Тени прошлого

Пролог. Зелёный свет

Ночь. 3:30.

Глубокий мрак предрассветного часа был внезапно разорван жгучим, необъяснимым ощущением – Андрей проснулся от того, что кто-то не просто пристально наблюдал за ним, а буквально *смотрел*, проникая сквозь покровы сна и реальности. Это было не мимолётное предчувствие, не игра расшалившегося воображения, а нечто гораздо более осязаемое, почти жестокое. По его позвоночнику, начиная от самого копчика и медленно, мучительно ползя вверх до затылка, проходило неощутимое, но невыносимо холодное давление, словно некий ледяной палец очерчивал каждый позвонок, оставляя за собой след жгучего страха. Андрей резко, без промедления распахнул глаза, его взгляд упёрся в привычный, истерзанный временем потолок. Всё было на месте: та же самая трещина, что годами кривилась над его кроватью, теперь казалась изогнутой в какой-то злорадной, насмешливой улыбке, совсем как таинственная ухмылка Чеширского кота из старой сказки. И, конечно, рядом был Элиас, но именно его присутствие, обычно такое активное, сейчас парадоксальным образом выражалось в абсолютной тишине. Он молчал.

Но эта тишина была чудовищно иной. Это не была успокаивающая, привычная ночная безмятежность, когда мир замирает в ожидании рассвета. Это была густая, давящая, почти физически ощутимая ватная тишина, которая наступает перед самой сокрушительной грозой или, что ещё хуже, сразу после мощного взрыва, когда в ушах закладывает и мир становится отстранённым, приглушённым. Воздух в комнате, казалось, стал плотнее, насытившись невысказанным напряжением. Сердце Андрея начало отбивать тревожный, неравномерный ритм, отражая внутреннее смятение.

— Дед? — позвал Андрей, голос его звучал скорее как отчаянная проверка реальности, нежели как искренняя надежда на незамедлительный ответ. — Ты там?

Тишина в ответ не просто сохранилась, она сгустилась, превратившись в нечто осязаемое, почти твёрдое. Андрей инстинктивно сел на кровати, его тело напряглось, а внутри, под самой грудной клеткой, он явственно ощутил, как неумолимо разрастается липкая, холодная пустота, вытесняя всё остальное. Непроизвольно он похлопал себя по груди, словно желая убедиться, что ничего важного, что должно быть внутри, не исчезло без следа. Это было сродни тому, как человек лихорадочно ищет ключи в карманах, и они, по закону подлости, всегда находятся в самом последнем, наименее очевидном месте. Только в этом случае «посмотреть» можно было исключительно внутрь себя, в глубины собственной растерянности и страха.

— Элиас! — В голосе Андрея, прежде сдержанном, теперь прорезались острые, резкие нотки неприкрытой паники. — Ты чего молчишь? Это совершенно не смешно!

— Я не молчу, — раздался наконец голос Элиаса, пробиваясь сквозь гнетущую тишину, но он был совершенно чужим, неестественно приглушённым, будто Элиас говорил не рядом, а из соседней комнаты, разделённой толстой, звуконепроницаемой стеной. Голос казался отстранённым, лишённым привычных ворчливых интонаций. — Я… слушаю.

— Что ты слушаешь? — Андрей, движимый нарастающим беспокойством, лихорадочно шарил рукой по тумбочке, пытаясь нащупать часы. Его пальцы, казалось, скользили по поверхности, не находя привычных предметов. Наконец, он схватил их, и тусклый циферблат подтвердил его худшие опасения: стрелки указывали половину четвёртого утра. Самый глухой, самый беззащитный час ночи, когда мир спит самым крепким сном, а тонкая завеса между явью и чем-то иным истончается до предела.

— Тишину. — Голос Элиаса стал чуть отчётливее, приобретя странную, почти мистическую отстранённую задумчивость, словно он созерцал нечто, недоступное обычным чувствам. — Она звенит. Ты разве не слышишь этого?

Андрей напрягся, стараясь прислушаться к каждому звуку. В комнате царила абсолютная тишина, лишь нарушаемая слабым тиканьем настенных часов, монотонно отсчитывающих мгновения, и мягким шуршанием, доносящимся от нагретых батарей. За окном продолжался лёгкий снегопад, укутывая мир в пушистое белое покрывало, и на улицах почти не было машин, что делало это обычное зимнее утро ещё более спокойным, почти идиллическим. Внешне не было ничего, что могло бы оправдать тревогу Элиаса.

