Путеводитель старого лешего

Предисловие

Лес стих.

У старого раскидистого дуба, на небольшом трухлявом пне, восседал здоровенный, поросший мхом, с поганкой на левом плече леший глубоко преклонного возраста. Он вытаскивал из дупла свёртки бересты, записки на листьях и даже какое-то подобие свитков.

— Да где же оно, где же, да тьфу ты, шельма! — пробурчал Еремей.

Да, его звали Еремей. Ну, или просто Леший. Кто его так назвал, никто не знал, да и он сам, кажется, не знал. Пнув зайца, присевшего у корней дуба, он добавил:

— Вот засранец мелкий, весь лес уже обоссал, а ему всё мало!

Уже совсем взбеленившись, он залез по пояс в дупло и только тогда, с победным кличем, вытащил здоровенный талмуд и повертел им у себя перед носом.

— Нашёл, нашёл! А я тебя нашёл! Выкуси, ехидна! Я старый, но не тупой! Вот оно! Я уже поди лет тридцать всё записываю, хотя может больше, тьфу, не помню.

Еремей поспорил с ехидной, что лет дцать тому назад он раскрыл одно интереснейшее дело. Та, зараза колючая, не верила: мол, склероз у тебя, дед, всё ты выдумал, сиди уж на пне, не позорься. А он точно помнил, что записывал. Правда, в чём именно то дело заключалось, вспомнить так и не мог. Но записи-то есть!

Сел он перечитывать свои записки, сидит, ворчит. Раньше весело ему было: то в глушь кого-нибудь заведёт, то в болото затащит, а то и выведет того, кто понравится, ещё и ягод с грибами насыпет. А сейчас совсем тухло стало. Тихо. Никто не ходит, в телефонах все сидят, да клещей боятся — говорят, энцефалитные. А что уж это значит, ему так никто и не объяснил.

— Ага! Вот и оно! — радостно произнёс он.

И, не дочитав, а лучше бы, конечно, дочитал — знал бы он, чем это его дело закончилось, так быстро бы не побежал, — ну как побежал... дошёл, как мог. Спор был в самом разгаре.

Дело первое « Кто украл Эхо»

Лес просыпался нехотя, словно старый пьяница после затяжной гулянки. Солнце ещё только пробивалось сквозь мохнатые лапы елей, и свет его был жидким, разбавленным, будто процеженным через мутную воду.

В дупле старого дуба было темно и душно. Пахло прелой листвой, сушёными мухоморами и чем-то ещё — тем самым запахом, который бывает только у очень пожилых, одиноких существ, давно махнувших рукой на быт, в общем в дупле воняло плесенью и жутчайшим перегаром.

Еремей лежал на куче мха, служившей ему постелью, и пытался понять, жив он или уже не совсем. Голова гудела так, будто в ней поселилось семейство дятлов и теперь планомерно выдалбливало себе новые хоромы. Во рту стоял вкус болотной тины. А где-то в районе поясницы поселилась такая боль, что Еремей всерьёз заподозрил — не спал ли он всю ночь на еже.

Он приоткрыл один глаз.

Луч солнца ударил в зрачок, как заточенная ветка. Еремей застонал и перевернулся на бок. Борода из серого мха, спутанная и неухоженная, зацепилась за сучок. В ней кто-то копошился.

— А ну кыш, — прохрипел Еремей, не открывая глаз. — Мои орехи, сам себе ищи.

Бельчонок, рывшийся в бороде в поисках прошлогоднего жёлудя, обиженно цокнул и выпрыгнул вон.

Еремей сел. Движение отозвалось в висках таким грохотом, что он на секунду испугался — не обрушился ли дуб. Нет, дуб стоял. Это просто вчерашняя брага напоминала о себе.

— Ой, дурак... — пробормотал Еремей сам себе.

Эхо молчало. Но этого он тогда ещё не заметил.

Он нашарил лапти — старые, плетённые ещё при царе Горохе (и Еремей точно помнил этого царя, тот был зануда и вечно путал грибы), — натянул их на мохнатые ноги и выполз наружу.

