Тайны и Природа Поэзии

1

Кто-то из норвежских писателей заметил, что жизнь иного человека не менее насыщена удивительными событиями с резкими, неожиданными поворотами судьбы и почти фантастическим переплетением сюжетных линий, чем самый захватывающий роман. Мне вспомнились эти слова, когда, вскоре после приезда в Осло, мне назвали имя норвежского врача, к которому настоятельно советовали обратиться, если возникнет в том необходимость, добавив при этом, что он, ко всему, «человек необыкновенной судьбы». И за какой-то месяц мне рассказали о нём так много интересных историй, что даже без личного знакомства можно было садиться за стол и приступать к работе над очерком, о написании которого начала мечтать едва ли не с первых дней жизни в Осло. Тем более, что сам Осло как город, на первый взгляд, ничем не примечателен. Это особенно заметно человеку, приехавшему из Лондона.

Но прошло два или три года, и я изменила своё отношение и к Осло, и к стране в целом: мне стали открываться таинственные глубины этой древней Земли, отчего я стала видеть то, что не видела прежде. С того времени я и стала относиться к Норвегии как к некой заповедной, Богом охраняемой земле. Этому в значительной степени способствовала её уникальная природа: величественные лесистые горы, тянущиеся к самому небу, фиорды, ущелья, горные озёра, укромные долины, наподобие дивных чаш разбросанные тут и там. Всё это и нашло отражение в одном из первых моих стихотворений, написанном в Осло, в котором я обращаюсь к норвежской природе как к живому, мыслящему существу т. е., как обращается влюблённый к своей возлюбленной.

Само слово Осло в переводе с древненорвежского языка означает, оказывается, «Лужайка богов»: я прочитала об этом в журнале «Нурсман» («Человек Севера»), который издается в Норвегии на английском языке. Но поскольку тайна этого города и его окрестностей открывалась мне постепенно, я и сделала спустя несколько лет жизни в стране вывод, что не всякому человеку, как видно, она открывается, а только тому, кто с детского возраста учился, по требованию души, понимать язык Природы.

Моё ежедневное общение с окружающей природой с первых дней жизни в Осло наполняло душу неведомою радостью, я бы даже сказала «Благодатью Божией». Далёкая, однако, от Бога в те годы, я могла только смутно догадываться о сути всего, что происходило со мной в Норвегии на протяжении шести с половиной лет. Я еще не догадывалась, что это Божественное по происхождению чувство Благодати и переливалось время от времени на бумагу – стихами.

Поэзия с первых недель жизни в Осло переполняла меня, врачуя душу и настраивая струны сердца на поэтический лад. Когда же, спустя три месяца после приезда в Осло, норвежская природа и поэзия, объединив свои усилия с норвежским врачом, спасли мне, фактически, жизнь, я и задумалась над той ролью, которую играет в жизни поэта окружающая его действительность и встречи с людьми, отмеченными особой печатью Бога.

По возвращении в 1985 году на Родину, в Москву, вспоминая события, вернувшие меня, фактически, из небытия к новой жизни глубокой осенью 1978 года, я часто восклицала про себя: «Ты единственная не только понимала, но и любила меня!». И я платила норвежской природе ответной любовью. Враждебность же, с которой столкнулась лицом к лицу при первых же встречах с людьми – чаще всего своими! – отходила на второй план, уступая позиции могущественной Поэзии, безраздельно господствовавшей к тому времени в сердце, как сказано об этом в другом стихотворении.

Неповторимость норвежской Природы и то действие, которое она производила на иностранцев, отмечались многими. Оставшийся безымянным английский репортёр, посетивший Норвегию зимой, по возвращении в Лондон записал в блокноте: «Если Дед Мороз в самом деле существует, его резиденция может находиться только в этой стране!»

Но поначалу меня влекла не сама страна с её чудесной природой, а норвежцы. Ибо подобно тому, как в изобразительном искусстве художники делятся на портретистов и пейзажистов, та же градация существует и в литературе: по призванию я, скорее всего, портретист. А если ещё точнее, то поэт с уклоном в религиозную философию.

Свои первые философские эссе – в духе Плутарха! – я написала ещё в начале 60-х годов. И это несмотря на то, что в студенческие годы его не читала, как не читала других прославленных философов древности – Платона, Аристотеля, Цицерона и других. Набравшая к тому времени силу и влияние в общественной жизни страны марксистско-ленинская философия тщательно оберегала молодые умы от их соприкосновения с истинной философией – от Любви к мудрости, – как дословно переводится это составное греческое слово на русский язык (филос – любовь, софия – мудрость)1.

