- -
- 100%
- +
Не убои́шися от стра́ха нощна́го,
от стрелы́ летя́щия во дни́,
от ве́щи во тме́ преходя́щия, от сря́ща
и бе́са полу́деннаго
(Псалом 90:6)
Хутор без памятника Ленину
Договорились – до первого жилого пункта, без разницы, будь то стоянка дальнобойщиков, заправка или село на три двора. Что это будет – неважно. Это всего лишь очередная точка на карте. Желательно, чтобы её не ставили как можно дольше. В путешествии она всегда любила дорогу. Буквально дорогу, с дрянным ухабистым асфальтом, полями и лесополосами, с мостами над гнилыми обмельчавшие речками, с облезлыми вывесками, которые забывались уже через минуту. Любила пассажирскую сонливость, бутылку тёплой воды на заднем сидении, попутные беседы ни о чём. После четырёх часов на трассе даже самая убогая машина – это оазис на колёсах, а нынешняя оказалась вполне сносной: непримечательная отечественная легковушка, серая от пыли. Водитель её такой же серый и сносный. Поболтать его не тянуло, похоже, автостопщиков он брал нечасто, и она всецело отдалась созерцанию бесконечно вечной южной степи.
Продумывать дальнейший путь не хотелось. Хорошо, если её высадят возле заправки с каким-нибудь захолустным мотелем, там и перекусить можно, и нового попутчика найти, а если не повезет, то переспать до нового утра. Денег осталось мало, но на ночёвку хватит. Койка, тумбочка, душ с отсыревшими полотенцами и треснутым обмылком, постельное бельё, протёртое временем и стирками, барахлящий вентилятор при жаре в сорок градусов, а утром приторный кофе «три–в–одном», жирный беляш вприкуску и снова в дорогу. Не худший сценарий, да и прочие уже успели отвалиться. Третий час они тащились по мёртвой степи без малейших следов цивилизации. Исчезли даже желтоликие подсолнечные поля, уступив место диким травам и зарослям осоки. Связь не ловила. Радио некоторое время пыталось что-то похрипывать весёлым эстрадным голосом, а затем умолкло на полуслове. Остался только шум ветра и ворчание старого мотора. За рыже–лиловыми сумерками проступала звёздная южная ночь.
Вдруг водитель резко съехал с трассы на узкую неровную дорогу. Даже не дорогу, а на две выдавленные колеи посреди степи.
Это в сценарий не входило.
Не сводя безразличных глаз с окна, она потянулась вниз и, притворяясь, что чешет ногу, вытащила из голенища ботинка складной ножик. Так, на всякий случай. Крови он не знал, но рука у неё ловкая, и страх своё дело сделает. А, впрочем, это был не первый жуткий тип на её пути и раньше всё заканчивалось ничем, разве что разок водила переборщил с травкой и чуть не угробил их всех, врезавшись в электрический столб. Хотя, раньше–то она стопила с компанией, а тут решила добраться до опостылевшей Москвы в одиночку. Забавно, если первый же самостоятельный трип её и погубит, но она слишком вымоталась за день, чтобы бояться всерьёз. Чему быть, того не миновать. Может, хотя бы прославиться как жертва нового Чикатило.
Водитель не спешил предаваться насилию, всё ехал себе молча к темнеющему горизонту. Покачиваясь из стороны в сторону, машина нырнула куда-то вниз. Впереди проступили очертания старых, одноэтажных домов. Ни в одном не горел свет. Рядом промелькнула типовая синяя вывеска, без букв. Просто кусок синего железа. Что за…
– Приехали. Как и договаривались, самый ближайший населённый пункт, – наконец разлепил губы водитель. Голос у него был глухой и утомлённый, как окрестная степь.
Она быстро огляделась. По обе стороны неровной, никогда не знавшей асфальта дороги притаились дома, одинаково низкорослые, обветшалые, ряженые в изразцы, как покойники в кружева. Они не жались друг к другу, подобно своим городским собратьям, а держались отчужденно, настороже. Вокруг каждого простирался обширный участок с садом, кольями торчали деревянные заборы, и только деревья своевольно раскидывали тяжелые ветви над соседскими вотчинами.
Час был не шибко поздний, уже поутих невыносимый дневной жар, а ночь только подошла к порогу. Самое время выйти на улицу, воздухом подышать, кости размять. Каким бы маленьким ни был посёлок, в это время его наполняла жизнь, пересуды старух, визги детей, весёлая похабненькая гульба молодых. Здесь же витала застоявшаяся тишина.
