Церковь Святого Самозванца

– А я всё глядел на вас, голубушка, и думал, ну, точно из наших будете, такая скорбь на вашем чудесном лице, хоть иконы пиши. Меня Петром Петровичем величают. Симбирцев, доктор исторических наук, может слыхали? Нет? Ну и неважно, суета сует, я особо нигде не свечусь, от мирской славы столько бед. А вы, голубушка?

– Аида Волкова–Владыкина, – представилась мама чужой фамилией. Она была Званцевой, как и они с папой. Он с тревогой посмотрел ей в лицо, но мама начисто забыла о его существовании. Всё внимание её потемневших глаз сосредоточилось на старике. Услышав ответ, тот восхищенно ухнул, как филин.

– Волкова–Владыкина? Уж не ваш ли батюшка у южных старостой служил?

– Нет, то был мой дед. Отец не решился перенять его дело после того, как… После того что произошло, если вы меня понимаете.

Старик опустил взгляд и сочувственно закивал.

– Да–да, голубушка, понимаю, как не понимать? Ужасное злодеяние, но Господарь помнит всякого, кто пострадал за Него. В те годы много подобных страдников народилось, особенно, после того как пристрелили романовского недоноска с его выводком. Тогда–то белая сволочь совсем озверела. У меня самого дядя иконы писал, от православных простому человеку в жизни не отличить, до того ловко он знаки умел прятать. Так какой-то негодяй из своих его выдал! Расстреляли прямо в мастерской, без суда и следствия. Мы с родными тогда в Орёл перебрались, к родне, а когда вернулись дядю хоронить, вся наша московская квартира была перевёрнута. А кабы не уехали, и нас бы всех подчистую… Вы простите, голубушка, что я вам такие страсти рассказываю, тем более при ребёнке. Он у вас…

– Он ничего не знает, – резко оборвала мама и, опасливо оглядевшись по сторонам, подошла ближе к старику и жарко зашептала, – Я… я сама давно отошла от всего этого, ещё до замужества, супруг у меня прирождённый атеист, в православного Бога никогда не верил, а уж о… о Нём я с мужем даже заговорить не решалась, за сумасшедшую меня бы принял. Да и я, если честно, сама считала это каким–то безумием, в школе и университете одно говорили, а дома другое. Мне легче без Него жилось, спокойнее. А сегодня вот не знаю, что на меня нашло.

Мама нервно повела плечами.

– Пришла сюда, хотя площадь эту чёртову всегда десятой дорогой обходила. Верите, посреди ночи проснулась, небо только–только светлеть начало, и в голове одна мысль: «Надо идти на Лобное». Надеялась, что отвяжется, да ни в какую. И вот я здесь…

Старик серьёзно и долго молчал, позволяя сказанному раствориться в приглушенном площадном гомоне.

– Значит, Господарь позвал за вами, голубушка. Радуйтесь.

Неожиданно мама всхлипнула всей грудью и, закрыв лицо ладонью, разрыдалась. Невыразимый страх заворошился у него в подвздохе. Хотелось убежать подальше, прочь от Лобного места и заветной Красной площади, прочь от кремлёвских стен, куда-нибудь, откуда не видны красные звёзды. Что-то странное веяло с тёплым майским ветром, и чем больше он вдыхал его, тем сильнее крепчал страх, а вместе с ним иное чувство, похожее на лёгкое покалывание, будто он только снял шерстяной свитер и коснулся металлической пряжки ремня.

Сочувственно пожав мамино плечо сухощавой длиннопалой ладонью, старик принялся ворошиться в нутре своего портфеля из потрёпанной коричневой кожи, местами протёртой до желтизны. Наконец он извлёк бумажный свёрток и, бережно развернув его, протянул маме румяный коржик в виде солнца. Густой медовый запах защекотал ноздри.

– Вот, возьмите, голубушка, Господаря ради. Моя старушка в них изюму добавляет и немного миндаля, надеюсь, вы ничего против не имеете?

Мама убрала руки, и ему предстало её лицо, блестящее от слёз, красное и нежное, как полевые маки.

– Мои мама и бабушка тоже добавляли их, а во время войны – кусочки каштанов и грецкого ореха. Они на улице росли, ничейные. Даже тогда по всем правилам готовили: побольше сливочного масла, растопить его с мёдом, они брали гречишный, на медленном–медленном огне, постоянно помешивая, яиц самых крупных и свежих, муку три раза просеять и перемешивать, пока комочков совсем не станет. Как испечется, смазывали его желтком с мёдом и ещё на пару минут в духовку, подрумяниться. Подумать только, мы год могли перебиваться с воды на хлеб, жить впроголодь до самого лета, но в Скорбный день мы всегда были сыты, – мама печально улыбнулся своим воспоминаниям и взяла из рук старика коржик. Поднесла к лицу, глубоко вдохнула его упоительный аромат и, смаргивая вновь подступившие слёзы, разломила надвое. Одна половинка досталась ему, от второй мама медленно, будто боясь обжечься, откусила крошечный кусочек. Он последовал её примеру. Ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Медовое тесто таяло на языке, и рот полнился тёплой сладостью, как будто он откусил кусочек настоящего майского солнца, ещё мягкого, не набравшего испепеляющей летней силы.

