- -
- 100%
- +
Чтобы отвлечься от переживаний, спрашиваю:
— И что ты вычитал про эту метафорель?
— Метаморфели — это существа, которые могут принимать любой облик. Прикинуться хоть мной, хоть вами, хоть лошадью, — начинает Тони.
Я невольно вздрагиваю: опять лошадь!
— Дюпон самый сильный метаморфель за последние лет сто. В отличие от других собратьев, которые могут пребывать в чужом облике не более получаса, он в силах притворяться гораздо дольше.
Киваю в знак того, что слушаю.
— Но он пошел против закона и стал самым успешным вором в истории Эльдратории, — с нескрываемым осуждением рассказывает Тони. — Десять лет назад в Ночь Перехода он провернул самую громкую аферу.
Ночь перехода? Ах да… Местный ежегодный праздник, когда маги с помощью артефакта “Магнит душ” помогают неупокоенным душам перейти в загробный мир. До полуночи — ритуалы, а потом до утра — веселье в стиле Хеллоуин.
— Так вот, Дюпон запер верховного мага королевства в туалете, принял его облик и даже провел церемонию. После которой…
— Дай угадаю, — перебиваю, — что-то украл.
— Не просто что-то, а самый мощный “Магнит душ” в королевстве! Но Дюпон слишком долго притворялся верховным магом и к утру обессилел настолько, что вырубился в придорожной гостинице и проспал до полудня. Из-за этого не покинул вовремя номер, и вызванный управляющим отряд жандармов Дюпона арестовал.
Тони смотрит на меня с загадочной улыбкой, намекая, что это не конец истории.
— Но когда его арестовали, — вкрадчиво начинает он.
— Магнита душ при нем не нашли? — предполагаю я.
— Вот именно! Дюпон десять лет просидел в тюрьме. Ему обещали свободу, как только он выдаст, где спрятал артефакт. Но он упорно молчал. А вчера каким-то образом снял ошейник, который не давал ему пользоваться даром, перекинулся в заключенного, которого должны были отпустить, и вышел на свободу вместо него.
— А что с тем заключенным случилось?
— Ничего хорошего, — мрачнеет Тони. — Его тело нашли на территории тюрьмы.
По спине пробегает холодок… Надо иметь в виду, что на свободе такой опасный тип. С другой стороны, я никак ни с ним, ни с магнитом душ не связана. Бояться мне особо нечего.
Память Реджины выводит меня на площадь, занятую разными конторами. Одно здание выделяется облицовкой стен из дымчатого мрамора и громадной двустворчатой деревянной дверью с резьбой и инкрустацией.
На стене рядом с дверью зеркальная табличка, в глубине которой горят, словно пламя, слова “Виллемс и Ко”. Подхожу к этому зданию.
Изучаю дверь, но не замечаю на ней ручки. Ищу глазами кнопку звонка или что-то на нее похожее, но не обнаруживаю. Зато цепляю взглядом болтающийся на шнуре из золотых нитей деревянный молоток.
Я оглядываюсь на Тони. Он пожимает плечами.
Беру рукоять молотка и стукаю по полотну двери. Никакого звука не слышу и решаю бить посильнее. Размахиваюсь, чтобы уже наверняка достучаться до хозяина конторы.
Когда молоток уже почти касается дверного полотна, створка вдруг распахивается внутрь, а на ее месте возникает невысокий человек в белой рубашке, жилетке с вышивкой и рыцарском шлеме с забралом.
Удар приходится в висок, раздается зычный металлический лязг.
Я в ужасе замираю. Надеюсь, у него есть медстраховка…
6.
Человек в шлеме слегка отклоняется, но удерживается на ногах и через миг принимает прочное вертикальное положение. Я отпускаю проклятый молоток болтаться на шнурке и пытаюсь осторожно прикоснуться к пострадавшему.
Он быстро снимает шлем и смотрит на меня флегматичным взглядом. Ни намека на боль, злость или обиду. Лишь водянистый взгляд равнодушных глаз на не очень симпатичном лице с выдающимся носом.
— Вы в порядке? — спрашиваю взволнованно.
Он кивает и спрашивает гнусавым голосом:
— Вы по какому вопросу?
— Я Реджина Фьорд, пришла к Генриху Виллемсу получить наследство.
— У вас записано?
— Нет. Но мне срочно.
— Всем срочно, — бубнит не то швейцар, не то привратник.
Я оглядываюсь и не вижу рядом толпы желающих проконсультироваться с мистером Виллемсом.
