- -
- 100%
- +
Откуда-то издали послышался какой-то непонятный шум. То ли шаги, то ли хлюпанье грязи. Звуки эти приближались не спеша, словно продвигались на ощупь, не уверенно… или крадучись. Свет. Что это такое? Антонио поморщился и, приоткрыв глаза, увидел мутный свет. «Значит, так и выглядит конец?», подумал он, и тяжело вздохнув, закрыл на секунду глаза, и открыв их снова, сквозь туман увидел лицо. Лицо белокурой женщины.
— П-пречистая дева Мария! — прошептал Антонио, — неужели т-ты сама лично решила забрать мою душу и п-проводить её к твоему сыну?
Ответом ему была тишина. Но нет, Антонио не сошёл с ума и не бредил! Над ним в самом деле склонилась молодая женщина с факелом. Её светлые волосы сияли в его свете золотом, а потому Антонио и показалось, что перед ним сама Богоматерь. Голубые глаза её смотрели на него с тревогой, а тёплая ладонь с немного шершавыми, как показалось ему, пальцами, легла на его щёку, потрогала шею — там, где неровно билась ещё его жизнь.
Больше он ничего не видел, т.к. решил глаз больше не открывать. Однако, к своему удивлению, он чувствовал и слышал. Слышал, как чьи-то лёгкие шаги сперва отбежали куда-то в лес, затем — послышались звуки скоро работающего топора, а следом — шорохи и снова шаги. Затем, чьи-то руки подтолкнули его в плечо и бедро, и он перевалился на живот. В нос ему ударил пряный запах еловой хвои. Затем руки толкнули ещё раз, и он перевернулся на спину. Чьи-то руки продели ему под мышки верёвку и завязали её у него на груди. Лошадь где-то совсем близко, зафыркала, зачавкала по грязи копытами и скоро пошла, подгоняемая женским голосом, который шептал в ночной тишине слова на не понятном ему языке:
— Зорька, давай, родной! Осторожнее! Шибче, шибче! Поспешай!
Спустя несколько минут, Антонио снова перевернули на живот — на сей раз на мешковину или грубый холст, от которого пахло калёным железом, и он чувствовал, как его волокут по доскам, наспех положенным вдоль ступеней лестницы. Не таким он представлял себе свой конец и даже не мог подумать, что в раю есть лестницы, и что по ним таскают волоком! Затем вдруг стало тепло, под спиной он почувствовал что-то мягкое, похожее на выделанную шкуру, и внезапно последние силы оставили его. Лёгкие его наполнила смесь сдобы и ароматного дыма от дров. Он впал в забытье.
Антонио провалился в тяжкое забытье без снов, и не мог видеть, что та же женщина, которую он принял за матерь Господа, уже вернулась обратно на тропинку, и тем же способом, каким она доставила к своей скромной хате его, она доставила на двор и брата Панфило, который всё ещё пребывал в обморочном состоянии. Не видел он также, что она сдалась перед тщетной попыткой втащить монаха в дом — ведь тот был тучен и весил в два с половиной — три раза больше Антонио, и просто укрыла его несколькими слоями еловых ветвей и грубой ткани, а у самых ног его — впрочем, на безопасном расстоянии, она наскоро развела костёр, используя лучину, зажжённую от растопленной в хате печи, для безопасности огородив его стеной из булыжников.
Один только раз за эту ночь Антонио пришёл в себя — когда почувствовал на себе добрые руки, которые разорвали его рубашку и по частям стащили её с него. Тёплая влажная тряпка коснулась его плеча, и которого ещё сочилась кровь, и в воздухе запахло странной смесью запаха его собственной крови и каких-то неведомых трав. Антонио приоткрыл глаза и воззрился на женщину перед ним. Она склонилась почти к самому его плечу. Лица её он не мог разглядеть — оно было скрыто в тени, отбрасываемой лучиной, стоящей на грубо сколоченном табурете рядом с ним на полу, и видел только ореол золотистых волос вокруг её головы, светящихся подобно нимбу.
— Т-ты — ангел? — снова спросил он и в пересохшие губы его вместо ответа просочилась тёплая жидкость терпкая на вкус. Рука всё продолжала омывать его рану, а веки тяжелели и вновь наступила тишина и темнота. Но холодно больше не было. Было тепло и отчего-то уютно. Антонио всё ждал, когда же придут его жена и сын, но отчего-то они не приходили. Наконец, Лоренци заснул и затих.