Разговоры о норвежце удивительной судьбы сразу же настроили струны души и сердца на творческий лад и я, в буквальном смысле, загорелась идеей написать об этом человеке. Написать очерк или рассказ, повесть – что получится. Но я не сделала этого. Ни сразу после приезда в Осло, ни через год или два, три года, а лишь на седьмой. Когда до отъезда из этого чудесного города оставались считанные месяцы. На создание чернового варианта повести меня подвигла сама жизнь. Вернее – мудрый Промысел Божий. А ведь о его существовании я и не подозревала ещё тогда! Отчего была крайне отрицательно настроена и по отношению к Вере Православной, и к её атрибутам, и таинствам.

Сознание человеческое – наиболее подвижная и легко изменяемая в людях субстанция. Поскольку же я с раннего школьного возраста питала его атеистической пропагандой, то душа была закрыта для проникновения в её область Божественных веяний, не улавливала глубинный смысл произведений русских писателей и поэтов, на книгах которых и воспитывала себя с десяти-одиннадцати лет, как только выучилась бегло читать и писать по-русски2.

Поверхностное восприятие мира мешало уму проникать вглубь земных и природных явлений. И, несмотря на горы прочитанных книг, я была бессильна постигнуть, что основным движущим началом во всякой человеческой жизни является могущественная Вера предков.

До середины 90-х годов ускользали от внимания смысл и внутренняя направленность собственных произведений, которые были написаны не обычными словами, а поэтическими символами, каждый из которых нуждался в наполнении соответствующим ему содержанием. Проникновению вглубь поэтического текста мешало моё безбожное сознание! И это несмотря на то, что упоминание о действиях Промысла Божия в отношении отдельных людей присутствует в стихотворении «Сентябрь», из поэтического цикла «Времена года и Двенадцать Месяцев», черновой вариант которого был создан в первой половине 70-х годов в Англии, в Лондоне.

Осмысление того, что каждый серьёзный шаг в жизни человека, от рождения наделённого способностью творить с помощью слов, с первых шагов сознательной жизни направляется Высшими Силами по тернистому пути ввысь, к истокам истинных, от Бога получаемых, знаний, пришло ко мне в 1995 году. Тогда же я начала понимать и другое: что именно с целью подготовить сознание такого человека к переходу от одного этапа творчества к другому, более высокому, ему и посылаются Промыслом Божиим встречи с людьми, свыше отмеченными печатью, пророческие сновидения, чудесные видения души, духовные прозрения сердца, небесные знамения или самые настоящие чудеса. Поскольку же всё это было в изобилии явлено мне за годы жизни в Норвегии, недостатка в сюжетах я не только не испытывала, но время от времени отмахивалась от них – с помощью пера.

О норвежцах обычно говорят, что они рождаются с лыжами на ногах. После возвращения из Норвегии на Родину я как-то в шутку заметила о себе, что, скорее всего, родилась с пером в руках.

В самом деле: уже начиная с пятого класса, что бы со мной ни происходило – хорошего или плохого, – я спешила запечатлеть случившееся в дневнике. Эти записи, выступавшие чаще всего в форме писем, адресованных кому-либо из школьных товарищей или учителей (но никогда никому не посылавшиеся!), переросли вскоре в стихи. Когда это произошло, к удивлению моей первой в жизни русской учительницы, я заговорила не прозаическим языком, а стихами.4

2

Говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Но в отношении меня эта словесная формулировка оказалась не совсем верна. Я познакомилась с главным героем своей будущей повести Адамом Егеде Ниссеном, попросту Адамом Адамовичем, как мне отрекомендовали его наши люди, вскоре после приезда в Осло, но мне потребовалось шесть долгих лет жизни там, прежде чем я созрела для написания её чернового варианта. Именно созрела! – если сказать иначе, будет неточно. Еще девятнадцать лет ушло на то, чтобы довести этот материал, как говорится, до ума: так долго и тщательно шла моя внутренняя подготовительная работа к созданию многопланового словесного организма прозаическим слогом.

С первых дней после приезда в Осло события вокруг меня стали разворачиваться таким образом, что одно чудо следовало за другим. Очень далёкая, однако, от мысли, что имею дело с настоящими чудесами, я отмахивалась от них. Так как хорошо усвоила к тому времени, что достаточно запечатлеть на бумаге то или иное отложившееся в подсознании или памяти сердца событие, необычное природное явление или знамение небес, как всё скоро забывалось.