— Тогда, — обращаюсь к недорослику, — я хотела бы записаться на консультацию.
Швейцар кивает и сообщает:
— В этом случае вам надо постучать три раза, — и внезапно захлопывает дверь у меня перед носом.
Я берусь за молоток и осторожно размеренно стучу. Дверь отворяется сразу после второго стука. На пороге тот же швейцар в шлеме.
— Извините, но сегодня консультации по заключению брачного контракта не проводятся, — снимая шлем сообщает он.
— Я по поводу записи к господину Генриху! — начинаю закипать. — Меня не интересуют брачные договоры.
— А зря! Вы ж теперь совершеннолетняя, госпожа Реджина, — флегматичный взгляд вдруг становится холодным и цепким. — Добропорядочные джентльмены не женятся на таких без гарантий, которые предоставляет брачный договор.
На этом он снова хлопает дверью. Я хватаю молоток и быстро отстукиваю по резному полотну три удара. Никакой реакции. Я уже представляю, как чудик высунется и прогнусавит: “Ваш стук очень важен для нас, но все швейцары заняты. Оставайтесь на пороге”.
Не дождавшись, я снова ритмично барабаню три раза и для верности замахиваюсь четвертый. На этот раз створка распахивается мгновенно, но я в таком запале, что снова не успеваю остановить руку с молотком.
Попадаю прямо по жестяному лбу. Шлем издает колокольный звон. Швейцар пошатываясь делает шаг назад, чем я внаглую пользуюсь. Быстро врываюсь внутрь. Тони за мной и закрывает дверь.
Меня покусывает совесть, бедного швейцара жалко. Но я напоминаю себе, что он прекрасно осознает, что его ждет, — даже шлемом обзавелся. В конце концов, если бы ему это не нравилось, он бы настоял на смене способа коммуникации с клиентами.
С другой стороны, если его так лупят молотком каждый день по нескольку раз, то, может, и не осознает…
За спиной слышится голос, приглушенный шлемом:
— Вы куда? Без записи нельзя!
— Мне. Очень. Надо! — и прохожу в узкий темный коридор.
В нем несколько дверей в кабинеты нотариусов. Память Реджины подсказывает, что надо идти в последний. Я полна решимости отвоевать наследство именно сегодня, потому что идти мне некуда, и уверенно направляюсь к нужной двери.
Мне в спину летит гнусавый голос:
— Но госпожа! — в нем умоляющие нотки.
— Я только спросить! — бросаю за спину и подхожу к двери, на которой висит табличка с именем Генриха Виллемса.
Я никогда так не делала. Всегда ждала очереди и пропускала перед собой мамочек с детьми и вежливых старичков. Но сейчас в коридоре ни души, я ни перед кем не лезу. Стучу кулачком и захожу.
Генрих Виллемс сидит за дорогим столом из морёного дуба в дорого-богато обставленной конторе в претенциозном кресле с искрящейся зеленым обивкой. Он невысокий, с залысинами, выдающимся носом и мясистыми губами.
Глубоко посаженные глаза, кажется, сканируют насквозь.
Реджина считала его другом. В последний год он единственный навещал ее и дарил ей подарки.
Генрих вцепляется взглядом в меня. Его рот разъезжается в улыбке.
— Реджина! — гнусавит он. — Поздравляю тебя с совершеннолетием. Мне очень прискорбно, что ты в такой возраст входишь одинокой старой девой. Подумай еще раз. Может, по-быстрому найти тебе мужа и задним числом оформить брак?
— Спасибо, дядя Генрих, но я как-нибудь сама!
Он хмурится.
— И что ты собираешься делать сама? — спрашивает не без скепсиса.
— Для начала надо понять, что у меня есть, — пожимаю плечами и сажусь в небольшое кресло напротив нотариуса. — Только после этого буду строить планы. Итак, на что я могу рассчитывать?
Генрих вылезает из помпезного кресла, идет к стеллажу с документами. Достает стопку пухлых папок и возвращается на место. Открывает свою кипу, вчитывается в документы, водит по ним пальцами и бормочет под нос:
— Так-так-так… Единственная дочь. Не замужем. Совершеннолетняя. По закону может претендовать на половину. Это если нет завещания. А таковое имеется. И по нему всё отходит леди Ивл.
— То есть вы хотите сказать, что мне ничего не светит? — спрашиваю ровным тоном, а у самой внутри назревает паника.