Очнулся Антонио только на третьи сутки под утро. Разбудил его странный звук, объяснение которому он не мог сразу найти. Однако, открыв глаза он сразу понял его природу. Прямо у него на груди устроился большой чёрный пушистый кот. Кот сидел — или, вернее, лежал — подложив под грудь свёрнутые лапки, и внимательно и неотрывно смотрел в лицо Антонио своими потрясающими глазами, цвета первых весенних листочков, и громко мурчал. Это гортанное урчание отдавалось эхом в лёгких Лоренци. Он вдохнул полной грудью, и рука самопроизвольно потянулась к шее в поисках мешочка с портретами. Но его не было. Антонио сразу же вспомнил всё, что с ним случилось и огляделся.
Он находился в каком-то небольшом доме — явно старом, но аккуратном. На окнах стояли щербатые горшки с геранями, в углу красовался лик какого-то святого, маленький стол был чисто вычищен, и за ним восседал брат Панфило, сосредоточенно очищающий печёную картофелину. Заметив его движение, брат Панфило закудахтал, запричитал и, аккуратно положив не дочищенную картофелину в деревянную тарелку, поспешил к своему спутнику.
— Сын мой, — обратился он к Антонио и присел рядом с ним на край длинной и широкой лавки, — хвала небесам, вы живы! — Сказав это, монах сложил ладони в молитвенном жесте и возвёл глаза к потолку. — Услышал Господь мои молитвы!
— Г-где мы? — спросил Антонио, едва разомкнув пересохшие губы.
— Мы в доме благочестивой девы Альёны! — пробормотал Панфило и весело похлопал кота по спине, от чего тот покосился на него и поспешно покинул тёплую широкую грудь художника. — Она была послана нам небесами, чтобы спасти нас от неминуемой гибели!
— Ч-что?
— Неужели ты не помнишь, Антонио? — спросил с тревогой монах. — Юзэф нас предал, завёл нас в западню и нас едва не убили! Ты был ранен в голову и руку! Но дева Альёна тебя вылечила! А для меня она развела костёр и поддерживала его так долго, пока я не пришёл в себя и не смог сам зайти в её дом. А кучер, к сожалению, погиб. По словам девы Альёны, мы ехали вовсе не в сторону Пинска! Нас завезли по неверной дороге в лес и спасло нас только то, что деревня Альёны находится совсем не далеко от того места, где нас бросили! Она как раз возвращалась домой из лесу, когда заметила нас и спасла. Хвала небесам! Аминь! — присовокупил монах и, перекрестившись, поспешил обратно к столу.
Глава 5. Дом укрывшегося сердца и язык без слов
Едва только брат Панфило успел откусить картофелину, как дверь отворилась и в избу вошла молодая женщина — ей было едва за двадцать. Встретившись глазами с Антонио, она слегка улыбнулась и воскликнула на не понятном ему языке:
— О! Как славно, что красивый барин проснулся! Помогла таки свет-трава!
— Да, да! — отозвался Панфило из-за стола. — Очень вкусно! — сказал он причмокивая и посыпая картофелину солью.
Алёна — а это была, разумеется, та самая дева, о которой только что говорил Панфило — подошла к лавке, на которой лежал Антонио, и сказала, указывая то на его плечо, то на своё:
— Надо осмотреть рану.
— Ага, хорошо, — пробормотал Лоренци, поняв её без перевода, — видимо, т-ты знаешь в этом толк.
Он приподнялся и, морщась от боли, присел, позволив снять со своего плеча белую хлопковую повязку. Верх его тела был обнажён, а рядом на лавке лежала чистая домотканая рубаха. Осмотр раны показал, что заживает она быстро и Антонио ничего не грозит. Девушка улыбнулась ему, без слов говоря о том, что всё хорошо, и, тряхнув несколько раз повязкой в воздухе, отбросила её к очагу большой печи, находившейся посреди избы. Взяв чистую рубаху, которую уже приметил Антонио, она положила её ему на колени и отошла.
— С-спасибо!
Девушка погладила кота, примостившегося на лавке неподалёку от Панфило, и, взяв деревянную миску, положила и себе картофелину. Взглянув на Антонио, она сделала приглашающий жест рукой и это тоже было ему совершенно понятно. Он не без труда поднялся с лавки, одел рубаху, которая на удивление оказалась ему в пору, и сел рядом с монахом.
