Призрак по контракту

Призрак по контракту

Предисловие

Думаю, стоит начать с того, что я мёртв. Да-да, я знаю – начало истории так себе, но что поделаешь. Стоит заметить, что в моей смерти нет никакой драмы – одни сухие факты: родился, учился, женился, состарился, умер. Ну, казалось бы – умер и умер. По правде сказать, я такого же мнения, но что-то пошло не так.

Полагаю, необходимо представиться. Меня зовут – или звали, кому как удобнее, – Элиас Гробовский. Фамилия забавная, даже нелепая, будто специально придуманная для какого-нибудь второсортного детектива. И сейчас, когда моё тело уже столько лет гниёт в гробу, а я топчу своими бесплотными ногами метафизическую землю, я понимаю весь абсурд ситуации. Тогда, при жизни, я об этом даже не задумывался. Тогда я был детективом – с потрёпанным портфелем, вечной кружкой остывшего чая на столе и верой в то, что каждое дело можно распутать, если хорошенько подумать. А сейчас… не знаю.

Скончался я без малого 60 лет тому назад, без лишних злоключений, как и водится для 58-летнего служаки. Помню тот вечер до мелочей: пришёл домой к жене и уже повзрослевшим отпрыскам, отужинал – жареная картошка с солёными огурцами, как всегда по четвергам, – и отправился спать. Лёг, подумал о том, что завтра нужно закончить отчёт по старому делу, улыбнулся чему-то своему и… просто не смог проснуться. На этом и жизнь, и история должны были подойти к логичному завершению. Но я не знаю, что я сделал или не сделал, какие дела не завершил – может, тот отчёт так и остался незаконченным, – но теперь вынужден скитаться по миру, наблюдая за течением времени, которое больше не имеет ко мне отношения.

Сам я, по описанию окружающих, при жизни был мужчиной среднего роста, сухощавым, с вечно нахмуренными бровями и глубокими морщинами у рта – следствие многолетней привычки поджимать губы, размышляя над очередным запутанным делом. Волосы, ещё до смерти тронутые сединой, я зачесывал назад, чтобы не мешались, и носил простые очки в металлической оправе, которые сейчас, в моём бесплотном состоянии, стали лишь частью смутного образа

Где-то в середине своего путешествия я осознал, что могу вселяться в людей и жить их жизнью, но только короткое время. Это было похоже на пробуждение от долгого сна: я вдруг почувствовал, что могу прикоснуться к живому человеку, скользнуть в его сознание, занять место на задворках его мыслей. Поначалу это были мгновения – секунды, минуты. Я ощущал биение чужого сердца, слышал шум крови в ушах, видел мир чужими глазами. Но потом тело отторгало меня, и я вновь оказывался в своей бесплотной оболочке.

Чтобы оставаться дольше, мне необходима пища. Но какая пища нужна – я не подозревал. Голод был не физическим, а каким-то глубинным, метафизическим. Он напоминал тоску по чему-то утраченному, по ощущению цельности. Я пробовал подпитываться эмоциями – страхом, радостью, гневом. Но это давало лишь краткий прилив сил, словно глоток воды в пустыне. Мне нужно было нечто большее.

Я пытался вспомнить, что осталось незавершённым в моей жизни. Может, я не успел сказать жене что-то важное? Или не довёл до конца то самое дело с отчётом? Но память, как назло, подводила – обрывки воспоминаний расплывались, словно чернила в воде. И вот, спустя десятилетия бесплодных скитаний, я начал замечать закономерности. Чем сильнее эмоции человека, чем ярче его желания и стремления, тем дольше я могу в нём удерживаться. Но даже это помогало лишь на время. Словно я был тенью, которая ищет, к чему бы прицепиться.

С этого и начинается моя история.

Глава 1. Неожиданный попутчик

Блуждая по осенней Москве, я увидел зелёного опера – как их сейчас называют. Он шёл быстро, чуть сутулясь, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе. Ветер трепал его куртку, срывал листья с деревьев, а он, казалось, не замечал ни холода, ни красоты увядающего города. Что-то в нём зацепило меня: то ли упрямый взгляд, то ли манера держаться – будто весь мир против него, а он всё равно идёт вперёд. Внешность у него была под стать характеру: русые волосы вечно растрёпаны, будто он только что снял форменную фуражку и забыл причесаться. Серые глаза смотрели устало, но цепко, а на квадратной челюсти уже пробивалась щетина, которую он, судя по всему, брил наспех, раз в три дня. Был он чуть выше среднего роста, с широкими плечами и той особой поджарой крепкостью, что выдает либо бывшего спортсмена, либо человека, привыкшего к постоянной физической нагрузке.