— Ничего не слышу, — ответил Андрей, в его голосе проскользнула нотка разочарования и, возможно, даже лёгкого раздражения. — Только часы. И шуршание батарей. Ничего необычного.

— Вот это и плохо, — вздохнул Элиас, его голос теперь звучал с глубоким, почти меланхоличным сожалением, словно он нёс в себе знание о некой неизбежной беде. — Потому что я слышу совсем другое. Я различаю шёпот. Не один голос, а множество, целый хор, сливающийся в неразборчивое, но настойчивое звучание. Они зовут. Не по имени, нет… они зовут именно меня, ощущают моё присутствие. И сегодня это ощущение стало намного сильнее, чем было вчера. А вчера оно было сильнее, чем позавчера. Эта нарастающая интенсивность не может быть случайностью.

— Кто? — Андрей задал этот вопрос, прекрасно понимая, какой ответ последует, но в глубине души всё ещё отчаянно надеясь, что его предчувствие окажется ошибочным, что есть какое-то другое, более рациональное объяснение происходящему.

— Они, напарник. — Голос Элиаса дрогнул впервые за очень долгое время, этот сбой в его обычно невозмутимом тоне был гораздо красноречивее любых слов. В нём прозвучала непривычная нотка уязвимости, глубокой, почти интимной тревоги. — Кажется, наше тихое существование, наше хрупкое убежище, закончилось, едва успев по-настоящему начаться. Они не просто поняли, что я исчез без следа; они осознали, что я *где-то рядом*, что моё присутствие стало реальным, ощутимым. И теперь они меня ищут. Неумолимо, целенаправленно. Охота началась, Андрей. Я не знаю, когда именно будет нанесён первый удар, но он, несомненно, будет. Это лишь вопрос времени.

Андрей на мгновение погрузился в молчание, обдумывая услышанное, пытаясь совладать с нахлынувшей волной страха. Затем он коротко хмыкнул, стараясь привнести в этот тяжёлый момент хоть каплю привычной иронии, которая часто служила ему щитом против невыносимого. — Ты это специально, да? Чтобы я не смог выспаться перед нашими завтрашними «разборками»? Ведь ты же знаешь, мне нужен полноценный отдых.

— Я вообще-то о твоей безопасности беспокоюсь, — обиженно отозвался Элиас, его голос прозвучал с нотками укора, но в нём сквозила и подлинная забота, хоть и выраженная в свойственной ему манере. — А ты, вместо того чтобы серьёзно отнестись к ситуации, отпускаешь шуточки.

— Моя безопасность, дед, в первую очередь зависит от того, насколько я выспался и насколько способен ясно мыслить, — парировал Андрей, пытаясь вернуть разговор в более привычное русло, где юмор был допустим. — А ты мне тут целую «охоту» устраиваешь прямо посреди ночи, лишая меня драгоценного сна.

— Не называй меня дедом, — проворчал Элиас, в его голосе вновь появилась та знакомая, слегка раздражённая интонация, которая, как ни странно, парадоксально успокаивала Андрея, возвращая ощущение привычности. — И ложись спать. Завтрашний день сам покажет, кто из нас охотник, а кто станет дичью.

— Ты сам же сказал, — напомнил Андрей, не упуская возможности подколоть своего необычного напарника. — Что дичь — это мы.

— Сказал. Но дичь бывает очень разной, — возразил Элиас, и в его голосе прозвучала нотка упрямой, почти дикой решимости. — Иной раз дичь оказывается настолько сильной и свирепой, что способна сама порвать любого охотника, который осмелится на неё посягнуть.

Андрей позволил себе лёгкую усмешку в непроглядной темноте комнаты. Несмотря на весь ужас последних минут, слова Элиаса, его непоколебимый дух, немного успокаивали. Он уже было собрался снова лечь, пытаясь хоть как-то заснуть, но вместо этого принял более удобное сидячее положение и потянулся за стаканом воды, который стоял на тумбочке. Сделав большой глоток, Андрей поморщился: вода оказалась тёплой и неприятно отдавала железом, словно в ней растворились частички старого ржавого металла.

— Ладно, старый. Спокойной ночи, — пробормотал он, стараясь придать своему голосу как можно больше равнодушия, чтобы скрыть лёгкую дрожь.

— Спокойной ночи, напарник. И перестань наконец храпеть, — произнёс Элиас с лёгким, едва уловимым ворчанием, которое, как ни странно, звучало почти утешительно.