— Ну почему же? — Виллемс мусолит пальцы и переворачивает какие-то документы. — На такой случай закон предусматривает для вас долю в одну десятую от общего объема наследства.
— Ну так давайте ее сюда! — воодушевляюсь, вспомнив, что семья явно не бедствовала.
— Видишь ли, практически всё имущество твоего покойного отца сейчас пущено в оборот. Оно активно участвует в рыночной жизни. Некоторые дома и строения уже частично куплены акционерами. А такое имущество нельзя передавать другим лицам.
Это Ивл ловко придумала! За год, прошедший со смерти мужа, пустила почти всё имущество в оборот. Чтобы Реджи не могла ничего забрать.
— Тогда отдайте мою долю деньгами или ценными бумагами, — предлагаю я.
— Боюсь, что живых денег на счетах твоей мачехи тоже нет. Всё, что было, она вложила в недвижимость или в дела. Таким образом это уже ее собственность, и ты не можешь на нее претендовать.
— То есть она меня обворовала… — задумавшись, произношу я. — Ну что ж… Раз вы не в силах помочь мне, это сделают жандармы и прокурор.
Я поднимаюсь.
— Сядь! — мягко приказывает Генрих. — Я нашел кое-что в бумагах. И мне кажется, это идеальный вариант! И стоит как раз одну десятую, и леди Ивл не успела до него добраться.
Виллемс протягивает мне бумаги. Я вчитываюсь и самой себе не верю — вот это удача!
7.
Держу в руках пожелтевшие от времени документы на дом. Плана нет, но есть многочисленные перечни и описания.
Если верить бумагам, то речь идет о трехэтажной вилле, на прилегающей к ней территории расположены конюшня, каретный двор, терраса, сарай, флигель, сад и палисад. По земле протекает ручей.
Усадьба называется “Транквилла”. Кажется, это что-то связанное со спокойствием.
Генрих терпеливо ждет, пока я ознакомлюсь с документами.
— Я бывал на вилле Транквилла, — вдруг мечтательно произносит он. — Давно, правда. Райское место. На восточном склоне горы, вдали от города… Твой отец устраивал там балы и приемы.
Я въедаюсь в каждую букву. В бумагах указана примерная стоимость владений. Солидная. Но и место, судя по всему, солидное. В конце концов, имение всегда можно продать, а деньги пустить в оборот. Поднимаю глаза на Виллемса.
— Я согласна. Хочу сегодня же отправиться в Транквиллу. Поэтому оформите мне поскорее бумаги.
Он кивает.
— Подожди за дверью. Можешь попросить у Гонга кофе или чаю.
Гонг… Интересно, это имя или должность? От упоминания о чае или кофе желудок скручивается и подвывает, словно кит.
Выхожу из кабинета. Тони устроился у единственного окна в самом конце коридора и читает в скупом свете газету. Гонг, застывший у входной двери с шлемом в руках, гипнотизирует меня неприязненным взглядом.
От его флегматичного равнодушия не осталось и следа. Нет уж. Не буду просить у него кофе. Хотя есть и пить хочется до тошноты.
Нервно меряю шагами коридор от подобного горгулье Гонга до погруженного в чтение Тони. Туда и обратно. Туда и обратно. Руки занять нечем, глазу зацепиться не за что. В конторе никого, кроме нас.
Наконец из кабинета показывается Виллемс и просит меня пройти внутрь. Там с торжественным видом протягивает мне папку.
— Поздравляю с вступлением в наследство, леди Реджина. Как обустроитесь, зовите в гости.
Удостоверившись, что в документах указано мое имя, поднимаюсь и по привычке протягиваю руку для рукопожатия. Генрих пялится на нее некоторое время, потом с подозрением смотрит на меня. Но в конце концов осторожно пожимает кончики пальцев.
Я невинно улыбаюсь, хотя внутри меня расползается холодный липкий страх. Не слишком ли подозрительно я себя веду? А вдруг кто-нибудь догадается, что я не Реджина? Что со мной сделают? Сожгут, как ведьму? Устроят акт экзорцизма?
Кажется, стоит вести себя немного осмотрительнее.
Покидаю кабинет и ощущаю лопатками прожигающий взгляд Генриха Виллемса. Вдруг он что-то заподозрил? Хочется убраться отсюда поскорее. Мне стоит огромных усилий не сорваться на бег.
Фро безмятежно сидит на лавочке в окружении голубей и сумок. Рядом с ней примостилась закутанная в шарф кастрюля. Мы пробираемся к ней через море оборзевших голубей, которые и не думают разлетаться.
