительно просчитав в уме, куда отскочит шайба и успеет ли к ней Вадим. – Давай, пошли!!!
Не откликнувшись и оставляя позади двоих чужих нападающих, увлекая за собой всех своих, на хорошей скорости, чем всегда отличался, заскользил в зону атаки.
Закрепиться там и, может, забросить ещё…
Его встретили на синей линии. Но Вадик цепкий, не так его просто обокрасть.
– Вадик! – Матвей стукнул дважды клюшкой об лёд в полной готовности принять снаряд.
– Держи её! – Вадик выцарапал шайбу и оттолкнул коньком в сторону напарника. Развернулся, чтобы убедиться, что она у него. – Отходи…
Тот уверенно откатился на красную линию и поднял вверх левую руку, давая понять, что контролирует ситуацию. Тянуть время. Держать снаряд. Но соперник тоже не глуп. Атаку можно провести и за оставшиеся семнадцать секунд. А они просто так не сдадутся.
Вот так. Вадим уже подсказывает из-за спины:
– Забрасывай! Не успеют! Чуть-чуть осталось!
Последовал совету. Собрал остатки сил и запустил шайбу к чужим воротам. Чтобы начать заново, сопернику надо за ней вернуться…
Финальный гудок… И вместе с ним – победа… Первая…
…Год четвертый. Развал
«ХК Уралец»
Он уже и забыл, как это – наблюдать со стороны за работой отца. С тех пор, как он в команде, только и тренировался, совершенствуя мастерство. Папа за сыном следил и гонял как сидорову козу, а вот сын за отцом не смотрел – некогда. Только что-то из детства помнил, короткие отрезочки событий. Они приходили вместе на стадион – по субботам и воскресеньям, когда у Матвея не было занятий в школе. Девятилетний мальчишка садился на скамейку за бортом, смотрел, как папа старательно завязывает шнурки на ботинках, потом берёт клюшку с крюком на левую сторону, выходит в калитку, обязательно делает круг по площадке и лишь после этого даёт свисток к началу тренировки.
Папа тренировал тогда старший год в хоккейной школе клуба «ХК Уралец». Он их вырастил, выпестовал, и теперь кое-кто из них играет под его руководством в основной команде. Здесь же и он, Матвей. Но сегодня он приболел и будет наблюдать за тренировкой из-за борта, словно его здесь нет.
Вот отец накрепко затягивает шнурки. Кто же отучит его, в конце концов, заматывать их вокруг ноги?! Знает, что нельзя, а всё равно делает – вполне сознательно.
Матвей улыбнулся самому себе и ткнулся носом в левое плечо, продолжая наблюдать за фигурой отца. Тот поднял поседевшую голову и повернулся к сыну, подмигнул чёрным глазом и взялся за клюшку. Да, Матвей иногда замечает, что он дышит тяжело. Надо настоять на обследовании.
Сделав круг, тренер затормозил у красной линии, подняв коньками ворох снежинок, и поднёс к губам свисток, шнурок которого замотан на двух пальцах правой руки – указательном и среднем. Дан сигнал к началу тренировки.
У отца много забот и хлопот. Ребята все довольно опытные, но нет уже в команде того духа, который присутствовал здесь пару лет назад. У кого-то со здоровьем проблемы, кто-то никак себя в игре не найдёт, случается такое; а кто-то просто вредничает…
– Чикаев! Опоздун и опозданец! – тренер живо зацепился взглядом за высокую фигуру, замаячившую на пути к раздевалке. – Дополнительный час!
– Кудинов! – повернулся корпусом к двигавшемуся вдоль борта хоккеисту. – Работай! Работай ногами! Скорость!
– А ну на лёд, зелёные! – тоном, не терпящим возражений, обратился к мальчишкам, хихикавшим у скамейки для запасных. – Малы ещё, чтоб отдыхать! Хохочут! О хоккее на работе надо думать, а не о девочках! Пошли!
– Вадик! Ну, кто делает так, а?! Тебя за это живо на неделю оштрафуют! – возмутился, приметив недисциплинированную игру. – Тебе это надо?!