– Тут вообще кто-нибудь живёт?
– Живёт. Я прошлой зимой без топлива остался тут неподалеку, дошел до этого хутора. На картах его нет, здесь старики в основном остались, свой век доживают. На радушный приём не рассчитывай, если хочешь, можешь дальше со мной поехать, но это уже не в сторону Москвы будет. Отсюда ты хрен выберешься.
Хутор ей категорически не понравился, и водитель не врал, попутку отсюда она будет ловить долго. Но тело невыносимо ломило от долгого бездействия, хотелось хорошенько прохрустеться суставами и полежать на чем угодно, хоть на земле, а не трястись ещё час в ржавой колымаге. К тому же, это интересно. Место, которого нет на карте. Выберется как-нибудь, пешком в крайнем случае. Потом будет что на пьянках травить, а то все байки у них с друзьями общие.
– Сойдёт, спасибо.
Хлопок двери, рюкзак на плечи, нож обратно в голенище. Желтоватые фары ещё пару минут били в спину. Она шла по неестественно длинному телу собственной тени, пока свет не исчез вслед за монотонным рычанием мотора.
Хутор оказался совсем маленький. Поплутав наугад по безликим улицам, она вскоре вышла на площадь, покрытую старой брусчаткой, сквозь которую пробивалась сорная трава. Посередине площади стоял невзрачный храм, типовая православная застройка с белыми стенами и золотыми куполами. Напротив него такой же типовой мемориал павшим солдатам, под которым лежали еловые ветви и почерневшие гвоздики. Не хватало только извечного Ильича, но скорее всего он держался подальше от храма. За месяцы странствий она успела выучить постсоветскую святую троицу, живущую даже в самых захудалых посёлках: Ленин, мемориал павшему солдату и храм. Отец, сын, святой дух.
Из церкви выковылял старик в рясе и зазвонил в колокола, висевшие на ржавой раме с крестом. Под дребезжащий сбивчивый перезвон, противный до зубного скрежета, на улицу потянулись сморщенные старухи в цветастых косынках. Они не спешили расходиться. Осенив себя крестным знамением напоследок, они сбивались в стайки и что-то по-голубиному ворковали меж собой, сгибая и без того гнутые спины.
Лучшего момента ждать было бессмысленно.
Расправив плечи и придав лицу самое благожелательное выражение, она подошла поближе к воркочущим старухам. Такие божьи одуванчики или посочувствуют и помогут, или такими словами обложат, что самой стыдно станет. Третьего не дано.
– Здравствуйте. Я здесь проездом. Не подскажете, где переночевать можно?
Резко умолкнув, старухи уставились на неё во все подслеповатые глаза. Чужое, пристальное внимание стегануло по бритой макушке. Её наконец-то заметили. Вокруг начали собираться остальные хуторяне, по большей части всё те же старики со старухами, но оказались среди них и женщины средних лет, одутловатые и унылые, как бассетхаунды, их мужья с опухшими глазами запойных алкоголиков, и даже какая-то молодая семья с пацанёнком лет пяти. Все они без стеснения разглядывали её, будто редкое животное в зоопарке, разве что не фотографировались на фоне.
– Батюшки! – всплеснула руками сутулая старуха в ярко–красном платке. – Ты ж откудова здеся взялась такая–то? Автобусы три года как не ходют, в райцентр писать намучались.
– Одёжка, одёжка, глянь, у ней какая! И телефон. Городская небось, – вторила её товарка, а за ней остальные закудахтали.
– Не поймёшь сразу, чи хлопчик, чи девка, а голова вона лысая, как у вшиваго! Ещё и руки все в наколках.
– Ты не зэчка часом? – без обиняков спросил крупный мужик, на чьих костяшках она тут же приметила характерные размытые партаки и пожалела об упущенном водителе. Похоже, сейчас её насадят на вилы. Или что там на хуторах делают? Плетями забивают? На костре жгут?
Да уж, произвела первое впечатление, но, честно говоря, она так устала, что согласилась бы сейчас и на аутодафе. Заплывший от жары мозг нехотя ворочался. Давай, давай, давай, сочини очередную байку, создай новую личность, которая им понравится. Нужно добиться их расположения, иначе ночевать придётся под ближайшим кустом, отбиваясь от комаров и прочей живности.
– Я студентка, в Москве учусь, во ВГИКе на режиссёра. Вот по югу решила поездить, колориту набраться для будущих работ. Не всё же столицу нашу белокаменную в кино показывать, верно? В маленьких селениях красоты и характера в сто раз больше! Чем дальше от городов, тем интереснее. Всё другое: и дома, и люди, и даже воздух. Жизни больше, настоящей жизни, ну, вы понимаете.