Лес встретил его тишиной.

Не утренней тишиной, когда всё ещё спит. Не спокойной тишиной, какая бывает перед грозой. А именно что неправильной тишиной, от которой у Еремея, прожившего в этой чаще не одну сотню лет, сразу зашевелились волосы на загривке. Даже те, что в бороде.

Он прислушался.

Ничего.

— Эге-гей! — гаркнул он в пространство.

Ничего.

Обычно эхо подхватывало его голос и тащило его по всему лесу: «Эге-гей-гей-гей...» Оно любило поиграть. Иногда, раздухарившись, оно повторяло «гей» раз двадцать, пока Еремей не запускал в него шишкой.

Сейчас было тихо.

— Странно, — сказал Еремей. И ещё раз, громче: — Странно, говорю!

Тишина стояла такая, что даже «странно» прозвучало как-то жалко и одиноко.

Он пожал плечами. Мало ли. Может, эхо улетело куда-то по своим эховым делам. В конце концов, у него тоже должна быть личная жизнь.

Еремей доковылял до ручья, умылся ледяной водой (голова завыла, но стало чуть легче), попил и побрёл обратно к дубу. У порога его ждал Лось.

Лось стоял молча. Он вообще был существом неразговорчивым — не потому что глупым, а потому что каждое слово у него рождалось долго, как жёлудь из земли. Сначала мысль должна была прорасти, потом окрепнуть, потом вытянуться в предложение, а уж потом Лось открывал рот. К тому моменту тема разговора обычно уже теряла актуальность.

В зубах Лось держал пучок мухоморов.

— М-м-м, — сказал Лось.

Это означало: «Я принёс тебе мухоморов. Ты вчера был плох. Я подумал, тебе пригодится».

Еремей, знавший язык Лося в совершенстве, кивнул.

— Спасибо, сохатый. Положи, там,- Леший ткнул пальцем в сторону дуба.

Лось положил мухоморы и задумался. Еремей ждал. Прошло минуты две.

— Т-ш-ш-ш, — сказал Лось наконец.

Это означало: «Тишина сегодня какая-то странная. Ты не находишь?»

— И ты заметил, значит мне не мерещится? — поднял бровь Еремей.

Лось кивнул. Подумал ещё.

— Э-э-э, — добавил он.

«Эхо пропало. Это тревожно».

— Я разберусь, — пообещал Еремей. — Иди пока.

Лось постоял ещё немного (мысль о том, что надо уходить, как раз пробивалась сквозь толщу его сознания), а потом неторопливо скрылся в подлеске.

Еремей пожевал мухомор. В голове чуток прояснилось. Он сел на свой трухлявый пень, достал талмуд и начал писать, чтобы отвлечься от похмельной рези в висках.

---

Заметка на полях, сделанная корявым почерком:

«Лось — хороший. Всегда приносит что надо. Жаль, говорит медленно, да невнятно. Пока он скажет "дождь будет", три раза ливанёт, да зима наступит. Но друг он надёжный. Не то что некоторые чешуйчатые».

---

Именно в этот момент, когда Еремей уже почти задремал над своими записями, в его дупло ворвалась Русалка.

Ворвалась — не то слово. Она вплыла. Или втекла. Или влетела так, как может влететь только Русалка: с шумом, плеском, запахом речной воды, мокрых волос и тины, на больную голову только этого и не хватало, с порогом слёз, которые ещё не пролились, но уже были готовы.

Она была красива. Этого не отнять даже самому предвзятому критику. Длинные волосы цвета мокрой соломы спускались ниже пояса — ниже колен — ниже щиколоток — и волочились по земле, собирая хвою и прошлогодние листья. Кожа у неё была синевато-белая, как у всех утопленниц, которым повезло с комплекцией. Глаза — большие, светло-зелёные, с тем самым глуповатым выражением, которое бывает у очень красивых женщин, никогда не обременявших себя размышлениями о насущном . Рот был приоткрыт, и в нём блестели мелкие, острые зубки. На голове, кое-как вплетённые в волосы, болтались кувшинки — уже помятые, потерявшие пару лепестков и общий приличный вид.