– Чикаев, быстрее! Крикните там этому копуше: если не появится через минуту, ещё полчаса накину! – раздражённо бросил в сторону раздевалки.
– Отрабатываем два в одного! Игорь! Егор! – короткий свисток к началу действия.
Отец непрестанно жестикулировал руками, а клюшка была ему вместо указки. Молодых мальчишек он подгонял ею обычно, похлопав их по пятой точке. Ну, и сам, конечно, делился большим игровым опытом с хоккеистами, активно используя клюшку. Короткий мощный щелчок Матвей унаследовал от отца.
Вот он возмущается. Один из новобранцев неправильно откатывается назад. Отец в шоке. Парень пришёл в клуб не из нашей хоккейной школы. Там, где он играл, его даже толком отходить не научили. И при этом он ещё умудрился почти весь первый круг чемпионата в основе поиграть.
– Смотри! – сам решил взяться за дело, – Едешь и… раз – влево! и раз – вправо! Разве трудно?! Давай!.. Стой-стой! Пошёл вперёд! Разворот! Отходи! Нет, ну!.. – приблизился к парню, взял его за локоть. – На тебя идёт соперник! Что он будет делать? Правильно, обводить!.. Ты должен в сторону идти, наперерез! Что непонятного?! У тебя задача не дать ему себя обвести!.. Давай ещё раз!
Объясняет прямо как Матвею когда-то. Только раньше отцовские воспитанники едва доставали макушками его плеча, а теперь наоборот – папа смотрит снизу вверх на рослых подопечных.
А вот и Чикаев, наконец, из раздевалки показался. Заработал себе дополнительные полтора часа тренировок. У отца с опозданиями строго, поэтому они редки. А если уж быть совсем честным, папа и Колька Чикаев недолюбливают друг друга. И дело, в общем, в них обоих. Николай со своими утончёнными аристократическими замашками считает себя исключительной личностью, и ему мало быть центральным нападающим четвёртого звена. Кроме того, у Матвея есть сестра-двойняшка Ольга, которую Колька умудрился околдовать своими чарами. А отцу это не по душе вдобавок к тому скептицизму, с которым он относится к Чикаеву как к человеку.
Ощущение, что они друг другу мстят. Николай требует перевести его в первую «тройку», а папа заставляет его пахать как проклятого.
– Матвей, дай-ка воды… – подкатил к борту отец, тяжело дыша и потирая ладонью грудь.
– Может, отдохнёшь? – не вставая, сын протянул ему бутылочку минералки со слабым газом.
Тот отмахнулся, глотая воду.
– Явился?! Не прошло и полгода, Чика!
– Виктор Анатольевич, язвите! – отозвался тот, застёгивая шлем на ходу.
– Коль! Ни стыда, ни совести! – парировал тренер, прислоняясь к борту поясницей и продолжая держать руку у груди. – Ты опаздываешь на третью подряд тренировку. Давай все мои лучшие парни будут дурной пример вон, зелени, – кивнул на молодых, восемнадцатилетних, – подавать. Тебе самому, что ли, хочется лишние силы тратить?
– Да, я смотрю, это у вас нервов через край, если на такую ерунду внимание обращаете, – медленно опустил и поднял ресницы, глядя ему в глаза.
– Послушай, друг! – он чуть повысил голос. – Я всё понимаю, но совесть тоже надо иметь! Ты с главным тренером разговариваешь. Моё терпение кончилось. С этого дня ты будешь в дубле выступать. Всё.
Чикаев брезгливо фыркнул:
– Тренироваться тоже с ними? Можно идти обратно в раздевалку? – и стал теперь уже расстёгивать ремешок под подбородком.
На этот раз не выдержал Матвей. Поднявшись с лавочки, он обратил на себя их внимание.
– Коль, будь добр, не хами, да? – и коснулся плечом отцовского плеча.
Тот снял шлем с кудрявой головы и пригладил волосы, которые до сих пор выбивались из-под него – так модно в нынешнем хоккее.