Единственное, что ни на день не отступало на задний план – было желание написать об Адаме Адамовиче очерк, рассказ или повесть. Но я день за днём откладывала свою задумку, смутно надеясь получить изнутри или извне толчок, который ясно сказал бы мне, что вот сейчас самое время приступить к осуществлению задуманного.

Однако такого толчка всё не было и не было. Отчаявшись дождаться его когда-либо, я несколько раз садилась за стол с намерением немедленно приступить к работе. Просидев, однако, в бездействии с час или более и так ничего дельного не написав, сердясь на себя за напрасно потраченное время, принималась за свои обычные повседневные дела.

А годы шли! – один за другим. Мне не приходила в голову мысль, что все дело было в том, что от стихов, которые с отроческих лет были послушны перу, и я фактически росла вместе с ними, я решила попробовать свои силы и в художественной прозе. Не зная ещё того, что Поэзия очень ревнива, художественная же Проза никого не допускает в свои заповедные владения без предварительной, тщательной проверки того, чем дышит данный человек.

Подтверждение тому, что это так, не иначе, я нашла позднее в работе Николая Михайловича Карамзина – нашего прославленного поэта, историка, критика, – под названием «Что нужно автору?»5.

«Когда ты хочешь писать портрет свой, то посмотрись в верное зеркало: может ли быть лицо твоё предметом искусства, которое должно заниматься одним изящным, изображать красоту, гармонию и распространять в области чувствительного приятные впечатления? Если творческая натура произвела тебя в час небрежения или в минуту раздора своего с красотою, то будь благоразумен, не безобразь художниковой кисти, – оставь своё намерение. Ты берёшься за перо и хочешь быть автором: спроси же у самого себя, наедине, без свидетелей, искренно: каков я? – ибо ты хочешь писать портрет души и сердца своего».

Да, стихи в детские, отроческие и юные годы пишут многие, так как они сами подчас льются из-под пера на бумагу. Вот почему я и не задумывалась над вопросом, откуда они берутся. Этот вопрос встал перед сознанием только тогда, когда пришло время приступить к осмыслению всего того необычного, что происходило со мной и вокруг с раннего школьного возраста, но особенно – за годы жизни за границей.

Статистика свидетельствует, что стихи в детские и отроческие годы пишут 70 % детей, но только единицы из них становятся, повзрослев, профессиональными поэтами. Происходит это в силу того, что в зрелом возрасте Поэзия незаметно, но навсегда покидает внутренние миры большей части своих избранников. Ибо, как высшая форма Искусства, она не в состоянии ужиться с эгоизмом, корыстолюбием, пошлостью, стремлением к власти, славе, деньгам и другими человеческими слабостями, которые только после тридцатилетнего возраста заявляют о себе в полный голос.

Обо всём этом и говорится в одной из моих студенческих записей начала 60-х годов. Поскольку же речь в ней идёт о сути такого понятия, как карьеризм, – вечном, по существу! – приведём её здесь.

Сегодня-то я понимаю, что не сам поэт или писатель избирает ту или иную тему для отображения её на бумаге, а его самого избирают Высшие Силы с целью материализации той или иной Мысли Божией. А это означает, что занятия высоким Искусством отнюдь не блажь или забава, как полагают многие люди, далёкие от осмысления сути творческой деятельности, и не безделица какая, а тяжкий каждодневный труд, схожий с трудом горняка или золотоискателя. Но только тот человек, кто верой и правдой служит этому внутренне заданному ему свыше делу, удостаивается с возрастом почётной встречи вначале с художественным творчеством, потом – с точной наукой, философией, религиозной философией и, наконец, с Религией – высшей формой человеческой деятельности.

Что касается лирических стихотворений, то их назначение в творческой судьбе поэта такое же, как и роль физических опытов – в науке, духовных – в религии, законов диалектики – в философии.

Но вернёмся к дневниковой записи, сделанной в начале сентября 1962 года:

3

«Несколько дней назад одному моему сокурснику, который по неосторожности коснулся в беседе со мной одной из самых, пожалуй, наболевших проблем нашего времени – проблемы карьеризма – пришлось, неожиданно для себя, выдержать настоящий словесный бой.

Вначале наша беседа носила самый безобидный характер. Но уже спустя минуту или две она стала походить больше на перебранку, чем собственно беседу. А ещё через какое-то время между нами завязалась ожесточённая словесная битва.

Мой сокурсник (назовём его Андреем: я люблю это имя!), задавшись целью в очередной раз блеснуть эрудицией, сначала небрежно, как бы мимоходом, коснулся этой темы – такой сложной для женского восприятия! – как он не преминул заметить при этом. И, в полной уверенности, что, как и в прежние наши беседы философического характера, я буду с благоговением слушать его, не перебивая, собрался было продолжить учить меня уму-разуму. Совершенно неожиданно и для него, и для себя, я парировала его очередной словесный выпад возражением.