— Ереме-е-е-е-е-е-й!!! — её голос, высокий и визгливый, ввинтился в голову похлеще вчерашней браги.

Еремей скривился от русалочьих воплей.

— Ну чего тебе, мочалка?.. Ой, прости. Чего тебе, красавица?

Он вовремя осёкся. «Мочалка» — это было прозвище ехидны, и Русалка о нём не знала. Но всё равно — называть Русалку мочалкой было себе дороже. У неё был скверный характер. Очень скверный. Такой скверный, что даже Водяной, её ближайший родственник и покровитель, при виде её в гневе уходил на дно и не всплывал часами, только побулькивал, бухал наверное, от такого-то соседства.

— Украли!!! — взвыла Русалка, и слёзы наконец брызнули из её прекрасных глупых глаз.

— Да что украли? У кого? Где? Тебя , нет, кому ты нужна? Говори помедленнее и поти-и-ише.

— Эхо! Эхо украли!!!

Она зарыдала с таким вкусом и самоотдачей, что Еремей поневоле залюбовался. Русалка рыдала так, как умеют рыдать только очень красивые и очень глупые женщины: с надрывом, с причитаниями, с заламыванием рук и совершенно без всякой цели.

— Та-а-ак, — протянул Еремей. — Давай по порядку. Сядь. Нет, не на мухоморы. Вот сюда. И рассказывай.

Русалка села, но не успокоилась. Слова из неё вырывались вместе со всхлипами, как пузыри из болота.

— Я сижу-у-у... сижу на ка-а-амне... кувшинки вплела-а-а... час плела-а-а, целый час... а оно молчи-и-ит...

— Кто молчит?

— Эхо!!! — она взглянула на Еремея с такой обидой, будто это он лично украл эхо и теперь ещё имеет наглость не сознаваться. — Я ему говорю: «Я красивая?» — а оно молчит! Понимаешь?! Мол-чит!!!

Еремей вздохнул. Он чувствовал, что разговор будет долгим, нудным и очень не простым.

— И что, прямо молчит?

— Прямо! Прямо молчит! — Русалка взмахнула руками, и несколько кувшинок окончательно выпали из причёски. — Я его и так, и эдак! Я ему: «Я красивая?» — молчит. «Я красивая-красивая?» — молчит. «Я самая красивая в этом болоте?» — А оно, гадость эдакая, молчит!!! Не восхищается!

— Ну, во-первых, не в болоте, а в реке, — поправил Еремей. — Болото — это к Водяному. А во-вторых...

— Какая разница!!! — взвизгнула она. — Никто не приходит!!! Раньше, бывало, скажешь — эхо разнесёт, все слышат, приходят, смотрят... А теперь — никого!!! Я, между прочим, красивая!!! Я целый час кувшинки вплетала!!!

— Красивая ты, красивая, — устало согласился Еремей. — Но эхо, допустим, пропало. А почему сразу — украли?

Русалка на секунду замерла, перестав рыдать. Её лицо, залитое слезами, приняло задумчивое выражение. Выглядело это так, словно в её голове впервые за долгое время зашевелилась мысль — одинокая, потерянная, как грибник в незнакомом лесу.

— Ну... — сказала она, — не могло же оно само пропасть! Оно всегда было! Я ещё ма-а-аленькой была, меня мама на руках носила, а оно уже было! Я ему кричала: «Я красивая!» — и оно отвечало: «Красивая-красивая...» — она снова всхлипнула. — А теперь... Теперь меня никто не слышит... Я как немая... Как рыба...

— Ты и есть рыба, — заметил Еремей.

— Я НЕ РЫБА!!! — Русалка вскочила, и её волосы взметнулись, как змеи. — Я русалка!!! Я девица!!! Я, может, замуж хочу!!! А кто на мне женится, если меня никто не слышит?!

Еремей потёр виски. Голова снова начинала раскалываться.