— Я не храплю, — автоматически ответил Андрей, уже привыкший к этим старым, постоянно повторяющимся спорам.

— Храпишь, — настаивал Элиас, и в его голосе прозвучали нотки нескрываемого превосходства. — И во сне разговариваешь. Позавчера, например, ты отчётливо сказал «бутерброды с колбасой» и при этом загадочно улыбался. Мне было очень любопытно узнать, что именно тебе снилось в тот момент, но ты так и не ответил, когда проснулся.

— Мне снились бутерброды с колбасой, — не моргнув глазом, с абсолютной невозмутимостью соврал Андрей, добавляя, чтобы поддразнить Элиаса: — А что, призракам нельзя, чтобы людям снились бутерброды?

— Можно, — согласился Элиас, в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Но учти: если ты вдруг начнёшь готовить их во сне, озвучивая весь процесс вслух, я оставляю за собой полное право комментировать твой рецепт, давать советы и, возможно, даже вносить свои коррективы.

— Спокойной ночи, Элиас, — с лёгким вздохом, полным resigned усталости, произнёс Андрей, понимая, что этот разговор может длиться бесконечно.

— Спокойной, Андрей, — ответил Элиас, и его голос, на этот раз, прозвучал уже серьёзнее, лишённый всякой шутливости, что немедленно привлекло внимание Андрея.

Именно в этот момент, за окном, прямо над карнизом, на долю секунды вспыхнул странный зелёный свет. Он был холодным, неестественным, лишённым всякой теплоты, напоминающим тусклое свечение гниющего дерева глубокой ночью. Этот свет, подобно вспышке неземного пламени, мгновенно осветил падающие снежинки, на короткое мгновение превратив их в мириады крошечных, призрачно светящихся точек, которые сверкнули и тут же погасли, растворившись в окружающей тьме. Словно некий невидимый наблюдатель подал знак, а затем вновь скрылся.

— Ты это видел? — выдохнул Андрей, его голос был едва слышен, полный шока и нарастающего ужаса.

— Видел, — мрачно ответил Элиас, подтверждая его опасения. Его голос теперь был лишён всяких намёков на шутки или ворчание, став тяжёлым и решительным. — Это было не просто наблюдение, Андрей. Это был чёткий, недвусмысленный сигнал. Они дают нам знать, что охота началась. И, что самое важное, в этот раз дичь — это мы с тобой.

— И что будем делать? — Андрей задал этот вопрос, его голос был твёрдым, несмотря на внутреннюю дрожь. В нём уже не было паники, только холодная, прагматичная оценка ситуации.

— То же, что и всегда, — голос Элиаса окреп, наполнившись знакомыми командирскими нотками, которые Андрей так хорошо помнил. В нём прозвучала решимость и готовность к действию. — Охотиться. Но теперь мы не станем ждать, пока они придут за нами. Мы пойдём по их следу первыми, опережая их шаг.

— След? У нас есть след? — Андрей задал этот вопрос, в его голосе сквозило недоверие, смешанное с отчаянной надеждой.

— Будет, — уверенно заявил Элиас. — Если они активизировались и начали свою охоту, это означает только одно: где-то происходит нечто, что их сильно тревожит, что нарушает их планы или угрожает их существованию. Нам нужно найти это «что-то», эту точку уязвимости или источник их беспокойства. А для этого — на работу, напарник. Участок, Алёхин, дела. Наша рутина, теперь обретшая совершенно иной смысл.

Андрей молча кивнул в темноту, внутренне соглашаясь с логикой Элиаса. Он вновь лёг, пытаясь найти хоть какой-то покой, но сон так и не пришёл сразу. Его мысли лихорадочно кружили вокруг увиденного зелёного света за окном, вокруг таинственного шёпота, который слышал только Элиас. Ему вдруг показалось, что и он сам начинает различать этот шёпот, хотя и не в виде слов, а как некое далёкое, низкое гудение, напоминающее звук от высоковольтной линии. Это могло быть просто разыгравшееся воображение, но с каждой минутой он всё больше склонялся к мысли, что его связь с Элиасом становится намного теснее и глубже, чем он мог себе представить. Их сущности переплетались, и Андрей, казалось, начинал воспринимать мир через призму не только собственных, но и призрачных чувств.