– Вы, Виктор Анатольевич, приняли стопроцентное решение? Или у меня есть ещё шансы остаться под вашим руководством? Не нужно идти к начальству? – и многозначительно двинул чёрной изогнутой бровью.
– Чика… Заколебал… – у Захарова-младшего с трудом хватило сил удержаться от нецензурной лексики. – Если хочешь остаться в команде, вопросы надо решать тут, внутри неё. Менеджер тебе не поможет, – и повернулся к отцу.
Его было не узнать. Он побледнел, вцепившись рукой в край борта так, что пальцы побелели. Другую руку он крепко прижимал к левой стороне груди.
– Пап! – Матвей живо перескочил через борт, оказавшись на льду, подхватил его подмышки. – Что?! Сердце?!
– О-ой! Прихватило! – еле выговорил тот.
– Помоги! – парень бросил отчаянный взгляд на Чикаева, и тот, испуганно хекнув, поспешил на помощь. – Врача! Вызовите «скорую»!
На стадионе поднялась лёгкая паника. Матвей с Николаем на этот раз действовали, не сговариваясь, согласованно и организованно. Усадив Виктора Анатольевича на скамейку, один раздобыл воды, второй быстро обшарил карманы отца в поисках таблеток. Руки дрожали. Матвей боялся отвести взгляд от его лица. Наконец, вытряхнул на ладошку маленькую красную капсулку и вложил её в посиневшие губы отца. Потом, придерживая его голову, дал запить. Коля расстегнул на тренере замок спортивной куртки, чтобы дать ему возможность дышать глубже.
– «Скорая» едет! – раздался за спиной Матвея голос, и легла на плечо в знак поддержки рука товарища по звену.
– Пап, потерпи немножечко! «Скорая» уже едет! – громко сглотнул и подбадривающе вложил руку в ладонь отца. Тот крепко сжал её. Нестерпимо больно. Матвей чуть не вскрикнул, только издал лёгкий стон. Как ему, должно быть, плохо!
– Оля… – прочитал по его губам Матвей и почувствовал, что папа ослабил захват, глубоко задышал.
– Всё будет хорошо, пап! Терпи!
…В больничном коридоре тихо. Изредка шаркают тапками врачи. Холодный матовый свет. За коридорным квадратом окна – пасмурное осеннее небо, и на его фоне – ветка канадского клёна с остатками листьев бурого цвета.
Матвей был не один. Рядом с ним врач команды и генеральный менеджер, тут же прилетевший в госпиталь, как только ему сообщили о ЧП. Подбадривают. Просят не молчать, если что-то будет нужно. Он хоть и знает, что папе уже лучше, но всё равно душа не находит покоя. Как сказать о случившемся сестре?.. Ему не сидится на месте. У самого уже от волнения сердечко покалывает. Подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Холодное. Голова гудит, кругом идёт и мысль только: папа, папа…
Вот они, красавцы! Две фигуры в белых халатах, кое-как наброшенных на плечи. Спешат из противоположного конца коридора вечный юноша, узколицый Игорь Кудинов и невысокий по хоккейным меркам, но похожий на маленький танк Вадик Сметанин – самый лучший партнёр на свете.
– Ну, как?.. Ему лучше?.. Он в реанимации?.. Ольге сказал?.. Что-нибудь нужно?.. – посыпались вопросы. Матвей лишь успевал кивать или отрицательно мотать головой. Не выдержал. По щекам слёзы поползли.
– Держись, – выдохнул Игорь, приобняв его за плечи, и сам потёр под носом. – Чика не звонил?
– Звонил, – громко вздохнул парень, утираясь рукавом, как в детстве.
– Егор обещал подъехать, – Вадим потрепал его коротко стриженую макушку. – А Ольге я сам скажу, ладно?
– Если Чика не опередит, – шмыгнул носом Кудинов. – Давай-ка быстро, пулей…
– Держись, – он похлопал напарника по плечу, и это уже неоднократно звучавшее слово в этот раз было не просто словом, а чем-то вроде глотка свежего воздуха. Словно теперь всё от него самого зависит, как он себя поведёт. Матвей проводил его взглядом.
