Призрак по контракту

**Призрак по контракту**

**Предисловие**

Думаю, стоит начать с того, что я мёртв. Да-да, я знаю — начало истории так себе, но что поделаешь. В моей смерти нет никакой драмы — одни сухие факты: родился, учился, женился, состарился, умер. Казалось бы — умер и умер. По правде сказать, я такого же мнения, но что-то пошло не так.

Полагаю, необходимо представиться. Меня зовут — или звали, кому как удобнее, — Элиас Гробовский. Фамилия забавная, даже нелепая, будто специально придуманная для какого-нибудь второсортного детектива. Честно говоря, при жизни она меня изрядно бесила: коллеги вечно шутили про «гробовое молчание» и «гробовые дела», а я делал вид, что смеюсь. Теперь-то шутка обрела новый смысл — я ведь и правда в гробу. Хотя уже не уверен, смешно это или нет.

Сейчас, когда моё тело уже много лет гниёт в земле, а я топчу бесплотными ногами метафизическую землю, я понимаю весь абсурд ситуации. При жизни я об этом даже не задумывался. Тогда я был детективом — с потрёпанным портфельчиком цвета детской неожиданности, кружкой остывшего чая и верой в справедливость. А сейчас... даже не знаю, во что я верю теперь.

Скончался я без малого шестьдесят лет назад, без лишних злоключений, как и водится для пятидесятивосьмилетнего служаки. Помню каждую мелочь того последнего дня: пришёл домой к жене и повзрослевшим детям, отужинал — жареная картошка с солёными огурцами и рюмашкой, как всегда по четвергам, — и отправился спать. Лёг, подумал о завтрашнем отчёте, о вечерней прогулке с женой, улыбнулся чему-то своему и... просто не проснулся.

На этом жизнь и история должны были подойти к логичному завершению. Но я не знаю, что сделал не так. Может, кого-то обидел. Может, тот чёртов отчёт так и остался незаконченным. Факт один: теперь я скитаюсь по миру, наблюдая за временем, которое не имеет ко мне никакого отношения.

Сам я, по описанию окружающих, был мужчиной среднего роста, сухощавым, с вечно нахмуренными бровями и глубокими морщинами у рта — следствие многолетней привычки поджимать губы, размышляя над очередным делом или над тем, когда я наконец-то выйду на заслуженную пенсию, до которой так и не дожил. Волосы, ещё к сорока годам тронутые сединой, зачёсывал назад. Носил простые очки в металлической оправе — они служили не только предметом первой необходимости, но и внушали доверие, делали меня чуточку мудрее. В бесплотном состоянии всё это стало лишь частью смутного образа, которым я теперь являюсь.

Где-то в середине своего посмертного пути я узнал, что могу вселяться в людей. Поначалу это были мгновения — я ощущал биение чужого сердца, слышал шум крови, видел мир чужими глазами. В такие моменты я чувствовал себя живым. Но тело быстро отторгало меня.

Чтобы оставаться дольше, нужна была пища. Но какая — я не понимал. Голод напоминал тоску по чему-то утраченному. Я пробовал подпитываться эмоциями — страхом, радостью, гневом. Это давало лишь краткий прилив сил, словно глоток воды в пустыне.

Я пытался вспомнить, что же осталось незавершённым. Может, не успел сказать жене, что люблю её. Или что заначка хранится за комодом, а любимую кружку разбил я, а не кошка. А может — тот дурацкий отчёт. Но память подводила: обрывки воспоминаний расплывались, как круги по воде.

Спустя десятилетия скитаний я начал замечать закономерности. Чем сильнее эмоции человека, тем дольше я могу в нём удержаться. Но даже это работало лишь на короткий срок. Словно я был пиявкой, которая ищет, к чему бы присосаться.

С этого и начинается моя история.

Глава 1. Неожиданный попутчик

Случайные странствия по незнакомым московским улочкам привели меня к неожиданной встрече. Я увидел его — молодого опера, как их теперь принято называть. Он шёл быстро, слегка сутуля спину, и сжимал в руке бумажный стаканчик с, по всей видимости, скверным кофе.

Осенний ветер безжалостно трепал его куртку, срывал с деревьев последние жёлтые листья, но он, казалось, не замечал ни холода, ни меланхолической красоты увядающего города. Всё это оставалось для него лишь фоном — привычной обыденностью, лишённой очарования.

И всё же что-то в его облике привлекало моё внимание. Возможно, упрямый взгляд. Или то, как он двигался вперёд — несмотря ни на что, словно весь мир ополчился против него. Молодой, такой наивный.

Внешность удивительно гармонировала с внутренним стержнем. Русые волосы, вечно взъерошенные — будто он только что проснулся и забыл привести себя в порядок. Усталые, но цепкие серые глаза смотрели с лёгким прищуром. На квадратной челюсти темнела щетина — явное свидетельство того, что брился он наспех.

Роста он был выше среднего, широкоплечий, с той особенной поджарой статью, какая бывает либо у бывшего спортсмена, либо у человека, привыкшего к постоянным физическим нагрузкам. На правой скуле виднелся еле заметный шрам — видимо, от удара.

Звали его Андрей Морозов. Старший лейтенант полиции. Двадцать семь лет от роду, не женат, жил один в скромной квартире на окраине города. Вкусы имел простые: пил чёрный кофе без сахара — то ли из желания казаться крутым, то ли из искренней любви к этой горькой дряни. Бюрократию считал скучной и бессмысленной.