Он лежал в непроницаемой темноте, прислушиваясь к почти бесшумному падению снега за окном, к тиканью часов, отмеряющих неспокойные мгновения. Его глаза, широко распахнутые, отказывались закрываться, словно боялись упустить что-то важное в этом новом, угрожающем мире. Тревога, острая и едкая, грызла его изнутри, заставляя сердце биться чаще, чем того требовал покой ночи, отзываясь тупой болью в груди.

«Не спишь?» — тихо, почти шёпотом, обратился к нему Элиас, его голос теперь звучал мягко, с нотками участия.

«Не могу, — ответил Андрей мысленно, ощущая, как его голова полна смятения, как мысли спутались в хаотичный клубок. — В голове полная каша, дед. Кто они на самом деле? И почему именно сейчас, когда мы вроде бы только начали привыкать к относительной стабильности?»

«Потому что я перестал прятаться, Андрей. Это ключевой момент, — голос Элиаса стал серьёзным, поясняющим. — Когда я был лишь неосязаемой тенью, бесплотным воспоминанием, они меня не замечали, не ощущали. Но теперь… теперь я снова стал настоящим. Хотя бы отчасти, благодаря тебе. И они это чувствуют, ощущают моё присутствие с невероятной остротой. Это как акулы, которые за милю чувствуют кровь в воде. Самое главное, ты, Андрей, не бойся. Страх — это их основное топливо, их движущая сила. Он для них как бензин для машины, питающий их мощь. Без страха, без подпитки человеческой паникой, они слабеют, их сила иссякает».

«Но ведь ты сам говорил, что боишься», — Андрей не упустил случая напомнить Элиасу о его собственных словах, проверяя его убеждения на прочность.

«Боюсь, — согласился Элиас, без тени сомнения, его признание прозвучало спокойно и уверенно. — Но я не позволяю этому страху управлять мной, диктовать мне мои действия. Это огромная, принципиальная разница. А теперь, пожалуйста, спи. Завтра нам действительно понадобятся свежие головы, чтобы ясно мыслить, и, как ни странно, холодные животы».

«Животы?» — переспросил Андрей, удивлённый странным выражением.

«Да, холодные желудки, говорят, лучше соображают, — пояснил Элиас, и в его голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая усмешка. — Не знаю, насколько это правда, но звучит вполне убедительно, не так ли? Спокойной ночи, напарник».

Андрей, несмотря на всё происходящее, позволил себе коротко усмехнуться в темноту. Тревога, конечно, никуда не исчезла, она всё ещё подспудно присутствовала, но стало чуть легче, словно часть её веса сняли с его плеч. Рядом был Элиас, его необычный, ворчливый, но такой надёжный напарник. И пока это было так — пока они были вместе — он мог позволить себе немного спокойствия, немного хрупкого сна.

Глава 1. Чёрная вдова

Участок, погружённый в свою обыденную суету, встретил их привычным гомоном, какофонией звуков, сплетающихся в единую, узнаваемую мелодию рабочего дня. Сидоров, как всегда, неистово ругался с кем-то по телефону, его голос звенел от негодования и бессильной ярости. Дежурный, с выражением глубокой скуки на лице, лениво перелистывал страницы сводок, то и дело зевая. В воздухе витал стойкий, давно знакомый запах остывшего кофе, смешивающийся с сыростью, что проникала с улицы вместе с тающим снегом. Андрей прошёл через общий зал, обмениваясь мимолётными кивками со знакомыми лицами, и направился к кабинету Алёхина, предчувствуя, что день не принесёт ему ничего, кроме новых сложностей.

— Морозов! — гаркнул Алёхин из-за двери, его голос, усиленный пространством кабинета, прозвучал резко и безапелляционно. — Зайди!

Андрей невольно переглянулся со своим отражением в зеркальной двери шкафа, стоявшего в коридоре. После почти бессонной ночи его вид был, мягко говоря, помятым: глаза красные, в них читалась усталость, а на щеке красовалась чёткая складка от подушки, словно печать бессонницы.

«Чувствую, всыпят нам по первое число, напарник», — хмыкнул Элиас, его мысленный голос был полон иронии, почти довольства. Он, казалось, наслаждался предвкушением неизбежных неприятностей.

«С чего бы это? — мысленно отозвался Андрей, пытаясь понять логику призрака. — Мы же вроде ничего предосудительного не сделали».

«В том-то и дело, — продолжил Элиас, его голос теперь звучал с оттенком наставничества. — Начальство, как правило, очень не любит, когда подчинённые демонстративно ничего не делают, особенно если это „ничего“ является следствием их неявки на работу. А ещё ты спал на работе. Вернее, не спал, но выглядишь именно так, что для начальства равносильно преступлению».