— Антонио, — сказал он, приложив руку к груди и глядя в глаза своей спасительнице.
Девушка на секунду задумалась, и отозвалась:
— Антонио? Прямо как Святой Антоний! А я Алёна.
— Альёна… — произнёс Лоренци на итальянский манер. — С-спасибо тебе! — сказал он и сделал поклон головой, приложив руку к груди.
— Ой, да ладно! — отозвалась она, махнув рукой. — Как говорил наш приходской священник — отец Григорий: «Господь учит нас помогать ближним в беде!». Так ведь, брат Панфило?
Монах не понял, что она сказала, но по вопросительной интонации, совмещённой с его именем, он догадался, что она о чём-то спрашивает его.
— Да, да! Конечно!
— Отец мой, — шепнул Антонио, подтолкнув монаха в пухлый бок, — т-ты ведь с-сказал, что не п-понимаешь местных языков.
— Это так и есть, сын мой!
— Тогда п-почему ты только что ответил на её вопрос ут-твердительно?
— Ну, я просто подумал, что она говорит что-то хорошее. Посмотри на неё — она ведь улыбается!
Оба мужчины посмотрели на неё. Она действительно улыбалась им.
— Такие добрые глаза не могут врать, сын мой! — продолжал рассуждать Панфило, благоговейно улыбаясь Алёне в ответ.
— Да, мы с т-тобой уже имели удовольствие уб-бедиться на собственном опыте, что глаза действительно не могут врать. А т-то, что нас едва не убили, не считая того, что мы находимся неизвес-стно где, не знаем языка, лишены денег… Как ты т-там говоришь? Господь любит нас? Ха! Чёрта с два!
— Помилосердствуй, сын мой! — возмущённо воскликнул Панфило, и обернувшись к нему, перекрестился. — Именно потому что Господь и любит нас, мы сейчас живы, и едим эту прекрасную пищу, — сказал он и воззрился на очередную картофелину. — Кстати о пище, — сказал он, и, посмотрев на девушку, которая сосредоточенно чистила картофелину, спросил:
— Альёна, скажи — а нет ли у тебя мяса? Ну, или птицы?
Панфило изобразил голосом сначала мычание, показывая рожки, а затем кудахтанье, руками изображая крылья, и закончив свою пантомиму тем, что покрутил ладонью вокруг своего упитанного круглого животика и, прищурившись, почмокал губами. Девушка явно поняла его и, разведя руками в стороны, улыбнулась и сказала:
— Весна не мясна, осень не молочна! Нет!
Панфило явно понял её ответ и, тяжело вздохнув, взялся за очередную картофелину.
— Божья ласка даст нам хлеб и мяско, — сказала девушка. — Вы кушайте, кушайте, — сказала она, жестами призывая Антонио угощаться.
— Алёна? — обратился к ней Антонио.
— Да? — отозвалась она.
Лоренци приложил руку к шее и пальцем стал изображать шнурок. Затем круговым жестом обвёл своё лицо и показал два пальца. Алёна задумалась на секунду, а затем, встав из-за стола, подошла к лавке, где он лежал и, приподняв старый тулуп, вытащила из-под него маленький мешочек. Антонио привскочил со своего места и, стремительно подойдя к Алёне, сжал в руках драгоценный предмет. Открыв мешочек и убедившись в том, что оба портрета на месте и не пострадали, он с облегчением улыбнулся и посмотрел в глаза девушке.
В её небесно-голубых глазах он, с высоты своего роста, увидел глубочайшее понимание. То понимание, которое разделяют между собой люди разных народов, но которое и без знания языка понятно каждому, кто испытал на собственном опыте что значит потерять того, кого любишь.
Она протянула ему кусок бечёвки — с явным предложением сделать из него новый шнурок на шею, чтобы прикрепить к нему драгоценный мешочек.
— С-спасибо, — прошептал Антонио, взяв в руки бечёвку и прижимая к груди драгоценные миниатюры.
— Они красивые, — сказала Алёна с лёгкой и, как показалось художнику, грустной улыбкой, и сделала приглашающий к столу жест.
Есть Антонио хотелось безумно, а потому, он быстро обвязал мешочек и, завязав новый шнурок, повесил его себе на шею. Решив отложить дальнейшие расспросы, Антонио сел за стол и принялся за еду. Печёный картофель был на удивление вкусным, а зелёные острые листья какого-то растения, предложенные Алёной в дополнение к картофелю, были слегка жгучими и приятными на вкус.