– Вкусно? – с лукавым прищуром спросил у него старик. – Вижу-вижу. Голубушка, вы уже к Петру ходили? Нет? А, с Охотного вышли, понимаю. Я на Котельнической живу, не в высотке, а по соседству. Каждый год гуляю мимо реки до Красной. Пойдёмте, я вам компанию составлю, заодно пообщаемся.

Они двинулись мимо собора Василия Блаженного к набережной, наполовину скрытой за огромной шумной стройкой. Как нелепо смотрелись громады из металла и бетона, серые, массивные, рядом с белым Английским подворьем, красным пиршеством ещё какой-то церкви, чьего названия он не знал, и низенькими боярскими палатами. Проходя мимо последних, старик брезгливо поморщился, будто учуял помойку.

– Вы бывали на его могиле? – тихо спросила мама.

– Каждый год, хотя чем сильнее бесновался Николашка, тем опаснее было туда ходить. Помню, пошли мы с отцом в 1913, как раз в тот год праздновали трёхсотлетие их проклятого ига, уже почти до церкви дошли, как видим, нам навстречу спешат наши знакомцы по вере и, обняв нас, говорят: «Не ходите сегодня до Петра, около него ищейки рыскают, спрашивают, за каким делом к старым могилам пришли. При нас Лёвушку забрали». Мы сходили до Лобного и возвратились домой. После этого или в ночь ходили, или на заре. Представьте, голубушка, неказистая могилка, деревянный крест, уже имя почти стёрлось, травой всё поросло, васильками да одуванчиками, а там под землёй лежит Господарев апостол. Самый преданный из русского народа.

Старик горестно вздохнул и поежился от порыва холодного речного ветра.

– Теперь и того нет. Разворошили всё, растоптали ради этого муравейника убогого.

– Всем сейчас досталось, – робко заметила мама.

– То верно, голубушка, но не думайте, что единая беда сплотит нас с остальными. Мы были и будем для них бешеными собаками, которых нужно отстреливать ради общего блага, ради Бога, ради кого угодно. У католиков были катары, у православных – димитриане, и они не успокоятся, пока не уничтожат нас всех до единого. Я уже видел их крестовые походы во времена Гражданской войны и, боюсь, едва братья–христиане снова получат власть в свои руки, они объявят новый поход, больше и злее прочих. Так что, благослови Господарь советскую власть, сравнявшую всех в единый ряд.

– Вы радуетесь, что теперь все страдают как мы?

– А что, кого-то из них тоже сожгли живьём, вот прямо целую деревню разом? – мягкий голос старика вдруг сковался холодом и сталью. Мать вздрогнула, отвела взгляд.

– Это случилось до моего рождения. И узнала я об этом уже очень взрослой, когда… когда сказала своим, что больше не намерена разделять их сумасшедшую веру в… Вы простите, я и сейчас не могу вслух сказать это. Мне нужно время разобраться.

– Хорошо, возьмите всё причитающееся вам время и решите для себя готовы ли вы служить Господарю или нет. Он позвал за вами, но Он взывал ко многим и в жизни, и после смерти, но ваша воля отзываться или нет. Вы можете отсидеться за своими крепкими дверями, пока церкви бьют в набат, пока Василий Окаянный созывает всех псов и гонит Господареву паству под нож… – голос старика срывался, и капли пота выступили на морщинистом лбу. – Но вы не одна, голубушка, вы растите сына и отказываетесь причастить его к правде, которой владеете сызмальства. Даже если вы снова решите отвергнуть свет и вернуться во тьму, вы сделаете это осмысленно. А ваш сын не знает света и не найдёт его без вашей помощи. Вы обрекаете его на гибель.

– Но как я объясню ему? Я никогда не относилась всерьёз к вере, это просто было частью семейных традиций, я и книг дедовых в руки–то не брала, а сейчас они, поди, сгнили в отцовском доме.

Старик остановился, вновь открыл портфель, выудил кусок бумаги и половинку карандаша и, подложив портфель, быстро-быстро что-то написал.

– Вот, мой адрес и номер телефона. Приходите сами и берите с собой сына. По воскресеньям у меня часто бывают гости, познакомитесь с остальными, полезно пообщаться с единоверцами. Консьержке скажете, что к профессору Симбирцеву на собрание любителей истории. Бывайте, голубушка. Да воссияет Солнце Правды.