Её монолог ушёл в молоко. В напряжённых лицах хуторян не появилось ни капли тепла.
– Ты посмотри кого к нам занесло! Режиссёр! С Москвы!
– Про наш хутор кино снимать будешь?
– Да чем черт не шутит, может и сниму, – не моргнув глазом, ответила она и, забывшись, потянулась в карман за кисетом, но тут же осеклась. Капля никотина убивает лошадь, а лишняя самокрутка и без того паршивое впечатление. Но как же хотелось перекурить этот затянувшийся день.
– Так что, есть где у вас остановиться? Гостиница какая? Мотель? Гостевой дом? Заброшенный сарай?
Народ безмолвствовал.
– Может, у кого переночевать можно? Я неприхотливая, на полу спокойно посплю.
Без толку. Пускать в дом пришлую девку, которая вполне могла оказаться домушницей, да ещё и с компанией, никто не рвался, но пара человек вроде поглядывали с сочувствием.
– Слушайте, я правда проблем не доставлю. Одна ночь и завтра меня здесь уже не будет.
– Ага, конечно, приберешь всё и поминай как звали! Знаем мы таких, – не унимался мужик с наколками.
– По себе судишь, Васёк? Сам-то за что срок тянул?
Вперёд толпы выступил грозный старик с короткой седой бородой. Он был не по возрасту плечист и крепок, словно богатырь. Взгляд его тёмных глаз, наполовину погребённых тяжелыми бровями, давил к земле, как медленно опускающаяся бетонная плита. Борзый сиделец попятился назад и обиженно насупился, как обруганный ребёнок.
– Я же того, о безопасности нашей беспокоюсь…
– Клим–батюшка, ты глянь, кого к нам занесло! – облепив грозного старика со всех сторон, наперебой затрещали старухи обиженными сорочьими голосами. – Ночлежку себе ищет! Кто такая и откудова не говорит, режиссёр мол, из Москвы, кино снимает!
Властное движение руки мгновенно оборвало их трескотню.
– Слышал, – старик перевел суровый взгляд на неё, приценился, а затем бросил неохотно, – Ко мне ночевать пойдешь?
– Пойду.
– Вот и порешили.
Словно ледокол, старик стремительным шагом прорезал толпу и двинулся прочь от церкви. Поправив рюкзак на спине, она поспешила за ним, слыша, как вслед несутся гневные пересуды. Они эту встречу ещё года три мусолить будут, не меньше. В таких местах никогда ничего не происходит, они стоят замершие, как домики в сувенирном стеклянном шаре. Тряхни разок, вскружится снег, а минуту спустя всё снова как было. Вечный застой.
– Звать тебя как, москвичка? – не сбавляя шага, спросил старик.
– Агриппина. Можно просто Пина.
– Ну и имечко.
Ещё бы, она взяла его из потрёпанной советской книжки об императоре Нероне, забытой кем-то на сиденье в электричке. Она читала её всю дорогу до Ростова, а потом оставила, как нашла. Забавно, что имя императорской матери так удачно сошлось с её старой кличкой.
– А вы, получается, местный священник?
– Вообще ни разу. Просто бабки, дуры старые, так зовут меня, батюшка да батюшка. Новый священник больно молодой для них, они его за мальчика на побегушках держат, Денисочку этого ссыльного, а кланяться кому–то надо, привычка же. Вот и выбрали меня в попы соборные. Ну да Бог с ними. Меня ты можешь звать Сандро́вичем. Ясно?
Сандрович жил на самом краю хутора, на крутом берегу реки, в белённом доме с зелёным забором. Стоило им подойти, как над забором взметнулась огромная косматая собака и зашлась лаем. От неожиданности Пина отшатнулась назад и дернулась к заветному ботинку. Сандрович ухмыльнулся.
– Не боись, он мослы точить не любит. Но ты имей ввиду, надумаешь чудить, я его с цепи спущу и вдогонку дроби добавлю. Старая! – от его не по годам мощного баса закладывало уши. – Придержи Полкана, у нас гости.
На высокое крыльцо выскочила бабулечка в белом переднике поверх старого хлопкового халата, застиранного до седых пятен. Вся она состояла из птичьих косточек да смуглой морщинистой кожи и казалась такой хрупкой, что смотреть больно. Однако она легко, одной командой загнала пса в будку и пошла их встречать.