— Что это т-такое? — спросил Антонио, приподняв над столом один из зелёных листочков и вопросительно глядя на Алёну.
— Это черемша, сказала она, оглянувшись и возвращаясь к столу.
— Ч-черемеча? — попытался было повторить Антонио, чем вызвал тёплую улыбку на лице хозяйки.
Панфило протянул один надкушенный листок к носу кота, который сидел рядом с ним, как бы предлагая попробовать. Тот расчихался в ответ и, распушив свой роскошный хвост, неторопливо прошёл вдоль лавки и уселся поближе к хозяйке.
— Даже кот считает, что лучше бы чего-нибудь мясного! — с грустным вздохом заметил Панфило.
Антонио усмехнулся, глядя на чрезвычайно печальное выражение лица своего спутника, и Алёна на секунду замерла — так преобразилось лицо этого мужчины от улыбки. Когда она притащила волоком этого великана в дом, он сам был похож на разбойника — весь грязный, борода всклокочена, рукав в крови. Но сейчас — в чистой рубахе её покойного отца, которая пришлась ему в пору, с чистым лицом и этой милой улыбкой, он имел очень приятный вид. Пожалуй, она даже могла бы назвать его красивым.
Почувствовав её взгляд, Антонио отчего-то смутился, и улыбка исчезла с его лица.
Остаток трапезы прошёл в тишине. Убрав остатки еды со стола, и вымыв тарелки смесью золы и мокрого снега, Алёна вытерла руки о передник и выпустила кота на улицу, готовясь вскоре последовать вслед за ним. Оглянувшись по сторонам, Антонио заметил у своей лавки пару старых разношенных сапог. Он подошёл к лавке и принялся их внимательно разглядывать, вертя в руках и прикладывая подошву к пятке, приподнимая ногу. Сапоги оказались в самый раз по ноге! Он уже собирался их обуть, как Алёна подошла сзади и, положив руку ему на плечо, дала понять, что просит его присесть. Он повиновался.
Девушка села рядом с ним на лавку и положила подле себя два длинных и не слишком широких куска белой материи. Повернувшись к Антонио, она сказала:
— Дай ногу, — и указала на его ногу пальцем.
Он вопросительно на неё посмотрел и не пошевелился. Тогда она склонилась к его ноге, и, обхватив его голень обеими руками, положила его ногу себе на колени. Без промедления Алёна взяла кусок материи в какие-то считаные мгновения обернула весь его вокруг стопы и голени Антонио, после чего вернула ногу на место и, взяв подходящий сапог, помогла Антонио его обуть.
— П-почему ты не бросила нас т-там — на дороге, Альёна? — спросил Антонио, устремив на неё вопрошающий взгляд.
Алёна молчала. Добрым — почти материнским — был её взгляд. Этому взгляду отчаянно хотелось верить! Тем временем, девушка молча села по другую сторону от Антонио и сделала и со второй ногой то же, что и с первой. После этого она вышла из дому, и Антонио вместе с Панфило последовали вслед за ней.
Что побудило эту одинокую девушку вмешаться в дела провидения и принять под свой кров двоих совершенно не знакомых ей мужчин? Одно только доброе сердце, бившееся в её груди. Она была убеждена, что этих двоих несчастных ей не стоит опасаться. А потому, возвращаясь домой лесной дорогой, и увидев их, она не стала долго раздумывать и решила их спасти. Чтобы не тащить этих людей на себе до дома — тем более, что путь был не такой близкий, Алёна соорудила из крупных еловых ветвей волокуши и с помощью своего коня — её верного спутника и помощника — притащила их к дому, стоявшему на окраине заброшенной деревни. А потому, дорогой читатель может быть совершенно уверен в том, что ничего сверхъестественного и, тем более, ангельского не было в этой простой земной женщине.
Глава 6. Зорька и дорога
Солнце стояло уже высоко и приятно пригревало. В голубом небе порхали и пели птички. В упоительном воздухе слышались звуки весёлой капели и журчание грязной воды, текущей по дороге ручьём. Пахло прелой прошлогодней листвой и жухлой мокрой травой. Прямо посреди небольшого двора прыгали воробьи, подбирая показавшиеся из-под снега семена прошлогодней травы. Откуда-то совсем издали доносились звуки перелётных птиц, возвращавшихся в родные края. А росшая у поворота дороги старя берёза была украшена едва начавшими пробиваться листочками.