– И не погибнет в лживом пламени, – зачарованно прошептала мама. Старик довольно кивнул ей, бегло погладил его по голове и бодро зашагал дальше по набережной, к изящному шпилю высотки.

Они с мамой простояли больше часа, глядя на Москва–реку, на противоположный берег с домами, слушали грохот стройки и шарканье сотен шин по дороге, птичьи переклички молодых и старых. Он переминался с ноги на ногу, не зная, чем себя занять, но потревожить маму он не смел. С ней творилось что-то важное.

Вернувшись домой, мама опустилась перед ним на колени и сказала, пронзительно глядя в глаза:

– О нашей прогулке папе ни слова. Это будет наша тайна, как на войне, ты понял меня?

– Хорошо. А ты возьмёшь меня в гости к тому дедушке?

– Посмотрим.

Посмотрим значило «никогда». Пока мама переодевалась, он вытащил из её сумочки бумажку с адресом, быстро переписал и вложил в книгу про графа Монте–Кристо. Так, на всякий случай.

В следующее воскресенье мама ушла в гости к старой школьной подруге, как она сказала. Но вернулась она не усталой и скучной, а взбудораженной, в ней бегали маленькие молнии, и отсвет их блистал в её глазах. Папа уехал в командировку ещё в пятницу, и вечером они сели читать вдвоем. Вместо пухлого романа с витиеватым названием мама держала в руках какую-то рухлядь в драной обложке, часть страниц были порваны на уголках, и мама перелистывала их аккуратно, бережно, словно перекладывала старые стеклянные игрушки из кокона газет на Новый год.

Мама пропадала всё чаще, уже по два-три раза в неделю, и становилась всё чуднее и чуднее. Она сияла, он отчетливо видел это и догадывался, что мама ходит к тому старику с Лобного. Однажды она так и ответила папе «Иду к профессору Симбирцеву, у него домашний клуб любителей истории. Если хочешь, можем вместе сходить». Папа сходил один раз, историю он любил, но не настолько, чтоб тратить на неё выходные, а мама продолжила посещать лекции каждое воскресенье.

Всякий раз, когда за ней захлопывалась дверь, он вздрагивал и выходил в коридор. Эхо удаляющихся шагов гремело в унисон с его сердцем.

Их тихий, уютный домашний мир захватило запустенье. Холодильник быстро пустел, обрастала морозной корочкой морозилка с прошлогодними заготовками, серыми и твёрдыми, как придорожные камни. Мама не готовила, сидела в родительской комнате за своими книжками, погружаясь в них с головой, не выходила, когда он возвращался с учёбы, ничего не спрашивала про школу, про уроки. Она куда-то пропадала, даже когда сидела совсем рядом, просто протяни руку и коснись. Но он не смел дотронуться до неё. Ему казалось, любое неосторожное касание спугнет маму, и она птицей улетит далеко-далеко, как в старой эскимосской сказке, прочитанной им давным-давно. Давя тревогу и страх, он усердно закапывался в книги и уроки, молча глотал скудный обед, сам гладил и стирал школьную форму. Делал всё, чтобы не мешать маме.

А она даже не заметила этого. Она вся сосредоточилась в себе и своих странных книгах. Долго этот худой мир не мог продержаться. Отец устал от пустых круп и толстого слоя пыли на полках, и тогда начались скандалы. Он был учёным, одним из лучших в молодой космической отрасли, всё его время и силы принадлежали науке. Кто-то должен был беречь его земной быт, пока он жил в далёких небесах. Отец не повышал голоса, не терял самообладания, даже не вставал из-за стола, только снимал очки и медленно, монотонно заводил свою отповедь. Его тяжелые слова асфальтом ложились на маму, которая пускай держалась дерзко и горделиво, но по её лихорадочно блестящему лицу то и дело проносилась резкая судорога страха. Она скрещивала руки на груди, вздергивала подбородок и, сама того не замечая, отступала назад шаг за шагом, пока не упиралась спиной в шкаф или холодильник.

Он понимал, что нельзя подсматривать и подслушивать взрослые разговоры, и потому изо всех сил сливался с темнотой коридора. В прятках ему не было равных.

– Аида, скажи честно, что с тобой происходит? У тебя появился другой? – однажды спросил отец. Впервые его спокойный, метрономно размеренный голос дал трещину. В него просочилась тревога, жалкая, похожая на скулёж уличной собаки. Как же беззаветно он любил маму. Вот только ни черта её не понимал.

– Отчасти, – резко выпалила она. – Но он не любовник. Он куда важнее.