Сажусь на скамейку рядом с кастрюлей.
— Леди Реджина! Вы, наверное, сегодня ничего и не поели. Вот я вам приготовила по особому рецепту рагу, — воркует Фро, вручает мне ложку и открывает кастрюлю.
Из кастрюли вырывается теплый пар с ароматом мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Заглядываю внутрь — золотая картошка, оранжевая морковь, темная говядина, разваливающаяся на волокна. Всё покрывает перламутровый жирный сок.
Я запускаю ложку прямо в кастрюлю. Мне так хочется есть, что не до этикета и приличий. Предвкушаю, как по языку разойдется первоклассная стряпня Фро, и не слышу приближающиеся лошадиный топот, крики и улюлюканье.
Я уже поднесла ложку с угощением ко рту, как на дороге показалась компания молодых всадников. Они гонят во весь опор, занимая всю ширину проезжей части. Встречные возницы резко уходят от столкновения, выезжают на тротуар, разгоняют прохожих.
Разодетых в блестящие и богатые одежды всадников преследует волна криков, ругани, ржания, собачий лай, звон разбитой посуды, свист жандармов. И вот теперь голуби решают испугаться.
Они взмывают всей тучей в едином порыве. И я оказываюсь в центре голубиного апокалипсиса. Отъетые тушки сталкиваются, мечутся, крылья мельтешат перед носом, над головой. Перед глазами вихрь из перьев. Ничего не видно.
Слышу грохот, по ногам течет что-то теплое.
Через миг голубиная туча уже в бессмысленной панике мечется над крышами. А я смотрю под ноги и понимаю, что снова не поем. Всадники умчались вниз по улице. Их местоположение можно отследить по шлейфу криков и брани.
По подолу платья расползается жирное ароматное пятно. Смотрю на ложку в руке. В ней поверх картофельной дольки, переливающейся на солнце мясными соками, белеет перышко.
На Фро больно смотреть. Она печальными глазами уставилась на вывернутую на тротуар кастрюлю. Рядом уже крутятся уличные собаки, поедающие свалившееся на них почти с неба угощение.
— Что это было? — с непониманием гляжу туда, куда умчались всадники.
— Уличные гонки… — поясняет Тони, печальные глаза которого прикованы к разлитому под ногами рагу. — В последний год очень популярны у молодых дворян и купеческих детишек. Они так развлекаются.
Фро вскидывает на меня вопросительный взгляд.
— Что делать будем, госпожа?
Выдыхаю. Что мы имеем? Дом где-то на отшибе, три пустых желудка и пустые карманы.
— Фро, — спрашиваю задумчиво. — Ты знаешь, где находится Транквилла?
— Вам досталась в наследство эта усадьба? — она смотрит на меня с восторгом. — Я была там давно, но дорогу смутно помню.
— И далеко идти?
— Часа два, кажется… — неуверенно хмурится она.
— Тогда пойдем. Поедим уже там, — поднимаюсь со скамейки и беру свои чемоданы.
Из-за весенней распутицы путь занимает три с лишним часа. Ноги в прохудившихся ботинках сразу промоают и мерзнут. К жирному пятну от рагу на подоле прибавляется ансамбль капель коричневой грязи.
Сразу за городом усадьбы встречаются часто. Но чем дальше, тем виллы реже. Их сменяют крошечные деревеньки.
Серые хребты, вначале пути виднеющиеся где-то на западе, постепенно надвигаются. И вот уже дорога идет у подножия горы, зеленой внизу и искусанной дождями и ветрами по гребню.
Мы двигаемся по широкой дороге с разъезженными колеями. И вот Фро в неуверенности замирает перед развилкой. Хорошая дорога убегает вперед, а влево, в покрывающие гору кусты и подлесок, змеится едва видная, заросшая бурьяном тропа.
— Кажется, нам туда, госпожа, — бормочет кухарка, указывая влево.
Осматриваюсь и вижу шагах в тридцати на дороге господина в возрасте с седой окладистой бородой. Он идет не спеша, прогулочным шагом. Перед ним трусит белый лохматый барбос с дружелюбной мордой.
Прошу Фро и Тони подождать тут и направляюсь к путнику.
— Здравствуйте! — здороваюсь подойдя. — Не подскажете ли, как пройти к усадьбе Транквилла?
— По той заросшей тропинке. А зачем вам? — с подозрением косится на меня господин.
— Я новая хозяйка усадьбы.