– Присядь, – Игорь подтолкнул его к стулу. – На водички… – достал откуда-то минералку. – Не торопись…
– Не могу успокоиться, Кýда, – прерывисто вздохнул.
– Угу, – угукнул тот, что-то вспоминая. Он не понаслышке знал, что это такое. Потом опустился рядом и попытался подбодрить: – Говорят, положение устаканилось?
– Более или менее, – кивнул. – Что ж теперь будет?.. – вопрос в пустоту, на него он не ждал ответа.
Кудинов пожал плечами, потом чуть улыбнулся:
– Он боец, он выберется…
Год первый. Мы вместе
Егор Ларионов
Сегодня 23 августа 1999 года. Ровно месяц прошёл с того момента, как я стал Наташкиным мужем. Она не простила бы мне, если б я забыл. Поэтому чуть свет выбираюсь из-под одеяла и бегу на рынок за её любимыми ромашками. Сонно тащатся по маршрутам автобусы, даже ветер не слишком охотно заигрывает с листвой. Мы живём в самом зелёном райончике города, все так его и называют. Здесь много парков, аллей, садиков.
Иду по цветочным рядам. Всего-всего полно, только ромашек не вижу. Глаза разбегаются. Все жаждут заполучить первого покупателя, зазывают. А я только в затылке чешу. Неужели придётся бежать куда-то ещё? Нет! Вот они. Нашёл-таки у какой-то бабульки. Прикинул и решил взять всю охапку.
– Это кто такая счастливая? – улыбнулось сморщенное личико с добрыми выцветшими глазами.
– Жена, – пропыхтел я, подхватывая цветы подмышку. Иначе нести их было неудобно, я рисковал растянуться на асфальте.
Обратный путь занял пятнадцать минут. Ленивый толстый кот нашей соседки с первого этажа нежился на подоконнике в солнечном свете. Потянулся. Зевнул… Теряя мелкие цветочки, я поднялся по ступенькам на свой третий этаж и кое-как попал ключом в дверь.
Наши окна выходили на запад. Но солнце в спальне обязательно присутствовало и утром, отражаясь от стёкол дома напротив. Я шагнул в комнату через порог и не смог не улыбнуться. Наташка, как и тот кот, вытянулась поперёк кровати, а, услышав шаги, потянулась и, повернувшись ко мне, зевнула, прикрывая рот ладошкой.
– Можно я угадаю, где ты был?
– Угадай, – я продолжал стоять за шкафом, высунув только нос.
– Пахнет мокрой травой, – она перевернулась на спину и, раскидав по подушке волосы, прикусила свой указательный пальчик. Что-что, а флиртовать она умеет, в этом я убедился ещё в первый день знакомства.
– Тебя не проведёшь, – улыбнулся я и зашелестел своим подарком. – Это тебе, – и, вручив ей цветы, чмокнул в нос.
– Фотографируй меня скорее! – сияла она. – Это моё самое лучшее утро на свете!
Подарить любимой самое лучшее утро! Я уже жил не зря. Она невероятно фотогенична. То изогнёт домиком бровки. То невинно хлопнет пушистыми ресничками, и озорно засверкают золотисто-карие глаза. То растреплет волнистые волосы или сунет нос в жёлтые солнышки, обрамлённые сотнями лепестков. То выставит кокетливо гладкое плечико с голубой бретелькой-бантиком… Уже не до фотографий.
– Ай, Егор! – она стала прятать от меня ромашки. – Ты же их помнёшь! Ну!.. Смотри, что ты наделал! Постель в зелёных пятнах!
– Я все постираю, – мурлыкнул ей в ушко, заставляя выпустить цветы из рук. – Я же у тебя Золушка, – и потёрся небритой щекой о её шею. Наташка передёрнулась и, выдворяя меня с этой нежной территории, прижала голову к плечу.
– Ларионов, я люблю, когда ты небритый, но только если твоей щетине хотя бы два дня. Ты почему-то об этом забываешь, – она уже смирилась, что мокрые цветы раскиданы по постели и теперь переключилась на мою персону. Видимо, я чересчур рьяно бросился показывать, как сильно и нежно люблю её. Как обычно, забылся.