Антонио оглянулся по сторонам, глядя вправо и влево вдоль дороги. Вокруг виднелось несколько хат, наполовину разрушенных и явно заброшенных. Не было слышно ни людских разговоров, ни лая собак. Только ветер гулял меж домов, играя наполовину оборванными ставнями. А у самого края деревни — с противоположной стороны — виднелась маленькая каменная церквушка. Купол и крыша её прогнили, а окна смотрели на мир безучастными ко всему глазами. Было ясно, что эта церковь уже позабыла, когда в последний раз в ней проводили службу и читали проповедь. Антонио оглянулся и оглядел двор.
От дров, собранных в завалинку, исходил приятный аромат берёзовой древесины. Брат Панфило глубоко вдохнул полной грудью полный запахов воздух и, точно повинуясь какому-то древнему инстинкту, направился к небольшой завалинке, и, присев на неё, расправил подол своей рясы, сложил ладони в молитвенном жесте и закрыл глаза. Кот последовал его примеру и, расположившись рядом, растянулся на солнышке.
Алёна решительным шагом прошла к соседнему строению, и вошла внутрь. Антонио, решив постараться каким-либо способом разговорить девушку, последовал за ней. Войдя, он огляделся по сторонам. Оказалось, что вошли они в просторную кузницу. Посреди неё стоял большой горн с мехами, а по углам разместились не законченные изделия и железные заготовки. На старом верстаке в аккуратном порядке разложен был инструмент.
Девушка сняла с гвоздя кожаный передник и, одев его на себя, и взяв в руки кочергу, принялась поправлять огонь в горне явно приготовляясь заняться кузнечным делом. Передник был ей явно велик. Антонио был удивлён. Ещё ни разу в жизни ему не приходилось встречать женщину, которая бы работала в кузнице! Он подошёл к ней ближе.
— Альёна, — сказал он, обратившись к ней. Она подняла на него глаза и вопросительно на него посмотрела. — Ты здесь одна? Понимаешь? — он указал сперва на неё, потом показал один палец и переспросил: — Одна?
— Да, да, я одна, — ответила она, кивнув головой.
— П-почему?
— Чума, — тихо ответила она и глаза её увлажнились.
Антонио вздрогнул. «Чума». Он слышал это слово и знал, что оно означает в их краях то же самое, что и peste (чума, итал.). Он ещё раз огляделся по сторонам, ещё раз взглянул на бывший большим Алёне передник и понял — видимо, она жила здесь с отцом, который был кузнецом. Но отец умер от чумы, и она осталась одна. Это и объясняет, откуда у неё в доме есть рубаха, оказавшаяся ему в пору, и кузница, явно не являвшаяся её постоянным делом. Это также могло служить объяснением почему эта деревня пуста.
Тем временем, Алёна взяла в углу какой-то прут железа и решительным движением воткнула его в горячие угли в очаге, явно намереваясь приняться за работу.
— Альёна, — продолжил допытываться Антонио. — Где мы?
Алёна повязала на голову простую косынку и задумчиво посмотрела на него.
— В деревне Орехово. Орехово.
— Орьехово, — повторил Антонио, совершенно не помня, чтобы прежде слышал это название от кого-либо прежде. Проклятый проводник завёл их не понятно куда! Положение было отчаянное.
— Альёна, Минск? — Предпринял художник новую отчаянную попытку.
Глаза девушки округлились от удивления.
— Минск? Вам надо в Минск?
— Д-да, да! Минск. Я худ-дожник. Рисую п-портрет. — Антонио попытался сделать в воздухе движения кисти и завершил его круговым движением вокруг лица, а потом попытался изобразить жеманную девушку, сложившую ручки в красивой позе. — Как т-туда добраться? В Минск? — продолжил он, изображая пальцами руки идущего человечка.
— Это далеко! — сказала Алёна и махнула рукой, как бы показывая дорогу. Примерно 10 дней, — добавила она и показала все пальцы на руках.
Антонио задумался, но было видно, что он понял смысл того, что она говорит.
— Т-ты знаешь, как т-туда добраться? Как идти в Минск? Т-туда, или т-туда? — продолжал Антонио расспросы, указывая рукой в пространстве то в одну, то в другую сторону.