Андрей с искренним изумлением выслушал меня. Ещё бы! За три года студенческой жизни это был первый случай, когда я, внезапно нарушив неведомо кому данный на первом курсе обет: «До поры до времени не вступать в словесные перепалки!» – ввязалась в яростный спор. И Андрей, поначалу воодушевлённый, как видно, мыслью, что перед ним – не круглая дура, а почти равное ему по интеллекту существо, подхватив мою последнюю фразу, стремительно ринулся с ней мне навстречу, изо всех сил пытаясь доказать мне, что белое – это, вне сомнения, белое, чёрное же – чёрное.

Но я ведь не случайно молчала так долго! Чувствуя, что он ходит вокруг да около этой проблемы, не имея ни малейшего представления о том, с какого бока к ней подступиться, выждав какое-то время и позволив ему, таким образом, самого себя загнать в угол, храбро ринулась в бой, парируя одно его утверждение за другим. Поскольку же натиск моих слов с каждой минутой становился всё более плотным, огонь же их всё более сокрушительным и точным, бедному моему дуэлянту ничего больше не оставалось, как молча слушать, удивляясь, – как вырвалось у него, – «откуда у меня берутся такие слова?». Когда же он осознал, наконец, что перевес на этот раз полностью на моей стороне, – внезапно побледнел и, сделав несколько шагов назад, к спасительной стене, прислонился к ней, и простоял так минут двадцать, не меньше. До тех пор, пока не иссяк поток моего красноречия.

Сейчас, записывая эту беседу в дневник, я сама удивляюсь храбрости, посетившей меня накануне. Потому, что за Андреем, с первого же курса, стало утверждаться мнение, что «он – один из наиболее серьёзных и вдумчивых молодых людей, подающих большие надежды». Ко мне же отношение сокурсников было скептическое: «Ну, что с неё возьмёшь – деревня!» – так говорили их насмешливые взгляды, которые время от времени ловила на своём лице.

Но внутренне я была совсем непохожей на своего ходячего двойника. К тому же, в отличие от других студентов, я редко когда придерживалась общих мнений, предпочитая иметь своё собственное. И вчера вечером именно потому так безоглядно ринулась в эту словесную баталию, что с первого курса во мне подспудно зрела в отношении Андрея мысль совсем иных свойств: что он – обыкновенный зубрила, с явными признаками будущего карьериста.

Не помню, с чего началась наша беседа, но хорошо запомнилось, чем она закончилась: бледный, с взмокшим от потуги лбом изобразить что-нибудь, хоть отдалённо схожее с научной терминологией, но так и не сумев справиться со своей задачей – настолько убедительно звучали мои слова! – смирившись с новой для себя ролью слушателя, он с напряжённым вниманием внимал мне, стараясь не пропустить ни одного слова.

– Всех работающих, – так начала я, – можно разделить грубо на две большие группы: делателей своего «я» и собственно карьеристов: нельзя же навешивать этот далеко не лестный ярлык на всех и каждого, как это делаешь ты!..

Возьмём, к примеру, простого рабочего. Если он задался целью вначале стать мастером, а потом – инженером, для чего старательно учится, повышает свою квалификацию, он, скорее, делатель своего «я», чем карьерист. Я хочу этим сказать, что если человек достигает маленьких или больших высот в жизни благодаря природным дарованиям, помноженным на честолюбие и труд, его стремления в этом направлении можно только приветствовать и поощрять. Ибо в конечном итоге они принесут одну только пользу: как самому рабочему, его будущей трудовой семье, предприятию, на котором он трудится, – так и всему обществу в целом.

Истинный карьерист – это человек, который не брезгует никакими, даже самыми низкими и презренными в глазах у порядочных людей способами для достижения своих целей. Это всякий, кто одолев одну или две ступени на социальной лестнице из, скажем, пяти желаемых, уже с вожделением смотрит на следующую, варьируя в голове десятки возможных и невозможных способов одолеть и её. При этом, каждая достигнутая им ступень кажется ему недостаточно высокой, и он упрямо карабкается наверх, грубо отталкивая локтями одних, сбрасывая, если понадобится, с лестницы других, люто завидуя при этом всем тем, кто находится чуть выше его, и презирая тех, кто чуть ниже. Достигнув же, наконец, желаемое – одолев последнюю, пятую ступень! – он мгновенно забывает и о самой цели, и о способах, которыми она достигалась. Единственное, что остаётся с ним навсегда, что становится его второй, как говорится, натурой, – это способность лгать и изворачиваться на каждом шагу. Если же ему, за все годы трудовой деятельности, удалось одолеть всего одну или две ступени, – он становится ко всему низким завистником и злобным клеветником.