Он хмурится, борода воинственно щетинится, а в глазах появляются злые огоньки. Пес, до этого миролюбивый, скалит зубы и рычит.
— Ах вот как?! — угрожающе бросает господин. — Отличная новость! Готовьтесь к встрече гостей! — и бодрым шагом устремляется в обратную сторону.
Провожаю его ошарашенным взглядом. Что-то мне подсказывает, что это будет отнюдь не дружеский визит…
8.
Возвращаюсь к вымотанным Фро и Тони.
— Нам действительно туда, — стараюсь говорить весело, хотя на душе после слов бородатого господина тревожно.
Мы начинаем взбираться по тропинке. Продираемся через заросли, дорога едва различима в траве. Кошки, скребущие у меня на душе, вырастают сначала до размера манула, потом до габаритов рыси. Когда мы выбираемся из кустов, это уже тигры, копающие могилу моему спокойствию.
Ветер воет в зубастых скалах, заставляет шуршать ветви приземистых деревьев с остатками прошлогодней листвы. Тропинка, поворот. Мостик через журчащий ручей. И вот мы остолбенев пялимся на моё наследство.
Особняк темно-серой громадой вырисовывается на фоне зеленых гор. Он огромный. Три этажа, скатная черепичная крыша, местами позеленевшая, местами в зияющих провалах. Сбоку башня со шпилем. Стены в щербинах.
Особняк с пустыми глазницами окон похож на череп мамонта. Такой же старый, мертвый, страшный и пустой.
От мостика к дому ведет мощеная булыжником дорожка. В щели между камнями пробивается первая весенняя трава. Площадка перед крыльцом с отсутствующими через одну ступенями покрыта ковром из мха, подснежников и какого-то вьющегося растения.
Но буйство и яркость горных первоцветов отчего-то не радуют. Наверное, от осознания, что нас не накормят и не дадут отдохнуть с дороги.
Теперь понятно, почему Ив не успела пустить этот дом в оборот. Ловко они с Генрихом меня провели! И я хороша, конечно… Уши развесила. Поверила…
Но ничего не поделаешь. Теперь это моё имущество.
Мы медленно и в унынии плетемся к парадному входу.
Начинает накрапывать дождь. Само небо решило устроить мне холодный душ. Ускоряемся и с риском переломать ноги забегаем на крыльцо. Подходим к массивной двери.
На ней светлеет криво висящий прямоугольный лист бумаги. Непогода смыла с него часть текста. Разобрать удается лишь: «...в случае неустранения проблемы в срок до… ….подлежит… …су»
Тяну ручку. Дверь не заперта. Открывается со стоном. Мы вваливаемся в темное помещение без окон. Из-за этого ничего не видно, но здесь, по крайней мере, не гуляет сквозняк и за шиворот не льется вода.
Шаги гулкие, будто мы в ангаре или на пустом складе. И вдруг раздается страшное рычание. Фро и Тони выскакивают за дверь, а я замираю и прислушиваюсь.
Вместо страха меня затапливает раздражение. Я злюсь. Я злюсь на пассивную Реджину, на ее мачеху, на пройдоху Виллемса, на голод, холод, мокрые ноги. И вот когда я наконец попала в относительно теплое, более-менее сухое и, главное, моё собственное место, а на меня еще и рычат! Меня хотят выгнать из собственного дома!
Не дождетесь! Меня братки из лихих девяностых не напугали!
Глаза уже привыкли к тьме, и я могу различить смутные силуэты. Оглядываюсь. Рядом с дверью чернеет подобие палки. Беру в руку. Тяжелый шершавый металл с запахом гари. Кочерга, что ли?
Перехватываю ее поудобнее, как бейсболисты биту в американских фильмах, и осторожно приближаюсь к источнику звука в углу. Чем ближе подхожу, тем яснее мне становится, что это вовсе не рычание.
К храпящему в углу телу подхожу уже без страха. Успеваю нормально осмотреться. Теперь я вижу границы грандиозного холла. Угадываю лестницу по центру. Потолок теряется высоко во тьме.
На груде тряпок или чего-то подобного в углу дремлет некто грузный. Уже на расстоянии шагов десяти в нос бьет амбре перегара. Приближаюсь и тыкаю спящего кочергой в ляжку.
Тело подскакивает и садится, привалившись к стене спиной.
— Кто здесь?! — испуганно вскрикивает мужской голос.
— Я хозяйка этого поместья, а вы кто?
— Х-х-хозяйка? — бормочет с удивлением голос. — Э-э-э… Л-леди Ивл?