— Ладно, — сказал он. — Предположим, украли. Кто? Кому эхо могло понадобиться?

Русалка задумалась снова. Это было мучительно наблюдать. На её лице сменялись выражения, как погода в марте: подозрение, неуверенность, снова подозрение, снова слёзы.

— Я не знаю — прошептала она. — Ну ты и узнай! Ты же леший! Ты хранитель леса или где! Сделай что-нибудь!!! Дятел в депрессии, Сова на грани увольнения, Водяной говорит, что его болото теперь как могила, даже квакать никто не хочет!

— Хорошо, — сдался Еремей. — Узнаю. Расследую. Найду. А ты иди пока... поплавай. И кувшинки эти убери — они у тебя уже набекрень.

Русалка машинально поправила волосы, всхлипнула последний раз и направилась к выходу. У порога она обернулась:

— А ты и правда узнаешь?

— Правда.

— И вернёшь?

— Верну.

— И тогда все увидят, какая я красивая?

— Увидят. Утонут от счастья. Иди уже.

Русалка уплыла, оставив за собой мокрый след и стойкий запах речной тины пополам с духами из кувшинок. Еремей ещё некоторое время сидел неподвижно, а потом взял талмуд и сделал новую запись.

---

Заметка на полях:

«Русалка — создание прекрасное, но головного мозга у неё, по моим прикидкам, граммов шесть, не больше. И все шесть заняты её внешностью. Хотя, положа руку на сердце, эхо пропало — это и правда беда. Кому оно ещё нужно так же сильно, как ей, я не знаю. Разве что Дятлу. Но Дятел вообще глухой от своей работы».

Болото встретило Еремея запахом тины, застоявшейся воды и какой-то древней, замшелой печали. Кочки хлюпали под лаптями, ноги то и дело проваливались в рыжую жижу, а рогоз, разросшийся до неприличия, хлестал по лицу. Над водой поднимался туман — густой, белёсый, пахнущий болотом, что вполне логично, и чьими-то несбывшимися мечтами.

— Эй, Водяной! — крикнул Еремей, останавливаясь на относительно твёрдой кочке. — Вылезай! Дело есть!

Вода в середине болота дрогнула. Пошли пузыри — один, другой, третий. Потом на поверхность поднялась пара мутных с перепою глаз, а за ними и весь Водяной.

Он был, прямо скажем, не в лучшей форме. Одутловатое лицо зеленоватого оттенка напоминало перезрелую тыкву, которую забыли на грядке и по которой пару-тройку раз прошлись граблями. Под глазами залегли такие мешки, что в них можно было хранить картошку на зиму. Редкие волосы, похожие на водоросли (собственно, водорослями они и были), свисали с головы мокрыми прядями. Пахло от него брагой, и этот запах был таким мощным, что Еремей невольно поморщился — хотя сам вчера был не лучше.

— А, это ты, — голос у Водяного был низкий, булькающий, с лёгкой хрипотцой. — Чего пришёл? Добавки нет, извини. Всё вчера прикончили.

— Я не за добавкой. Я по делу.

— По делу? — Водяной высунулся из воды по пояс, и стало видно, что одет он в какую-то рваную рубаху, которая когда-то, вероятно, была белой, а теперь напоминала цвет болотной жижи. — С каких это пор ты по делам ходишь? Ты же у нас на пенсии. Заслуженный леший в отставке. Хранитель, блин, чащи. Чего хранишь-то? Пень трухлявый?

— Остряк, — буркнул Еремей. — Прям как при браге был, так и без браги такой же.

— Я без браги не бываю, — философски заметил Водяной. — Так в чём дело-то? Давай быстрее, у меня там рыбы некормленые. И сам я, честно говоря, ещё не отошёл. Ты кстати как?

— Так же, — честно признался Еремей. — Слушай, у нас эхо пропало.

Водяной моргнул. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно улыбнулся — так, как умеют улыбаться только очень пьяные и очень мудрые существа.