И только Алёна собралась сказать, что она прекрасно знает, как добраться до Минска — ведь её отец неоднократно возил её туда на ярмарку, как снаружи раздался душераздирающий визг и крики Панфило. Оба — девушка и художник — замерли, в ужасе глядя друг на друга. Кровь застыла в жилах у обоих. Антонио нашёлся первым и, схватив какой-то случайный прут в углу кузницы, выскочил наружу, готовый постоять за брата Панфило. Алёна последовала за ним.
От представшей их глазам картины, оба они едва не покатились со смеху. Брат Панфило с ногами забрался на завалинку и отмахивался от кота ногами и руками, вслух произнося короткие молитвы на латыни. Чернушка — а именно так звали этого кота — не мог понять при этом чем его подарок так не устроил гостя. Дело в том, что кот принёс брату Панфило домовую мышь, которую поймал несколько минут тому назад!
Антонио расхохотался — кажется, впервые за долгие годы — и его веселье быстро передалось Алёне, которая тоже рассмеялась от души.
— Брат Панфило, — начала она, — да ведь Чернушка просто хотел тебя подкормить! Ведь ты же так хотел мяса! Вот он тебе мясо и принёс!
Монах, понял её слова без труда, т.к. слово «мясо» он уже успел выучить и смущённо улыбнулся, прекратив отмахиваться от кота. Чернушке, однако, было велено унести угощение и съесть его в другом месте, а потому кот удивлённо взглянул на монаха и гордо прошествовав через двор, скрылся в кустах.
Утерев слёзы от смеха, Антонио подошёл к Панфило и помог ему слезть с завалинки, после чего вернулся с расспросами к Алёне.
— Альёна, т-так всё же — как д-добраться до Минска?
Девушка взяла веточку и начала чертить на мокрой земле, приговаривая:
— Надо ехать мимо Бреста — в Пинск, дальше вдоль реки — в Мозырь, потом — в Слуцк, и дальше уже — будет Минск. 10 дней, — повторила она, вновь показав все пальцы на руках.
— Великолепно, Панфило! — обратился Антонио к монаху, — кажется, нам несказанно повезло — она знает, как добраться до Минска!
— Если я правильно понял, — ответил монах, — дорога займёт примерно 10 дней? Это не так много! Выходит, мы скоро доберёмся до нашей цели!
— Д-да, но т-ты забываешь, отец мой, что нам предстоит идти п-пешком, без еды и денег!
— За то моё письмо к епископу уцелело! Потому что оно у меня в ботинке! — не без гордости за свою находчивость сказал монах.
— Панфило, лучше бы ты умел говорить на местном языке! Я до сих пор не могу понять — как тебя вообще сюда могли отправить? Маркиз уверял, что ты знаток языков.
— Я действительно знаток языков, — слегка надувшись ответил монах, — я в совершенстве владею древнегреческим, немецким и даже немного знаю арабский язык!
— Но зд-десь нам эти т-твои познания никак не п-помогут! Разве что у нашей с-спасительницы окажется «Гомер» Овид-дия в оригинале!
Панфило ответил какой-то не понятной Антонио фразой на латыни и напустил на себя важный вид.
— Как же нам д-добраться до Минска? — рассуждал вслух Антонио, подойдя к плетню и задумчиво глядя на почти заросшую и покрытую грязью и талой водой дорогу, ведущую в горизонт из этой покинутой людьми деревни. — У нас нет д-денег, нет т-транспорта, мы н-не знаем язык. Мы заст-тряли в этой богом забытой д-деревне и что нас д-дальше ждёт — неизвестно!
И тут, словно гром среди ясного неба, Антонио явственно услышал ржание коня откуда-то из-за спины. Он оглянулся. Рядом с Алёной стоял конь! Да какой конь — настоящий тяжеловоз! Ещё никогда Антонио не приходилось видеть таких лошадей — настолько конь был крупный, высокий и сильный.
Алёна улыбнулась Антонио и просто сказала, указывая пальцем по очереди на себя, его и монаха:
— Я, ты, он — Минск!
Глава 7. Путь вдаль и дар отцовского ножа
А ведь Антонио был уверен, что ему почудилось в ту ночь после ограбления, что он слышит не только шаги человека, но и фырканье лошади. Значит это был этот самый конь! Глаза Антонио загорелись надеждой.