Настоящему карьеристу не свойственны такие человеческие качества, как бескорыстие и великодушие. И это проявляется не только по отношению к подчинённым, но и к близким и родным ему людям – членам семьи. Ему не знакомо и такое понятие, как «благородные порывы души». Потому, прежде всего, что эти человеческие добродетели подобны щедрым солнечным лучам, одинаково светящим всем и каждому человеку, независимо от его социального статуса и образования, профессии. Это означает, что их назначение – искоренять всё самое низкое, пошлое, безрассудное и мелочное как в жизни, так и в людях, – с одной стороны; с другой – высветлять всё самое чистое, возвышенное и благородное в одном и другом случаях. Иными словами, эти чувства направлены именно против таких людей, как карьеристы! Всех тех, кто любой ценой и любыми средствами добивается в жизни власти, славы, почестей, богатства.

Одно из наиболее существенных, пожалуй, отличий делателя своего «я» от карьериста, на мой взгляд, состоит в том, что последний всегда, во всех случаях, насилует свою природу, вынуждая себя заниматься совсем не тем делом, к которому был призван от рождения. Тогда как, в противоположность ему, делатель своего «я» с раннего возраста подчиняет свои мысли и чувства не внешним, кем-то придуманным, законам и установлениям, а внутренним.

Что касается высоких и благородных порывов души, то они так же свободно истекают из слов и поступков такого человека, как истекает и само человеческое дыхание. Будущий карьерист ничего не сделает без того, чтобы не оглянуться назад и не заглянуть вперёд: а как тот или иной человек, то или иное жизненное обстоятельство, тот или иной его поступок или слово повлияют на достигнутое им в жизни и, в то же самое время, поспособствуют желаемому?

Если, как это довольно часто случается, едва одолев две-три ступени на социальной лестнице, карьерист становится начальником над маленьким или большим коллективом людей, он ни при каких обстоятельствах не станет вникать в условия труда и быта своих подчинённых. Ещё менее он способен посочувствовать кому-либо из них, откликнуться душой на просьбу подчинённого помочь ему разрешить трудовой или семейный конфликт. И это не потому, что он не хочет этого сделать, а потому, что не может, так как слишком сильно занят всегда самим собой – своими собственными проблемами, горестями и бедами, которых, надо сказать, у карьериста всегда с избытком. Происходит это потому, на мой взгляд, что каждый человек за всё расплачивается в этой жизни: как за каждое грубое, в сердцах сказанное слово своё, так и за каждый неблаговидный или жестокий поступок.

Сформировавшийся карьерист – это такой человек, в котором душа еле-еле теплится. Ибо, по мере того, как, беспрестанно насилуя свою природу, он добивается маленьких или больших высот в жизни, она до такой степени обмелевает, что уже к началу трудовой деятельности лежит, бездыханная, загнанная своим хозяином в самые глухие уголки своего «я».

Именно такие люди, думаю, были первыми, кто стал отрицать наличие души в человеке, подкрепляя свои доводы тем, что её никто, мол, никогда не видел и не слышал. Таким невеждам невдомёк, что они оттого перестают слышать с возрастом голос собственной души, что, снова и снова уступая требованиям ненасытной и алчной по природе плоти своей, всё чаще и чаще отпускают вожжи, которыми всякий человек от рождения призван держать в крепкой узде свои чувства и эмоции. И наступает момент, когда они окончательно выходят из-под контроля разума – верховного владыки своего. Когда это происходит – уже не собственно человек начинает управлять своими чувствами, мыслями и словами, а они – человеком, толкая его, подчас, на самые низкие и безрассудные, бесчеловечные поступки, вплоть до насилий и убийств.

Настоящий карьерист крайне редко самостоятелен в своих суждениях, отчего так любит всякого рода указания сверху – инструкции, циркуляры, постановления партии и правительства. Происходит это потому, что, разучившись с возрастом самостоятельно мыслить, он готов по первому требованию того, кто стоит чуть выше его, на любой поступок, лишь бы угодить своему начальнику. Карьеристы всего и вся боятся в жизни. Это их свойство объясняет, почему годам к семидесяти у них такой жалкий и затравленный вид. Личность же, в отличие от карьериста, и в девяносто лет на голову выше подобного сорта людей.