Его звали Андрей Морозов, старший лейтенант полиции. Двадцать семь лет, холост, живёт один в маленькой квартире на окраине. Любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может бюрократию и всегда носит в бумажнике старую фотографию родителей и Катя… С большими карими глазами, в которых, даже на снимках, светилось тепло и какая-то трогательная забота. На вид – хрупкая, но Андрей по своим воспоминаниям знал: характер у неё стальной. Я узнал всё это за год наблюдений – не спеша, осторожно, словно детектив, собирающий улики. Около года я просто следил за ним, размышлял, стоит ли мне поразвлечься и воспользоваться его жизнью хотя бы на пару дней. Наблюдал, как он работает, спорит с начальством, звонит кому-то по вечерам – судя по тону, девушке. Видел, как хмурится, читая документы, как нервно теребит край стола, когда дело заходит в тупик. Он был живым. Настоящим. И от этого ещё более притягательным.

Но случилось неожиданное. В тот день он гнался за очередным закладчиком – тот выскочил из подъезда с пакетом, бросился через дорогу, петляя между машинами. Оперативник не отставал: перепрыгнул через низкий забор, выругался, когда подвернул ногу, но всё равно бежал. А потом – резкий гудок, визг тормозов, глухой удар… Я застыл, приклеенный к асфальту. За шестьдесят лет я видел много смертей – от тихих, в больничных палатах, до громких, под колесами поездов. Но эта… эта была особенной. Не потому, что я знал этого парня. А потому, что в тот самый миг, когда его тело ударилось об капот, я перестал чувствовать Голод. Впервые за десятилетия. Будто кто-то выключил рубильник. А потом Голод вернулся – в сто раз сильнее, требуя не просто эмоций, а именно ЭТО тело, именно ЭТУ душу, которая сейчас отделялась от плоти. Я замер, не веря своим глазам. Всё произошло так быстро: визг тормозов, глухой удар, вскрик прохожих – и вот уже толпа собирается вокруг неподвижного тела в зелёной куртке.

«Ну вот и всё, – подумал я. – Интересная личность, говоришь? Теперь она стала ещё интереснее… для меня».

Я подошёл ближе, с интересом наблюдая за развитием событий. Люди суетились, кто-то вызывал скорую, кто-то пытался оказать первую помощь. Но я-то знал: ему уже не помочь. Душа вот-вот покинет тело, и у меня будет всего несколько мгновений, чтобы занять освободившееся место.

Страха не было. За шестьдесят лет посмертного существования я научился чувствовать эти моменты – тонкую грань между «ещё жив» и «уже нет». Воздух вокруг раненого сгустился, приобрёл странный металлический привкус. Время замедлилось, звуки стали глухими, словно доносились сквозь толщу воды. Я ощутил знакомое покалывание в пальцах – верный признак того, что граница миров истончилась. Я сделал шаг вперёд, сосредоточился и нырнул в ледяную реку. Вселение никогда не было простым "входом". Это была борьба. Я ощутил, как тело Андрея отторгает меня – мышцы сводило судорогой, сердце билось в диком ритме, пытаясь вытолкнуть чужака. Его душа, еще не успевшая уйти, металась внутри, как птица в клетке, и билась о мою бесплотную сущность. Это было больно. Очень больно. Я чувствовал его страх, его последнюю мысль о Кате, его сожаление, что не успел, не доделал… Я впитал это всё, как губка, и в этот момент Голод отступил окончательно. Я занял место. Я стал им. Я лежал на холодном асфальте и смотрел в серое московское небо, затянутое низкими облаками. Окна панельных домов смотрели на меня равнодушными квадратами, в каждом горел свет – сотни, тысячи чужих жизней, которым не было до меня никакого дела. Где-то сигналила машина, кто-то кричал, вызывая скорую, вдалеке завыла сирена. Город жил своей привычной, равнодушной жизнью. Он не заметил, что один из его жителей только что умер и воскрес в чужом теле. Москве было всё равно

Ощущение было сродни прыжку в ледяную воду. Резкий вдох – и вот я уже лежу на асфальте, слышу над собой встревоженные голоса, чувствую боль в боку и странное гудение в висках.