– Кого ж ты привел, Климушка? Ах ты! – бабулечка прижала руки к груди. – Бухенвальдский набат! Ну, проходите, не стойте в воротах. Зовут тебя как, милая? Батюшки, имя–то какое! А родители как дома кличут? Груней? Грушей? Нет? А как?
Она постоянно суетилась, стоять спокойно не могла, всё нужно было ей делать много–много мелких движений каждую минуту. Едва Пина переступила порог, перед ней сразу и тапочки поставили, и о желание поесть справились, и где ванная с уборной показали, и раза три горестно посетовали, что в доме не прибрано. Всё это баба Лада делала, носясь вокруг встревоженной пчелой.
– Старая, угомонись. На стол давай накрывай, жрать охота, – осадил её Сандрович.
– Климушка, а где же мы девочку положим? Раскладушку с чердака тащить придется, а у тебя спина!
– В Юркиной комнате пусть ночует.
Старушка замерла. Лицо её в единый миг заострила скорбь, резче выступили борозды морщин, а глаза наполнились такой невыразимой тоской, что Пине захотелось выйти вон и ночевать под открытым небом.
– Хорошо, как скажешь. Проводишь? А я пока поставлю всё, – она отвернулась и быстро засеменила на кухню, будто скрываясь от сказанного.
Следом за Сандровичем Пина прошла через столовую, одну половину которой занимал стол, а другую – громоздкий советский сервант, за стеклянными дверцами которого теснилась посуда, выводок мраморных слоников и маленькие черно–белые фотографии. В дальнем углу Пина успела заметить старую изразцовую печку. За столовой шла гостиная, отделённая от неё не дверью, а длинной занавеской на кольцах. Внутри всё тот же советский интерьер: книжный шкаф, диван, длинный торшер с пыльной головой, укрытый кружевом телевизор с выпуклым экраном, пёстрые ковры на полу и стене. Два дверных проёма, также прикрытых занавесками. Сандрович пересёк гостиную и отдернул одну из них. С громким треском деревянные кольца сдвинулись вбок, утягивая за собой шелестящую ткань.
– Располагайся. Без особой надобности никуда не лезь, ничего не трогай.
Оставшись одна, Пина сбросила рюкзак на пол и без сил рухнула на не застеленную кровать. Жалобно скрипнули старые пружины. Полуразряженный телефон слепил глаза. Господи, куда её занесло. Безымянный хутор на отшибе Ростовской области, интернет не ловит, в случае чего весточки о себе не подашь. Впрочем, если что-то случится, родители скажут только заветное «а мы тебе говорили» и палец о палец не ударят. Если вообще что-то скажут, расстались они паршиво, она даже не предупредила их, что уезжает, просто собрала вещи, пока они были на работе, и отправилась в путь на три недели раньше положенного.
Ладно, доберётся до Москвы, тогда и отзвонится, всё равно, судя по отсутствию звонков и сообщений, их не особо волнует её пропажа.
Запах еды проник сквозь занавеску. Скоро позовут за стол. Вытащив из рюкзака сменную одежду, Пина наскоро переоделась. От индийских штанов, украденных у приятеля по стопу, заметно пованивало потом, пылью и трассой, пришлось сменить их на чуть более чистые шорты. Нож перешел в их карман следом за кисетом. От пожилой четы она зла не ожидала, просто спокойнее, когда под рукой всегда есть нож и табак. Раньше ещё гигиеническая помада лежала, но она всё забывала её купить. Губы теперь напоминали окровавленную змеиную кожу, сплошь в омертвевших чешуйках.
Скинув вещи на единственный стул, Пина осмотрела своё временное пристанище. В кои–то веки не однообразная мотельная коробка, а жилая комната, с характером, историей, даже особенным воздухом: старым и сладковатым, как библиотечная книга.
Свободного места немного, как и во всех других комнатах. Вот высокая кровать на тонких металлических ножках и примостившаяся к ней тумбочка, а всё остальное пространство забрал себе ещё один мебельный гарнитур. Вплотную к окну стоял письменный стол–бюро, неуместно аристократичный для советского интерьера. Рука мягко прошлась по пыльной глади, обнажая старинное тёмное дерево, которому не хватало лишь капели свежего лака, чтобы вернуться к былому величию. Замысловатые замки и ручки на многочисленных ящичках, потёртости, пятна чернил. Здесь мог работать непризнанный классик, сосланный в южную ссылку за вольное словцо, если бы цари прошлого были настолько изощрены, чтобы отправлять людей на безымянные хутора. Советская власть расправлялась с ними куда проще и прозаичнее.