– Прости, – я сложил покаянную голову у неё на груди. Она запустила пальцы в мои короткие волосы и стала делать массирующие движения.
– А ты купишь мне мороженое? – детский вопрос.
– Моя сластёна! – я свалил её прямо в ромашки.
– Егор! Что ты делаешь? Мы их раздавим! – засопротивлялась.
– Я тебе ещё насобираю!
…Это был последний полноценный день, который мы могли провести вместе перед сборами. Завтра вечером мы отправляемся с командой за город. Закончилось межсезонье, пора приступать к тренировкам. Я уж и забыл совсем о работе, очень бурным получился у меня отпуск. Подготовка к свадьбе, само празднество, путешествие на море. Все это отняло столько сил, что, наверно, я был бы непрочь отдохнуть ещё с месяцок.
Что происходит в команде, мне неизвестно. Понятно, что кардинально меняют состав, но что и как – для меня тёмный лес. Я выпал из реальности. Для меня не существует хоккея уже целый месяц. Мне 22 года, из них пятнадцать я занимаюсь хоккеем, он стал моей болью и радостью, выработался рефлекс: когда я слышу это слово – хоть даже в сотый раз в какой-нибудь глупой рекламе, – неизменно поворачиваю голову… И тут такое: другая болезнь – жена.
Но теперь нужно возвращаться в привычную колею. Это примерно, то же самое, что поставить на место вывихнутый сустав.
Три недели сборов. И из них лишь три ночи в постели с женой. А потом две выездных недели. Расписание я уже видел. Я уезжаю завтра вечером. И нам надо прожить эти сутки так, словно завтра ничего не будет.
– Чем мы сегодня займёмся? – Наташин носик коснулся моей щеки, и она чмокнула меня в небритый подбородок.
Я взглянул на наручные часы. Ого! Мы провалялись в кровати почти до полудня. Да и не хотелось вылезать. Лежать бы ещё и лежать.
– Ну, для начала устроим постирушки, – я взял с подушки цветок и вставил в её волосы. – Я же обещал. А потом совершим бартер: я тебе ведро мороженого, а ты мне печёную курочку. Хорошо?
– Ладно, – согласилась. – А потом?
– Хочешь, сходим в кино?
– Не хочу, мы там позавчера были, – тихонько фыркнула.
– Тогда сама придумай.
– И придумаю. Мы пойдём выбирать чайник, ты же мне вчера спалил чайник, дорогой, – это она ко мне обратилась, а не определила стоимость посудины. Да, спалил. Поставил на плиту и забыл о нём. Так сама же виновата. Кто просил спинку потереть? И насколько это затянулось?
– Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа, – я вздохнул.
– А теперь иди бриться! – она чмокнула меня в нос, и я встретился взглядом с её шаловливыми глазками. Потом подскочила резво, стащив с меня одеяло, и, кутаясь в него, побежала из комнаты. Через полминуты хлопнула дверь в ванную.
Просто чудеса женской логики. Не перестаю удивляться. Отослала меня бриться, а сама заперлась в ванной. Да и совершенно не хочется, если честно, брать в руки станок. Лучше чай согрею в кастрюле, пока она там чупахтается. Желудок уже начинал гневаться, требуя чего-нибудь принять.
Я приготовил Наташины любимые горячие бутерброды с колбасой и расплавленным сыром. Первое время я совал в них веточку укропа или петрушки, но она начинала плеваться при одном их виде. Мои доводы об их полезности не имели действия. Жена заявляла: что полезно, то не всегда вкусно. Мёд она тоже не ела. И малиновое варенье. Да и вообще всё, что пахло малиной. Говорит, в детстве перекормили.
Она снова захлопала дверьми. Загремела какими-то тюбиками. Я терпеливо ждал, когда она изволит явиться в кухню. Включил телевизор, мирно до этого времени дремавший на холодильнике, и стал размешивать сахар в чашке.
– Эй, жена моя, природная, – именно это слово означало в переводе с латинского её имя, – потом намажешься своими мазилками! Я уже всё съел!