– Он пришёл в себя! – воскликнул кто-то.

Я приоткрыл глаза. Надо мной склонились двое: седовласый мужчина в очках и молодая женщина с тревожным взглядом. Их лица расплывались, но я уловил главное – искреннюю заботу.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

Я попытался ответить, но вместо слов вырвался хрип. Зато в голове зазвучали чужие воспоминания: погони, допросы, отчёты, запах кофе – этой бурды из дешёвой забегаловки возле участка, из пакетиков «3 в 1», жуткая мерзость как на запах, так и на вкус.

«Так, – подумал я, – значит, это и есть тот самый опер. Андрей Морозов. Двадцать семь лет, старший лейтенант. Любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может бюрократию, а ещё…»

Я попытался сосредоточиться на ощущениях: вот пульсирует рана в боку, вот холодит асфальт под спиной, вот щекочет нос запах осенних листьев, смешанный с выхлопными газами. Мысли путались. Тело реагировало на боль, мозг переваривал чужой опыт, а душа – моя? его? – металась между двумя мирами.

И вдруг – толчок. Изнутри. Словно кто-то толкнулся в стенку, проверяя, есть ли там выход.

Я замер. Прислушался.

Ничего. Только гул крови в ушах.

«Рефлексы, – подумал я. – Тело ещё не поняло, что хозяин ушёл».

Я успокоил дыхание и приказал себе не обращать внимания.

– Нужно срочно в больницу, – с хрипотцой сказал какой-то дед. – У него, похоже, сотрясение и, возможно, перелом ребра, а может даже двух.

На удивление быстро приехала скорая – при расстоянии между нами примерно в четыре дома, всего минут за 20. Меня осторожно подняли на носилки. Пока везли в машине скорой, я пытался осмыслить произошедшее. Впервые я вселился не в живого человека, а в только что умершего – или ещё не совсем умершего, но уже на грани. И что-то подсказывало: это изменит всё.

В голове всплывали обрывки воспоминаний Андрея: утренний поцелуй девушки («Если она осталась у меня…»), папка с нераскрытым делом на столе. Последнее зацепило особенно – дело о пропавших закладчиках. Тот самый наркоман, за которым он гнался перед аварией, был ключевой фигурой.

«Значит, у меня теперь есть цель, – усмехнулся я про себя. – И не одна».

Но главное – я наконец понял, какая «пища» мне нужна. Не еда, не деньги, не эмоции… А душа. Чужая душа. Это открытие леденило. Значит, все эти годы я был не просто скитальцем. Я был охотником. Голод, который я принимал за тоску по жизни, был голодом по чужим жизням. И сейчас, удерживая тело Андрея, я уже начал потихоньку поглощать его. Но что-то было не так. Обычно, когда я вселялся в живых лишь на миг, я чувствовал лишь поверхностный слой эмоций. Сейчас же я погружался в него всё глубже. Я чувствовал его любовь к Кате как свою, его усталость от работы – как свою. Я переставал быть просто квартирантом. Я становился им.

Теперь я ощущал это отчётливо: с каждым воспоминанием, с каждой эмоцией, промелькнувшей в сознании Андрея, во мне пробуждалась сила. Слабая, но вполне ощутимая. Словно я подзаряжался от самой сути его существования. Боль отступала, мысли прояснялись. Я начал осознавать границы нового тела: его привычки, страхи, даже профессиональные рефлексы. Рука сама потянулась к нагрудному карману – проверить, на месте ли удостоверение.

«Что ж, – подумал я, глядя в окно машины скорой, за которым мелькали огни вечерней Москвы, – посмотрим, что можно сделать с этой жизнью. А заодно разобраться с этим делом – похоже, оно куда серьёзнее, чем кажется на первый взгляд».

В этот момент я почувствовал странное шевеление внутри – будто что-то древнее и тёмное пробудилось во мне. Оно шептало: «Ты на верном пути, Элиас. Но будь осторожен. Цена может оказаться выше, чем ты думаешь». Я сжал кулаки. Впервые за шестьдесят лет посмертия у меня появилась цель. И пусть я не знал, к чему это приведёт, одно было ясно: моя история только начинается.