— Эхо? Пропало? — он хмыкнул. — Ну и чёрт с ним. Мне-то что? Я и так всё слышу. У меня болото — само как эхо. Квакнешь — и три дня по кочкам разносится. А мне это надо? Мне тишина нужна. Тишина и покой. И ещё брага.

— Русалка в истерике, — сказал Еремей. — Говорит, украли.

— Русалка всегда в истерике, — парировал Водяной. — Если у неё нет повода для истерики, она его придумает. Это её, так сказать, образ жизни. Её естественное состояние. Её, если угодно, экологическая ниша.

Он снова хмыкнул, довольный своей шуткой.

— Ты мне зубы не заговаривай, — нахмурился Еремей. — Ты вчера ничего странного не заметил?

— Вчера? — Водяной задумался. — Вчера я заметил, что ты храпишь во сне. И что лягушки разбежались, когда ты упал с кочки. И что брага кончилась. Это странно?

— Это обычно. А ещё?

— Ещё? — Водяной поскрёб подбородок, с которого свисала какая-то тина. — Ещё ты кричал.

— Что кричал?

— Что-то вроде «заткнитесь все». Или «заткнитесь, твари». Или «да заткнётесь вы когда-нибудь». Я уже не помню точно. Ты был очень убедителен. Даже лягушки заткнулись.

У Еремея внутри что-то неприятно шевельнулось. Какое-то смутное воспоминание. Обрывок. Тень. Он попытался ухватить его, но оно ускользнуло, как малёк сквозь пальцы.

— А потом? — спросил он осторожно.

— А потом ты ушёл. Сказал: «Я щас». Или «Я сейчас всё сделаю». Что-то такое. Я не прислушивался, если честно. Я в этот момент беседовал с кувшинкой. Она оказалась на редкость скучной собеседницей.

— Ты с кувшинкой беседовал?

— А что? — Водяной поднял бровь. — Тебе можно с грибами разговаривать, а мне с кувшинкой нельзя? У нас, между прочим, равноправие. Флора, фауна — все имеют право на самовыражение.

Еремей вздохнул. Разговор принимал типичный для Водяного оборот: уходил в философские дебри, из которых потом не выбраться без дополнительной порции браги.

— Ладно, — сказал он. — Если что-то вспомнишь — дай знать.

— А как я дам знать? — удивился Водяной. — Эхо же пропало.

И он захохотал — булькающим, утробным смехом, от которого по болоту пошли волны. Еремей плюнул и побрёл обратно к твёрдой земле. За спиной ещё долго разносилось бульканье — не поймёшь, то ли Водяной смеётся, то ли болото живёт своей жизнью.

---

Заметка на полях:

«Водяной — философ. Это плохо. Философы ничего не помнят, всё ставят под сомнение и вечно пьют. Допросить его невозможно — он из любого вопроса сделает риторический. Но кое-что он всё же сказал: я кричал "заткнитесь". Зачем я кричал "заткнитесь"? Кому? И главное — куда я потом пошёл?»

---

Следующим пунктом расследования значился Дятел. Он обитал на Старой Сосне, что на краю Сухого Оврага, и был существом крайне занятым. Вся его жизнь состояла из стука. Стучать он мог с утра до вечера, с вечера до утра, и если бы существовала профессия «главный стукач леса» — Дятел занял бы её без конкурса.

Еремей нашёл его на обычном месте: Дятел висел на стволе, вцепившись когтями в кору, и методично долбил в одно и то же место. Стук разносился по всему оврагу — точнее, разносился бы, если бы эхо работало. А так звук выходил какой-то плоский, глухой, будто стучали в подушку.

— Эй, пёстрый! — окликнул его Еремей. — Разговор есть!

Дятел не остановился. Он вообще редко останавливался — боялся, что за время простоя в дереве заведётся что-то не то.

— Дятел! — гаркнул Еремей громче. — Оглох, что ли?

Дятел на секунду замер, повернул голову и уставился на Еремея круглым глазом. Глаз был красный, безумный, какой бывает только у тех, кто слишком много работает и слишком мало спит.