– Иду-иду! Сейчас цветы куда-нибудь поставлю! – раздалось в ответ. Следующие минут десять она металась по квартире в поисках вазочек и банок. На моё предложение сунуть всю охапку в тазик, справедливо заметила, что в тазике я буду сегодня стирать. Наконец, когда я уже почти допил свой чай, пришла ко мне и опустилась рядом на мягкий диванчик, устало вздохнула и положила голову мне на плечо.
– Твой чай уже остыл, – я повернул к ней лицо, ткнулся носом в ароматные влажные волосы.
– Ну и пусть. А что ты смотришь? Новости? – взяла с тарелки бутерброд и уставилась в телевизор. – Я забыла тебе сказать… то есть не успела. Тебе звонили.
– Кто? Когда? – я забросил её ножки к себе на колено и откусил от предложенного бутерброда. – Давай ешь сама.
– Сегодня утром, когда ты убегал. Виктор Анатольевич.
– И чего ему не спится… – я пожал плечами и потёрся носом о щёчку жены. – Сказал что-нибудь?
– Да ничего. Велел напомнить, что на работу завтра. Ты уже весь, наверно, чешешься оттого, как хочется в руки клюшку взять. Устал от меня, да?
– Да вообще надоела ты мне до изжоги! – подтвердил я шутливо, но она, как водится, обиделась, отвернулась, засопела. Я ухмыльнулся, молча встал, чтобы помыть за собой чашку. – Давай быстрее сушись, одевайся, пойдём за чайником.
– Не пойду я ни за каким чайником! – даже не посмотрела в мою сторону. – Сам иди!
Я отодвинул занавеску на окне в угол, распахнул пошире створку. Тёплый ветерок. И жёсткий голос жены:
– Закрой окно! Я мокрая! Меня продует!
– Мокрая… продует… – я передразнил её, отобрал у неё бутерброд и подхватил на руки. Она взвизгнула. Взял её поудобнее и высунул ножки в окно.
– Ай-ай-ай! Дурак! Поставь меня на место! – вцепилась в мою шею и замахала ногами так, что чуть не слетели тапки. – Пусти меня, Егор! Я боюсь!
Потрепав ей нервишки, стараясь не задеть горячую кастрюлю, вернул её обратно в квартиру, но на пол не опустил. Упали тапки. Замечательный финал.
– Идиот! – стала вертеться и всё-таки плюхнулась на пол. Но и дальше я её не отпустил.
– Сама ты дурочка. И шуток не понимаешь, – спеленал её по рукам, чтоб не брыкалась. – Чего вредничаешь?
Пыхтит. Уворачивается. Не даётся.
Кое-как вымудрился чмокнуть капризную в нос. И поспешил ретироваться.
…Несколько часов я пытался заслужить прощение, сидя в ванной возле древней стиральной машинки, а потом ещё и собственноручно готовя в духовке курицу. Потому что Наташка отказалась меня кормить, а есть всё равно хотелось. А когда я, наконец, весь взмыленный приволок ей из магазина килограмм мороженого, смягчилась и даже разрешила поцеловать себя в щёчку.
За чайником мы всё-таки пошли, долго спорили в магазине: ей хотелось эмалированный с розовыми цветочками, я настаивал на обычном – алюминиевом. В конце концов сошлись на компромиссе и сделали посудной лавке двойную выручку… На полпути домой попали под дождь. На удивление тёплый, летний, солнечный. Спрятались под деревом в знакомом парке.
– Всё равно мой чайник лучше твоего! – весело заявила жена, держа меня за руку и толкая бедром в бедро.
– Это чем же? – парировал я.
– Всем!.. Я промокла! А ты похож… – замолчала подленько.
– На кого?! – метнул на неё взгляд. Волосы взъерошил ветер. На носу повисла дождевая капелька. Глаза шаловливо сверкают. Мокрое платье облепило тело, выставляя все округлости напоказ. Я обнял её за талию и прижал к себе, пытаясь отодрать подол от бёдер и одновременно оглядываясь вокруг, не видит ли её кто. – Ну? На кого?