Машина скорой помощи мчалась по улицам Москвы, мигая проблесковыми огнями. Я лежал на носилках, пытаясь осмыслить происходящее. В голове крутились обрывки воспоминаний Андрея – яркие, живые, почти осязаемые. Вот он в детстве ловит бабочек в парке, вот впервые надевает полицейскую форму, вот получает своё первое дело… Каждое воспоминание отдавалось во мне слабым эхом силы, словно крошечная искра, подпитывающая моё бесплотное существо.

– Держись, парень, – похлопал меня по плечу фельдшер, склонившийся надо мной. – Уже почти приехали.

Я кивнул, стараясь не выдать своего замешательства. Тело Андрея реагировало на боль, но эта боль уже не казалась мне чуждой. Я начинал сливаться с ним – его привычки становились моими, его страхи – моими страхами, его цели – моими целями.

«Так, – подумал я, – теперь я должен сыграть роль Андрея Морозова. И сыграть убедительно. Иначе всё пойдёт прахом».

В больнице меня сразу повезли на рентген. Врачи суетились вокруг, задавали вопросы, на которые я отвечал машинально, пользуясь воспоминаниями Андрея. Его голос, его манера говорить, даже привычка слегка потирать переносицу, когда он нервничал, – всё это теперь принадлежало мне.

– Перелом ребра, сотрясение, – констатировал врач, изучая снимки. – Ничего критичного, но пару дней полежать придётся.

Я изобразил облегчение.

– А когда можно будет вернуться к работе? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал обеспокоенно.

Врач усмехнулся:

– Тебя машина сбила, а не лилипут на самокате. Работа подождёт. Сначала нужно поправиться.

Меня поместили в палату на двоих. Сосед, пожилой мужчина с загипсованной ногой, сонно взглянул на меня и тут же отвернулся к стене. Я остался один на один со своими мыслями.

Вытащив из кармана куртки телефон Андрея, я разблокировал его. Несколько непрочитанных сообщений от коллеги: «Братан, ты где? Дело стынет», «Отзовись, брат, тут без тебя никак», «Если это шутка, то плохая», «Ну и где ты? Тебя что, трамвай переехал?»

«Ну почти, угадал», – подумал я, продолжая проверять телефон.

Я задумчиво провёл пальцем по экрану. Значит, дело о пропавших закладчиках действительно важно. И, похоже, без Андрея его не распутать.

«Что ж, – усмехнулся я про себя, – раз уж я занял его тело, придётся заняться его работой. Надеюсь, это будет занимательно и хорошенько меня позабавит. Давно я не занимался любимой работой».

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В сознании всплывали детали дела: фотографии, отчёты, схемы. Андрей успел собрать немало информации.

И вдруг – сон. Не мой. Чужой.

Маленький мальчик бежит по парку, ловит бабочек, смеётся. Рядом женщина, молодая, красивая. Мать. Она что-то говорит, но слов не слышно – только тепло и безопасность.

Я дёрнулся, открыл глаза.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Что это было?»

Память Андрея. Но не просто воспоминание – живое. Настоящее. Такое, что у меня (у меня!) защипало в носу.

Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся этой памяти внутри себя. Она отозвалась тихим, детским всхлипом.

«Ты… ты там?» – мысленно спросил я.

Тишина.

«Показалось», – снова соврал я себе. И поверил.

Внезапно я ощутил новый приступ того странного голода. Он был сильнее, чем раньше, – не просто тоска, а острая потребность в чём-то. В памяти всплыли слова: «Душа. Чужая душа». Теперь я понимал, что имел в виду тот шёпот. Чтобы оставаться в теле Андрея дольше, мне нужно будет подпитываться его энергией. Но сколько это продлится? И что произойдёт, когда его душа окончательно исчезнет?

«Нельзя терять время, – решил я. – Нужно разобраться в этом деле как можно быстрее. И попутно понять, как вернуть всё на свои места – или хотя бы найти способ существовать, не уничтожая других».

На тумбочке рядом с кроватью лежал блокнот Андрея, который, по всей видимости, лежал у него в кармане. Открыв его, я увидел на последней странице запись: «Наркотики – лишь верхушка айсберга. За всем этим стоит кто-то гораздо крупнее. И он знает, что я близок к разгадке». Я перечитал фразу ещё раз. Кровь застыла в жилах – не моих, а Андрея. Кто бы ни стоял за этим делом, он опасен. И теперь он будет искать не просто полицейского, а полицейского, который каким-то образом выжил после аварии.