Заглядевшись на стол, Пина не сразу ощутила на себе пристальный взгляд. В стеклянной части гарнитура среди книг застыл печальный юношеский лик. Сумерки не давали разглядеть его издали, пришлось подойти вплотную. Из-за прозрачной преграды на Пину глядел монохромный парень, её ровесник, образцовый советский мальчик с правильным пробором, мягкими чертами и ужасно серьёзным выражением лица. Именно такие фотографии выбирают для памяти, в них прямо читается «он знал, что его ждёт». Пина подобное терпеть не могла, от снимков тянуло мертвечиной похуже чем с могильной плиты, и человек ощущался вымышленным героем, который никогда вовсе не жил, а сразу стал порядочным покойником, скорбным ангелом родного дома. Но только откроешь семейный альбом и найдешь там совершенно другого человека, из плоти и крови. Живого, понятного, беспорядочного. Вот с друзьями на выпускном рожки друг другу подставляют, вот на рыбалку поехал, из одежды полосатая майка да плавки, а вот в город на концерт собрался: несуразный начес, спортивная куртка из блестящей синтетики, пачка Мальборо как главный признак крутизны, – или вот, традиционное фото у новогодней ёлки со всей родней. Обычный парень с нашего двора, душа компании, вся жизнь впереди. Осознание его состоявшейся смертности бьет страшно и резко. Молодость смертна. Неожиданно смертна.
– Это Юрочка, сынок мой, – раздался позади тихий голос. В дверном проёме стояла низенькая тень в фартуке. Костлявыми руками она протянула стопку белья, белого, невероятно белого. Сослепу Пине почудилось, что от него исходит свечение, как от дешевых фосфорных браслетиков.
– Вот, постельное тебе принесла, но сначала за стол, за стол. Климушка уже серчать начал.
Баба Лада всё поторапливала её, а сама стояла, не шелохнувшись. Даже во тьме было понятно, куда устремлён её взгляд.
– Молодой такой, – сказал Пина, лишь бы что-нибудь сказать. Влезать в чужую скорбь ей не хотелось, но и отмалчиваться, когда тебя в дом впустили, тоже не дело. Только бы ей не стали изливать душу. Пожалуйста, только не это.
– Да, двадцать пять годков ему было. В Москве учился, работу там нашел, хорошую, а потом время это смутное началось.
Судорожный вздох наполнил комнату тяжестью.
– Ну, пойдем, стынет всё.
Стол накрыли человек на десять, не меньше. У Пины, которая с утра не ела ничего кроме залежавшейся булки и пары протеиновых батончиков, стянуло живот, а к нёбу подкатила волна вязкой слюны. Но, только она отодвинула стул, как со своего места поднялся Сандрович и молча повернулся к висящим в углу иконам. Медленно перекрестился, баба Лада – мелко и быстро. И вдруг на два голоса они начали читать «Отче наш». Молитва их звучала не монотонным речитативом, а нараспев, с неким заметным мотивом. Пина стояла, переминаясь с ноги на ногу. Слов она не знала. В её семье верили только в президента.
– Благослови сию пищу и питие. Аминь, – перекрестив стол, заключил Сандрович и сделал приглашающий жест.
О голоде больше беспокоиться не приходилось. Пина ещё не взяла в руки вилку, а баба Лада уже принялась ухаживать за ней. Щедрая порция тушёного мяса из чугунной утятницы, пара ложек воздушного пюре на молоке, сверху мясной подливы, как же без неё? Овощи, огурчики–помидорчики свежие, с грядки. Хрустящая редиска обязательно с домашней сметаной, жирной и густой как крем, а сверху немного посолить особенной серой солью с травами. Почему хлебушек не берет? Вот, бородинский, белый, сверху колбаски, сырка, тоже домашние, соседки делают.
Уже пять минут спустя Пина поняла, что наелась до рези в животе, но тарелка ещё ломилась от еды, а баба Лада следила за ней с озабоченностью сестры милосердия, приставленной к умирающему. Уйти, недоев, не получится – невежливо. Оставаться и сидеть над тарелкой, будто в детском саду, в надежде, что взрослые отошлют обратно в комнату? Глупо, ей же не пять лет, разговор нужно завязать, но Сандрович даже молчал весомо. Пока он не заговорит, голоса лучше не подавать.
– Москва, ты настойки пьешь? Или шампанское из погреба достать?