— Чего? — переспросил Дятел.

— Эхо пропало! Ты ничего не слышал?

— Чего-чего?

— ЭХО! ПРО-ПА-ЛО!!!

— А-а-а... — Дятел перестал долбить и задумался. — А что это?

— Что «что это»?

— Эхо. Это что?

Еремей вздохнул. Разговор с Дятлом всегда шёл по одному и тому же сценарию: сначала он не слышит, потом переспрашивает, потом задаёт вопрос, не имеющий отношения к делу, а потом снова начинает долбить.

— Эхо — это когда ты говоришь, а оно повторяет, — объяснил Еремей. — Ты кричишь: «Тук-тук-тук», а оно: «Тук-тук-тук». Помнишь?

— Не-а, — честно сказал Дятел. — Я не кричу «тук-тук-тук». Я просто стучу. А эхо... — он наморщил лоб, — может, оно и отвечало иногда. Только я не слушал. У меня работа.

— А вчера? Вчера ты ничего странного не заметил?

Дятел подумал.

— Вчера жёлудь упал.

— И что?

— Громко упал. Очень громко. Прямо бах. Я аж подпрыгнул. А так — ничего. Тихо было.

— Тихо, — повторил Еремей задумчиво. — Слишком тихо, да?

— Ну, — Дятел пожал крыльями, — я же говорю, жёлудь громко упал. Если бы не жёлудь — было бы совсем тихо. Как в дупле.

— Когда как в дупле?

— Ну, — Дятел понизил голос, — когда ты спишь, а никто не шумит. Вообще никто. Даже ветер. Даже листья. Как будто... — он оглянулся по сторонам, — как будто кто-то выключил всё.

Еремей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— И давно так?

— С утра. Или с ночи. Я не помню. Я стучал.

— А кроме желудя? Может, кто-то проходил?

Дятел наморщил лоб. Видно было, что он честно пытается вспомнить, и это доставляет ему почти физическую боль.

— Ты проходил, — сказал он наконец.

— Я?!

— Ну да. Ты. Утром. Или ночью. Темно было. Ты шёл и ругался.

— Куда шёл? — сердце у Еремея забилось быстрее.

— Туда, — Дятел махнул крылом в сторону Дальней Лощины.

— И что я говорил?

— Ругался, — повторил Дятел. — Говорил: «Я вам покажу, как шуметь». Или «Сейчас я вас заткну». Что-то такое. А потом ты ушёл. И стало тихо.

Еремей медленно опустился на ближайший пень. Ноги вдруг стали ватными.

— Спасибо, Дятел, — сказал он тихо. — Ты мне очень помог.

— Правда? — обрадовался Дятел. — А я уж думал, я глупый.

— Ты не глупый. Ты просто очень целеустремлённый.

— Ой, спасибо! — Дятел просиял и тут же снова начал долбить.

Еремей сидел и смотрел в сторону Дальней Лощины. Что-то подсказывало ему, что идти туда не хочется. Очень не хочется. Потому что, кажется, он уже знал — точнее, начинал смутно догадываться, — чем закончится это расследование.

---

Заметка на полях:

«Дятел — ценный свидетель. Ни черта не помнит, кроме того, что стучал, но даже из его показаний складывается неприятная картина. Я шёл куда-то. Я ругался. Я хотел, чтобы все заткнулись. И после этого эхо пропало. Совпадение? Очень на это надеюсь».

---

Солнце поднялось уже высоко, и лес нагрелся. Пахло хвоей, смолой и земляникой — где-то рядом, за оврагом, была целая поляна. В другое время Еремей непременно завернул бы туда, набрал полную горсть и сидел бы, жевал, щурясь от солнца. Но сейчас ему было не до земляники.

Оставался последний свидетель. Ветер.

Ветер допросить было сложнее всего — не потому что он был скрытным или хитрым, а потому что у него не было ни рта, ни ушей, ни вообще какой-либо постоянной формы. Он был везде и нигде, и разговаривать с ним можно было только на его условиях.