«Отлично, – подумал я с горькой усмешкой. – Теперь у меня не просто цель. У меня есть враг. И, кажется, он уже знает, где меня искать».

Я положил блокнот на место и посмотрел в окно. За стеклом медленно опускались осенние листья, а в голове роились мысли. Что ждёт меня дальше? Смогу ли я распутать это дело? И главное – что произойдёт, когда я узнаю правду? Надеюсь, это тело не убьют окончательно. Оно мне нравится.

Но одно я знал точно: пути назад нет. Я сделал свой выбор, когда вселился в тело Андрея Морозова. Теперь мне предстоит пройти этот путь до конца – каким бы он ни был.

Глава 2. След в зеркале

Следующие несколько дней я провёл в больнице, изучая материалы дела через глаза и память Андрея. Чем глубже погружался в расследование, тем отчётливее понимал: пропавшие закладчики – лишь верхушка айсберга. За ними стоял кто-то гораздо крупнее, кто методично убирал всех, кто мог вывести на его след.

Я восстановил хронологию:

Во-первых, три месяца назад – исчезновение первого парня с крупной партией товара. Официальная версия – сбежал с деньгами, но сомневаюсь, что 19-летний парень додумался бы до такого.

Во-вторых, через две недели – второй случай: машина с водителем найдена у реки, следов тела нет, словно растворился.

В-третьих, месяц назад – третий пропал после встречи с неизвестным в кафе «У моста». Записи с камер таинственно исчезли в тот же день.

И в-четвёртых, последняя неделя – Андрей вышел на след: нашёл свидетеля, который видел, как пропавших забирали в чёрный микроавтобус, и больше их никто не видел.

Ключевой фигурой оказался Виктор Краснов – мелкий посредник и куратор, который знал слишком много. Именно за ним гнался Андрей перед аварией. Только как он его нашёл и что он там забыл – может, вербовал очередную жертву – не понятно. Почему я сорвался к нему сразу после выписки? Адреналин? Профессиональная привычка? Нет. Всё было проще и страшнее. Мной двигал Голод. Я уже ощутил вкус чужой жизни, и мне нужно было "дозаправиться". Дело Андрея давало мне цель, а эмоции, связанные с этим делом, давали мне силу. Краснов был не просто свидетелем. Он был источником

Выписавшись из больницы, я – теперь уже полностью отождествивший себя с Андреем Морозовым – отправился к Краснову. Его адрес был в записной книжке: старая однушка на окраине города, доставшаяся ему по наследству от двоюродной тёти. Не знаю, появится ли он там, но стоит попробовать.

Приехав на место, я оглядел обветшалое, потемневшее от времени строение. Такой же подъезд, по углам подкрашенный кое-где светло-зелёной меловой красочкой, что не улучшало вид, а наоборот удручало. Хотя было чисто: вымытые полы и стены. Этому клоповнику не помешал бы капитальный ремонт, ну или снос на крайний случай.

Добравшись до третьего этажа пешком – потому что из двух лифтов многоэтажки работал один, да и то, как мне показалось, со скрипом, – я позвонил в указанную в блокноте квартиру. Дверь открыл сам Краснов .

Это был тщедушный мужичонка лет сорока, с впалой грудью и бегающими, вечно мокрыми глазками, глубоко посаженными в бледном, осунувшемся лице. Жидкие русые волосы прилипли ко лбу, а руки, которыми он вцепился в дверной косяк, мелко дрожали. Он узнал меня (точнее, тело Андрея) и попятился.

– Ты… ты же должен был… я же видел… – пролепетал он, жадно хватая ртом воздух.

– Выжить? Ты это хотел сказать? – закончил я за него. – Да, как видишь. Твоими молитвами, Вить. Скажи честно, ты же молился за моё здоровье? Теперь нам с тобой предстоит долгий разговор по душам.

Он попытался захлопнуть дверь, но я успел поставить ногу в проём. В этот момент я впервые осознанно использовал свою способность – не просто вселяться, а показывать. Я не планировал этого. Это был инстинкт. Когда я схватил его за плечо, Голод внутри меня взвыл, требуя пищи. Но вместо того, чтобы просто высосать его досуха (как, подозреваю, сделал бы тот, другой, со склада), я сделал нечто иное. Я открыл шлюзы. Я перестал быть Элиасом, запертым в теле Андрея. Я позволил Краснову войти в себя… или я вошел в него? Граница стерлась.