— Не угадал! — холодно отрезаю я.
— Тогда… — в голосе радость и растерянность. — Крошка Реджи? Как я рад тебя видеть! Иди сюда, где-то здесь я спрятал твою куклу…
— Куклу? — хмурюсь и трясу головой.
— Ну да… Кудряшку Мэри, — тело начинает возиться, шарить вокруг себя, шуршать. — Ты ее забыла в последний раз. Я хранил. Вот только что-то не найду…
Память Реджины тут как тут.
— Боб? — неуверенно спрашиваю я.
— О! — в голосе слышится умиление. — Крошка Реджи меня помнит!
Боб… Глуповатый добряк, который выполнял простые поручения типа подай-принеси. Добродушный и словоохотливый, он нравился маленькой Реджине.
Боб всё еще шарит в темноте. Потом со вздохом встает. Причем не с первого раза. Его ведет и шатает.
— Ох, госпожа Реджина, — огорченно вздыхает он. — Я что-то не нахожу вашу куклу…
— Ничего страшного, Боб. Я уже давно не играю в дочки-матери.
— Да быть не может! Такая кроха и не играет? — в голосе ласка и усмешка. — Ни за что не поверю.
— Пойдем на крыльцо. Не хочу говорить в темноте.
Бреду к двери, открываю и вижу на крыльце Фро с поленом и Тони с корягой. Оба сердитые, воинственные, с огнем во взгляде идут меня спасать. Жестом успокаиваю их, показывая, что все в порядке.
Выхожу на крыльцо и оборачиваюсь к Бобу.
Вижу невысокого, грузного, опустившегося человека с некогда добрым лицом. Красные глаза, лицо, как у шарпея, в морщинах. Стоит, ссутулившись, моргает и щурится на естественном свету. Засаленная грязная одежда лоснится на локтях. Фро растерянно вглядывается в него.
— Роберт? — с удивлением тянет она.
— Фро? — он удивлен не меньше. Переводит глаза на меня и испуганно бормочет: — А эт-т-то к-к-кто?
Фро пронзает его сердитым взглядом:
— Это леди Реджина Фьорд. Твоя госпожа! — затем морщит нос и спрашивает: — Ты когда последний раз мылся? И надевал чистую одежду?
— Так когда воду еще не перекрыли… — чешет в затылке Боб.
Отлично. С каждой секундой новости всё лучше и лучше! Чем еще порадует меня этот день?
— А почему дом в таком состоянии? — переходит в наступление Фро. — Где все?
— Так… Испугались, — пожимает плечами Боб, — и разбежались…
— Кого испугались? — встревает в разговор Тони.
И тут дом начинает трястись и стонать. Из провалов окон несутся крики, стенания, полные страдания и боли… По спине проносится холодок, волоски на руках вздыбливаются.
Из открытой входной двери раздается многоголосый вой:
— Нас!
9.
Бледная Фро роняет полено и прыгает за спину сыну. Тони белеет и выставляет перед собой корягу, которую держит в руках. Боб охает и сгибается, хватаясь за ногу, на которую кухарка уронила полено.
Я в первые секунды представления пугаюсь. К испугу примешивается отчаяние. Слишком много неприятных сюрпризов для одного дня. Меня выгнали из дома. Обозвали старой девой. Облапошили...
В конце концов, я голодная и уставшая. А на меня орут. Во мне с треском что-то обрывается. И я начинаю хохотать. Это не истеричный смех и не смех безысходности. Мне смешно от абсурдности происходящего. Вся ситуация напоминает комедию в провинциальном театре.
Ревуны звереют и принимаются орать во всю силу. Но я по опыту знаю: кричат, когда не могут ничего сделать. Сколько я повидала рэкетиров-неудачников, жадных инспекторов, наглых покупателей, которые, почуяв собственную беспомощность, срывались на крик.
— Не ве-рю! — произношу по слогам и начинаю аплодировать.
Дом продолжает вопить, но уже как-то неуверенно. Кажется, даже немного стесняясь. Фро в изумлении смотрит на меня, на раскрытую дверь, снова на меня. И затем выходит из-за спины сына. Тони расправляет плечи. Вопли постепенно затихают.
Я поворачиваюсь к Бобу.
— Что это было? — приподнимаю бровь.
Боб отпускает стопу, разгибается и отвечает:
— Призраки… Вы разве не знали?
Не отвечаю и задаю следующий вопрос:
— Они опасны?