– А какие у вас настойки? – тут же оживилась Пина. После рюмашки–другой аппетит должен взыграть с новой силой. Старик усмехнулся и, выйдя из-за стола, вразвалочку подплыл к серванту и открыл дверцу сбоку. Внутри толпился неровный ряд разных бутылок, какие-то с заводскими этикетками, какие-то с самодельными, меж ними хрустальные графины с гранеными крышечками и одинокая бесхитростная пятилитровая банка с непонятной жидкостью.
– Наш ресторан предлагает вам настойку клюквенную, настойку на смородине, на рябине, на апельсине, на тыкве, на тыкве запечённой, на лимоне, на сухофруктах, на черносливе, на облепихе, перцовка, хреновуха… Так, это что? А! на имбире, на пряностях, на хлебе, на абрикосах, на тютине, на алыче, на кизиле и просто самогон, – он с лукавым прищуром глянул на неё. – Ну, что будешь?
– Климушка, не спаивай девочку! От твоих настоек мужики косеют, а ты на неё погляди: кожа да кости. Ещё компотику, милая? Или чаю может быть?
– Давайте хреновуху для старта, а потом апельсиновую.
Со звучным стуком перед ней опустилась рюмка. Сандрович вскрыл бутылку, жадно вдохнул запах с горлышка и плеснул с горкой. Чувствуя, как тёмные насмешливые глаза следят за ней, словно за подопытной мышью, Пина осторожно взяла рюмку и одним махом опрокинула всё в себя. Пламя разлилось от горла до желудка, а потом вдарило в нос так, что слёзы выступили. Быстро проморгаться, нельзя показать слабость. Под руку подсунули солёный огурчик, но Пина жестом отказалась.
– Хорошаааа… – хрипло выдохнула она. По крови уже забегали озорные искорки, и в животе, и на сердце полегчало.
– Глянь, даже не закашлялась. Держи, апельсиновая, десертная.
К полуночи она перепробовала почти все настойки. Размякла, захмелела, разговорились с Сандровичем, ему тоже градус на благо пошел. Баба Лада недолго с ними посидела и ушла восвояси, тихо, как мышка. Пина даже не заметила её ухода, а Сандрович вдруг подцепил её под локоть и потянул за собой.
– Пойдём, на крылечке потолкуем, не будем старой мешать.
Ночь тонула в бархатной необъятной тьме и блеске миллиарда звёзд. Пина никогда не видела столько. В городе слишком много смога, дай Бог луну углядеть, а здесь все созвездия собрались, ещё б она умела находить что-то помимо ковша Большой и Малой Медведицы. Позабывшись, разложила на колене кисет, скрутила самокрутку, закурила. Сандрович достал откуда-то из-под крыльца замызганное блюдце и поставил рядом с ней, пепел сбрасывать. С реки тянуло прохладой и сыростью. Тихо плескались волны.
– Так что ты на самом деле здесь делаешь? Давай только без сказок про кино, это для друзей своих оставь. Прячешься от кого?
Пина неопределённо пожала плечами.
– Не, просто решила в Москву автостопом вернуться. Никогда не была тут на юге, только на море в детстве, так что мне всё здесь интересно. Степи, казаки, маньяки.
– Вот именно, что маньяки, – проворчал Сандрович. – Дитё дурное. Родители хоть знают, где ты?
– Да, пишу им время от времени. А вообще, я правда режиссёр. Вернее, стану им однажды, пока только учусь. Зато потом…
Она говорила и говорила, и говорила. Лгать после слова «правда» удавалось особенно легко. Выпитые настойки отлично добавляла вкуса и красок к её мечтательным историям, в которые она под градусом сама уже почти что верила. Она ведь действительно хотела пойти в кино, не режиссёром только, а сценаристом либо оператором. Не свезло, родители продавили и запихнули её в престижное заведение на нормальную профессию. Стерпится–слюбится, говорили они, получи корочку и дальше делай, что хочешь. Она терпела, долго терпела, а потом проваленная зимняя сессия. Академический отпуск посреди третьего курса. «Вы хоть понимаете, какой у нас конкурс на это отделение?! У вас одни сплошные прогулы! Это неслыханно!» Месяцы тоскливого бездействия, подработки в книжных магазинах и кофейнях, походы в кино на что попало, от классики и арт–хауса до свежих отечественных комедий с тупорылыми шутками и обкуренными сюжетами. Ночевки у всех знакомых только бы не в общаге, где за ней всё ещё числилась койка. Долгие сидения в Маке и КФС за ноутбуком с девственно белым Вордом.