Я посмотрел ему прямо в глаза и пустил кадры его жизни:

Детский дом, где он научился воровать, где почти ежедневно его избивали и травили сверстники;

Первая сделка – страх и азарт;

Жена, которая верила в него, пока он не втянулся в эту грязь, пока не стал агрессивным параноиком;

Дети, которые перестали узнавать отца;

Страх, который стал его постоянным спутником.

Это было похоже на просмотр старой, грязной кинопленки, но в формате 5D. Я не просто видел это – я чувствовал запах той казенной каши в детдоме, вкус первой сигареты, горечь от слез жены. Но главное – я чувствовал, как от этого зрелища тает мой собственный Голод. Я питался не жизнью Краснова, я питался его очищением. Чем больше боли и правды я в него вливал, тем сильнее становился сам.

Краснов замер, словно окаменев. Его глаза расширились, по щеке скатилась слеза.

– Что… что это… зачем это? – прошептал он.

– Это ты, – тихо сказал я. – Вся твоя жизнь. Ты думал, что забыл её, но она здесь, внутри. И она кричит о том, что ты мог быть другим.

Я не стал убивать Краснова. Вместо этого я сделал то, что теперь понимал как свою истинную силу: я показал ему всю его жизнь, все его выборы, все последствия. И когда он увидел себя настоящего – жалким, потерянным, но всё ещё способным на что-то хорошее, – я оставил только оболочку. Его тело осталось, но душа… душа очистилась. Он сел на стул, уставившись в одну точку, и больше не реагировал ни на что. Врачи потом скажут – «кататонический ступор», но я знал правду: я освободил его от груза, который он нёс. Теперь он свободен. По-настоящему ему больше не больно и не страшно, больше никогда не будет страха, и больше он никого не обманет, не предаст, никому не причинит вреда. А потом я его отпустил. И тут же рухнул.

Нет, не в прямом смысле – я устоял. Но ноги подкосились, пришлось схватиться за дверной косяк. В глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Из носа на рубашку закапало густая, тёплая кровь.

«Твою ж дивизию», – подумал я старомодно и вытерся рукавом.

Руки тряслись. Всё тело трясло, как в лихорадке. Сила, которой я напился из Краснова, теперь гуляла по мне, искала выход, жгла изнутри. Я чувствовал её – чужую боль, чужой страх, чужую тоску – они стали моими. И это было тяжело. До рвоты тяжело.

Я стоял, вцепившись в косяк, и ждал, когда перестанет трясти.

А где-то там, внутри, в самой глубине, кто-то пошевелился. Не застонал, не всхлипнул – просто вздохнул. Тихо, еле слышно. Я замер. Прислушался к себе.

Ничего. Только гул и слабость.

«Сердце, – подумал я. – Просто сердце сбилось с ритма».

Я отлепился от косяка, нашарил в кармане Краснова флешку и пошёл к выходу, стараясь не шататься.

В кармане Краснова я нашёл флешку – ту самую, которую он должен был передать заказчику. На ней были: записи переговоров, фотографии встреч, имена – настоящие имена тех, кто стоял за всем этим. Среди них было одно, от которого кровь застыла в жилах.

Глеб Сергеевич Ветров. Начальник управления собственной безопасности. Человек, которому по долгу службы полагалось охотиться на «кротов» в погонах, а не покрывать наркотрафик. Человек, который на прошлой неделе лично пожимал руку Андрею на планерке, хвалил за раскрываемость и обещал скорое повышение.

В памяти Андрея тут же всплыл образ этого человека: гладко выбритый, с аккуратной дорогой стрижкой и холодными, ничего не выражающими глазами цвета балтийской воды. Ветров был высок, подтянут, носил безупречно сидящие костюмы и имел привычку во время разговора поправлять золотые запонки на манжетах, словно проверяя, на месте ли они.

– Ну надо же, какие люди, – прошептал я, чувствуя, как внутри Андрея всё сжимается от шока. – Какой высокопоставленный крот.

Я убрал флешку во внутренний карман куртки. Теперь она стала самой опасной вещью в Москве. Ветров – это не просто «крупная шишка». Это человек, который имеет доступ к любой информации, к любому местонахождению своих людей. Он уже пытался убрать Андрея, подослав к нему Краснова с заданием, которое обернулось погоней и аварией. Узнав, что оперативник выжил, Ветров наверняка занервничает. А нервный начальник СБ – это смертельно опасный противник.