– Не говори загадками, очень тебя прошу, я устал с работы.

На стол с тихим стуком легли отцовские очки.

– Кто же это? Тот старик–профессор? И что ему от тебя нужно? Ты вроде по образованию учительница литературы, а не истории.

– Это не живой человек.

– Опять загадки. Аида, хватит. Что требует всех твоих сил и внимания? Ради чего ты забросила наш дом, нашего сына? Ты видела, как Сёма осунулся? Он человеческую еду только в гостях ест, потому что у нас одна гречка да макароны. Знаешь, сколько раз родители его друзей звонили мне на работу и спрашивали, не болеет ли он чем? Звонили мне, потому что ты никогда не берешь трубку. У Сёмы сейчас самый разгар роста, а я уже третью дополнительную дырку пробил на его ремне, чтобы брюки не спадали. Когда их в последний раз нормально стирали, я и спрашивать не буду. Аида, я не могу взять на себя эти заботы, я работаю допоздна, у меня сил на это нет! А ты сидишь дома, занимаешься неизвестно чем, но только не бытом и нашим ребёнком! Так объясни же мне наконец, что вдруг стало для тебя таким важным?

Мама долго молчала, прежде чем гудящую кухонную тишину разбавил усталый вздох, а за ним прозвучал тихий, по-детски звенящий голос:

– Я никогда тебе не говорила, но я выросла в верующей семье. Очень верующей, мой дед даже пострадал за это. Его убили, жестоко, вместе с целой толпой народа. Мои родители тогда в город уже перебрались, их это спасло, но они продолжали верить, и нас всех в этом растили, только вот я отошла от этого, как только переехала в Москву и стала жить сама по себе. Мне казалось, всё, с верой покончено, я атеистка, я не верю ни во что кроме науки и социалистических идеалов. Но недавно, в мае, я… я проснулась и ощутила, что мне надо вернуться. Вернуться к вере, которую я, будучи ребёнком и подростком, вообще не понимала, просто воспринимала как данность или стариковские глупости. А теперь я чувствую её, я чувствую зачем я здесь, что я должна делать! И, боюсь, это никак не связано с домашней жизнью обычной советской гражданки.

Теперь настала пора отцу молчать.

– Значит, ты хочешь бросить всё и удариться в кликушество с платочками, свечками и крестиками? Может, ты ещё в монастырь хочешь уйти?

– Не равняй меня с этой православной сворой! Это они растерзали моего деда и многих других только за то, что мы веруем в истинного Господаря земли русской!

– Ясно, это ещё и секта. Аида, дорогая, ты взрослая женщина, умная, образованная, ты же понимаешь, что нет никаких богов и господарей? Как можно служить им? Отдавать свою жизнь, свои силы и таланты тому, чего нет? Замшелым фантазиям суеверных стариков. Давай обратимся к специалисту, хорошо? Твоему наваждению должно быть простое разумное объяснение, какие-то гормоны дали сбой, вот тебя и несёт невесть куда. Или ты заскучала в четырёх стенах. Хочешь, найдём тебе работу? Подруг заведешь, занятие по душе. Или на море поедем? Я возьму путёвку, в Крым или куда-нибудь в Абхазию. Только, пожалуйста, не совершай необдуманных поступков.

– Я знала, что ты ничего не поймешь, Мефистофель. Оставим этот разговор. Я очень устала.

На следующий день он задержался в гостях до позднего вечера. Дедушка друга вызвался его проводить, тьма стояла кромешная. Дверь открыл папа, мрачный, измученный, пахнущий табаком, всклоченный будто только с постели. Отблагодарился, впустил его и, как только закрыл все замки, посмотрел на него с горечью, от которой в животе стало больно, как от удара ногой, и сказал:

– Мы теперь сами по себе будем, Сём. Мама с нами больше не живёт.

Эхо его слов зазвенело в коридоре. Он слышал его и не понимал, смысл кружил над головой мрачным стервятником, готовясь спикировать и растерзать насмерть в любой момент.

Мама больше с ними не живёт.

– А где она теперь будет жить? – тихо спросил он и закусил губу. В глазах плескались слёзы. Он ещё полностью не осознавал случившегося, но чувствовал ясно и отчетливо невозвратность всего происходящего. Это конец их семьи. Конец его детства.

Отец отвел усталые глаза.

– Она ещё не сказала. Ты голодный? Там макароны остались, и творог. Может быть, что-то ещё найдём, хотя бы варенье…

В первый и последний раз в жизни он видел отца плачущим. Бедный, он так до самой смерти и не узнал, куда делась его непутёвая жена.

Вечером и следующим утром мамины вещи по-старому лежали на своих местах, а когда он вернулся из школы, квартира осиротела. Пустота и тишина заполнили каж