Алёхин сидел за столом, набычившись, его брови были нахмурены, а в пальцах он непроизвольно крутил авторучку, словно пытаясь сосредоточиться. Перед ним лежала тонкая папка, и её вид не предвещал ничего хорошего.

— Садись, — буркнул он, не поднимая глаз. — Есть дело. Очень странное.

— Странное — это как раз по нашей части, — неосторожно ляпнул Андрей, усаживаясь на стул и пытаясь скрыть своё волнение за маской показной невозмутимости.

Алёхин поднял на него подозрительный взгляд. — Ты чего такой весёлый с утра? Опять тот голос?

— Какой голос? — Андрей сделал максимально невинное выражение лица, пытаясь изобразить полное непонимание.

— Ну, тот, что у тебя иногда появляется, — Алёхин махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности, которые, вероятно, уже успели стать предметом слухов и недоумения среди коллег. — Ладно. Читай.

Он протянул тонкую папку. Андрей открыл её, и первое, что бросилось в глаза, была фотография женщины. Лет тридцати пяти, безусловно красивая, но её красота была холодной, почти породистой, с тяжёлыми тёмными волосами, аккуратно собранными в строгий, безупречный пучок. Однако самое главное в её образе были глаза: пустые, словно выцветшие, в них не читалось ни эмоций, ни жизни, лишь бездонная глубина. Она смотрела прямо в камеру, но казалось, что её взгляд проникает куда-то далеко за пределы объектива, в иное измерение.

— Анжела Романова, — прокомментировал Алёхин, наблюдая за реакцией Андрея. — Фамилия ни о чём тебе не говорит? Не вызывает никаких ассоциаций?

— Романова? — переспросил Андрей, и внутри него Элиас ощутимо напрягся, его мысленное присутствие стало более концентрированным, внимательным.

— То-то и оно. Дом — полная чаша. Эта — вдова. Месяц назад её муж умер при очень странных обстоятельствах.

— Каких именно? — Андрей, чувствуя нарастающую тревогу, задал уточняющий вопрос.

Алёхин открыл папку и аккуратно разложил перед Андреем несколько фотографий, на которых были запечатлены место происшествия и детали несчастного случая.

— Упал с лестницы в собственном особняке. И не один раз, а трижды подряд. — Он ткнул пальцем в схему дома, нарисованную от руки. — Экспертиза показала многочисленные переломы, абсолютно несовместимые с жизнью. Создаётся впечатление, что мужик упал, затем каким-то образом встал, поднялся обратно по лестнице и грохнулся ещё дважды.

«Его заставили, — тихо, почти шёпотом, произнёс Элиас, его голос звучал с мрачной убеждённостью. — Или управляли им, словно марионеткой. Смотри внимательнее на следы: они не хаотичные, не случайные. Создаётся впечатление, что он буквально маршировал, следуя некоему невидимому ритму».

Андрей вгляделся в фотографии, прищурив глаза, и Элиас оказался прав: отпечатки на пыльных ступенях действительно складывались в какой-то странный, ритмичный узор. Шаг, ещё шаг, поворот — и затем срыв. Словно кто-то невидимый вёл его за руку, а потом внезапно толкнул. И так трижды, с пугающей методичностью.

— Через неделю после похорон её сестра пропала, — продолжал Алёхин, его голос был лишён всяких эмоций, просто констатировал факты. — Вышла за сигаретами, как обычно, — и бесследно исчезла. А вчера её нашли. В подвале их загородного дома. В обычном мешке для мусора. И что самое жуткое, она была ещё жива, когда её туда засунули. Три дня дышала этим мешком, медленно задыхаясь.

Андрей почувствовал, как внутри Элиаса поднялась глухая, тяжёлая волна гнева, которая передалась и ему. Это была не ярость в привычном понимании, не вспышка безудержной ярости, а нечто гораздо более холодное, более древнее, как гнев того, кто видел слишком много смертей и, несмотря на это, так и не смог к ним привыкнуть, продолжая ощущать остроту каждой трагедии.

— А вдова? — спросил Андрей, стараясь сохранить спокойствие.