Еремей выбрался на открытую поляну — ту самую, где рос старый, корявый вяз, одиноко торчащий посреди разнотравья. Ветру нравилось здесь, он часто кружил вокруг вяза, шелестел листвой и вообще вёл себя как полноправный хозяин.

— Ветер! — позвал Еремей. — Поговорить надо.

Сначала ничего не происходило. Потом трава у ног чуть колыхнулась. Потом листья на вязе зашевелились, хотя Еремей не чувствовал ни дуновения.

— Ну? — прошелестело в кроне. Голос у Ветра был такой, как и положено: лёгкий, переменчивый, с присвистом. — Чего тебе, старый?

— Эхо пропало. Ты что-нибудь знаешь?

Ветер засмеялся — если это можно было назвать смехом. Скорее, порыв, который взметнул пыль и закружил её маленьким вихрем.

— Знаю, — прошелестел он.

— Что? — Еремей подался вперёд. — Что ты знаешь?

— Много чего знаю. Я везде летаю. Всё слышу. Всё вижу.

— Ветер, не тяни резину. У меня расследование. Эхо украли?

Ветер задумался. Задумавшийся Ветер — это странное зрелище: он перестаёт дуть, и мир вокруг замирает, как перед грозой.

— Не украли, — сказал он наконец. — Спрятали.

— Кто?!

Снова молчание. Трава легла. Листья замерли.

— Ты, — сказал Ветер.

И всё стихло.

— Что?! — Еремей чуть не поперхнулся. — В смысле — я?!

— Ты. Вчера. Утром. Ты пришёл в Дальнюю Лощину, накрыл эхо мхом, придавил бревном и засыпал листьями. Сказал: «Пусть теперь помолчит». И ушёл.

Еремей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Не может быть, — прошептал он.

— Может, — прошелестел Ветер. — Я там был. Я всё видел. Ты ещё споткнулся о корень и сказал: «Чтоб тебя». Вот дословно: «Чтоб тебя».

Еремей вспомнил. Вернее, не вспомнил — почувствовал где-то в затылке, как воспоминание пробивается сквозь похмельный туман. Обрывок картинки: он идёт через лес, голова раскалывается, и каждое «ку-ку» кукушки отдаётся в висках набатом. Каждое «чик-чирик» воробья — как гвоздь под кору. Каждый шорох листвы — как насмешка.

И он пришёл к эху.

И заткнул его.

— Ой, — сказал Еремей.

— Вот тебе и «ой», — прошелестел Ветер и улетел по своим делам.

Еремей остался стоять посреди поляны, глядя на старый вяз и чувствуя себя полным, абсолютным, стопроцентным дураком. Поганка на плече поникла — кажется, даже ей было стыдно.

---

Заметка на полях:

«Идиот. Старый, выживший из ума идиот. Сам украл эхо, сам же взялся расследовать. Русалке в глаза теперь как смотреть? Она, конечно, глупа, но не настолько. Хотя... Может, если ей не говорить? Сказать, что это был злой дух? Или кроты? Кроты — они такие, могли и эхо украсть. Нет. Врать Русалке — себе дороже. У неё чутьё на враньё, как у щуки на малька. Придётся сознаваться. И возвращать. Ох ты ж...»

---

Еремей вздохнул, поправил поганку на плече и медленно, очень медленно побрёл в сторону Дальней Лощины. Ноги не слушались. Идти не хотелось. Но деваться было некуда.

Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в кронах пересвистывались птицы, под ногами шмыгали мыши, из-под корней выглядывали любопытные жуки. Лес дышал. Лес двигался. Лес был огромным, единым существом, и прямо сейчас это существо, кажется, тихо посмеивалось над старым лешим.

Дальняя Лощина была местом, куда нормальные обитатели леса без надобности не совались. Не потому что там водилось что-то опасное — нет, опасного там как раз ничего не было. Опасное в лесу вообще редкость, если не считать грибников с бензопилой и городских туристов с мангалом. А Лощину избегали по другой причине: там жило Эхо.