В бумажнике всегда носил старую, потрёпанную фотографию родителей и Кати — красивой девушки, чьи большие карие глаза даже на снимке светились теплом и заботой. Внешне она казалась хрупкой, но Андрей, судя по его воспоминаниям, прекрасно знал: характер у неё сильный и довольно непростой.

Я следил за ним методично, как следил когда-то за фигурантами дел, — только теперь у меня не было ни блокнота, ни ручки, ни возможности что-либо записать. Всё приходилось держать в голове. И знаете, это даже помогало: память, не отягощённая бумагой, работала острее.

Я видел, как Морозов по утрам выходит из подъезда — всегда в одно и то же время, всегда с одним и тем же бумажным стаканчиком. Он покупал кофе в ларьке у метро, и я мог по цвету стаканчика определить, какой сегодня день: понедельник — чёрный без сахара, среда — капучино, пятница — двойной эспрессо, потому что к концу недели он едва волочил ноги.

Я видел, как он работает. Не со стороны, нет — я научился просачиваться в участок вслед за ним и наблюдать уже там. Морозов сидел за столом, заваленным папками, и грыз ручку, когда думал. У него была привычка — он не мог размышлять в тишине, ему нужно было что-то вертеть в пальцах или покусывать. Ручки страдали нещадно. За год наблюдений я насчитал четыре сломанных колпачка и один треснувший корпус.

Он был хорошим опером. Не гениальным — гениальных я повидал, они долго не живут, — но дотошным. Он умел копать. Не успокаивался, пока не находил ответ. И эта черта — упрямство пополам с дотошностью — напомнила мне себя самого в молодости. Может, поэтому я и задержался возле него на целый год.

А может, дело было в другом. В нём чувствовалась жизнь — та самая, которой я был лишён шестьдесят лет. Он злился, смеялся, матерился, когда что-то не получалось, стучал кулаком по столу, а через пять минут уже забывал о вспышке и спокойно работал дальше. Я же за шестьдесят лет ни разу не мог толком разозлиться — только наблюдать. Злость — это роскошь живых.

И ещё — он был одинок. По-настоящему, глубоко, как бывают одиноки только очень занятые люди, которые сами не замечают своей пустоты. У него были коллеги, была Катя, была мать. Но по вечерам он возвращался в пустую квартиру, включал телевизор для фона и засыпал под него же, не раздеваясь. Я это видел. И, наверное, именно тогда — в один из таких вечеров — я впервые подумал: «А что, если?»

Почти год я просто следил за ним, размышляя, стоит ли использовать его жизнь для собственного развлечения. Смотрел, как он спорит с начальством, звонит кому-то вечером — судя по тону, той самой девчонке. Видел, как хмурится и чертыхается над документами, как нервно теребит край стола, когда мысли заходят в тупик. Он был живым, настоящим — и оттого ещё более притягательным.

Но случилось то, чего я никак не ожидал.

В тот день Морозов преследовал очередного закладчика. Тот выскочил из подъезда с подозрительным пакетом и бросился через дорогу, лавируя между машинами. Андрей не отставал — перепрыгнул через невысокий забор, выругался в своей манере, когда подвернул ногу, но продолжил бежать. И тут — резкий гудок, пронзительный визг тормозов, глухой, ужасный удар.

Удар был такой силы, что парня отбросило от капота сбившей его «Тойоты». Водитель даже не остановился — как будто ничего и не произошло.

Я застыл на месте. За все мои шестьдесят лет посмертия я повидал множество смертей — от тихих, почти незаметных, до громких и зрелищных. Но эта... эта была особенной. Не потому, что я знал этого парня. А потому, что в тот самый миг, когда его тело столкнулось с капотом, Голод исчез.

Впервые за десятки лет. Словно кто-то разом выключил рубильник.

А потом Голод вернулся — обрушился с новой, стократной силой, требуя не эмоций, а именно это тело, именно эту душу. Я замер, не в силах поверить происходящему. Визг тормозов, удар, крики прохожих — и вот уже толпа собирается вокруг неподвижного тела в зелёной куртке, притянутая невидимой силой трагедии.

«Ну вот и всё, — подумал я не без толики цинизма. — Интересная личность, говоришь? Теперь она стала ещё интереснее... для меня так уж точно».

Я подошёл поближе, с возрастающим интересом наблюдая за происходящим. Люди суетились: кто-то вызывал скорую, другие пытались оказать первую помощь — впрочем, совершенно бесполезную. Я-то знал: ему уже ничем не поможешь. Душа вот-вот покинет тело, и у меня будет всего несколько драгоценных мгновений, чтобы занять освободившееся место.

Страха не было — только предвкушение. За шестьдесят лет посмертного существования я научился интуитивно чувствовать эту тонкую, почти неуловимую грань между «ещё жив» и «уже нет». Воздух вокруг раненого сгустился, приобрёл странный металлический привкус — предвестник неизбежного конца. Время замедлилось, звуки стали приглушёнными, будто доносились сквозь толщу воды. Меня погрузило в какое-то сюрреалистическое измерение. Знакомое покалывание подтвердило: граница между мирами истончилась, открывая путь. Для меня.

Я сделал решающий шаг вперёд, сосредоточился — и нырнул в ледяную, бурлящую реку бытия.

Вселение никогда не было для меня простым «входом». Это всегда борьба, напряжённое столкновение воль. Я отчётливо ощутил, как тело Андрея меня отторгает: мышцы сводило судорогой, сердце колотилось в диком, хаотичном ритме, отчаянно пытаясь вытолкнуть чужака. Его душа, ещё не ушедшая окончательно, металась внутри, точно загнанная в клетку птица, и билась о мою бесплотную сущность, защищая последнее прис

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.