— А вдова сидит себе в особняке, с невозмутимой улыбкой на лице, и утверждает, что ничего не знает, — Алёхин покачал головой, в его голосе прозвучало явное недоумение. — Мы приехали к ней: дом идеальный, обед на плите, сама с безупречной укладкой. И эти глаза… пустые. Как у куклы, лишённой души. Совсем как у Краснова, помнишь?

— Помню, — ответил Андрей, и ком в горле встал сам собой, с трудом позволяя ему говорить. Краснов — грязный, жалкий человечек, из которого Элиас буквально вытянул всю тьму, превратив его в живую, но опустошённую оболочку. Теперь он лежал в психиатрической клинике, глядя в потолок, не спал, не говорил, но иногда, как рассказывали санитары, плакал. Настоящими, живыми слезами, что давало слабую надежду.

— Улик нет, — Алёхин хитро прищурился, явно предвкушая реакцию Андрея. — Но я тебя знаю. Ты у нас по призракам специалист. Поезжай в особняк. Поговори с ней. Может, ты сможешь вытянуть из неё что-то, что нам недоступно.

Андрей молча кивнул, взял тонкую папку и вышел из кабинета. В коридоре его тут же перехватил Сидоров, его голос был полон странной смеси любопытства и тревоги.

— Слышал, тебе Романову подсунули? Мутное дело, скажу я тебе. Я вчера там был, когда сестру нашли. Знаешь, что самое странное? Запах. В подвале пахло не трупом, нет. Поверх этого, что-то сладкое, приторное, удушающее. Как в церкви, когда ладан жгут, только намного хуже, отвратительнее. Я этот запах уже где-то чуял, но никак не могу вспомнить, где именно.

«В подвале у Краснова, — тихо, но с глубокой убеждённостью произнёс Элиас, его мысленный голос был полон мрачного знания. — Там пахло точно так же. Это их запах. Запах тех, кто стоит за этим всем».

Андрей поблагодари Сидорова, его взгляд стал задумчивым, и вышел на улицу, его мысли уже метались, пытаясь сложить все кусочки головоломки.

Андрей сел в машину, завёл мотор, но не тронулся с места. Его взгляд непроизвольно упал на собственные руки — они всё ещё заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение, несмотря на внешнее спокойствие. Он почувствовал, как сердце тревожно сжимается.

«Элиас, я не хочу к ней ехать. Честно, — мысленно признался Андрей, его голос был полон откровенной усталости. — Эта пустота в глазах, которую я видел на фотографии… она намного хуже, чем у Краснова. У Краснова ещё теплилась крошечная, но надежда на то, что он очнётся, что к нему вернётся жизнь. А здесь… здесь она смотрит на тебя и словно видит сквозь, игнорируя твоё существование, как будто ты для неё просто пустое место».

«Понимаю, — голос Элиаса был на удивление тихим, лишённым обычного ворчания или иронии. В нём звучала неподдельная эмпатия. — Но ты полицейский, Андрей. Твоя работа заключается в том, чтобы идти туда, куда другие боятся, куда не хотят ступать. И моя работа — быть рядом с тобой, поддерживать тебя в этом пути».

«Ты действительно думаешь, что она нам что-то расскажет? Что она вообще способна на это?» — задал Андрей вопрос, в котором сквозила доля скептицизма.

«Расскажет, — уверенно произнёс Элиас. — Не потому, что захочет, нет. А потому что не сможет иначе, будет вынуждена. Я чувствую — глубоко внутри неё ещё теплится человек, пусть и крошечный, слабый, почти невидимый, но живой. И мы должны его разбудить, вытащить наружу».

«А если нет? Если там уже ничего не осталось?» — Андрей, не переставая, пытался найти лазейку, путь к отступлению.

«Значит, будем искать другие способы, — голос Элиаса стал твёрже, в нём вновь появились нотки решимости. — Но не попробовав, мы не отступим. Давай, Андрей. В конце концов, что такого страшного может с нами случиться? Нас уже пытались убить. Дважды».

«Трижды, если считать ту аварию, которая нас свела», — усмехнулся Андрей, пытаясь привнести в разговор немного своего привычного чёрного юмора, разряжая напряжение.

«Трижды, — согласился Элиас, и в его голосе прозвучало некое призрачное удовлетворение. — И мы до сих пор живы. Почти».

Андрей выжал сцепление, включил передачу и выехал со стоянки. В зеркале заднего вида на мгновение мелькнула знакомая серая «Лада», которая уже несколько дней преследовала их.

«Они опять здесь», — пробормотал Андрей, его голос был почти бесцветным.