Лисья маска под чашкой кофе

Глава 1

Хасу стояла возле барного стола и готовила кофе для посетителя.

Тот был старенький — лет шестьдесят, седой. Стоял и ждал, когда его кофе будет готовым. Он захаживал сюда часто, потому что знал: у дорогой Хасу кофе выходит особенное. Оно успокаивало его, когда мир давил со всех сторон, и после её «Лавки розовой лисицы» он уходил с облегчением, будто того груза, который нёс на плечах камнем, не было вовсе.

Вскоре его любимый напиток «Тишина бури» был готов. Хасу пододвинула чашку к старику. Белый пар медленно поднимался над молочной гладью кофе, сворачиваясь в маленькие спирали.

— Благодарю тебя, Хасу-сан, — поклонился он, чуть согнув спину, и тепло улыбнулся. — У тебя всегда превосходный кофе.

Хасу ответила лёгким поклоном, едва заметно улыбнулась и кивнула без лишних слов.

За окном у входа стояло дерево. На нём медленно, лепесток за лепестком, распускались нежно-розовые цветы. Ветер сдувал их, и они кружились в воздухе, прежде чем упасть в маленькую лужу у порога. Их сладкий запах доходил даже до барной стойки, а с приходом дождя этот аромат становился гуще и тяжелее. Капли стучали по широким оконным рамам, и этот звук смешивался с тихим шипением кофемашины.

Люди заходили понемногу. Внутри стояло всего пять столов, но каждый, кто выпивал чашку кофе, уходил другим человеком. Кто-то с лёгкой улыбкой, кто-то с пустым, спокойным взглядом, будто выгрузил всю тяжесть на плечах и оставил здесь. В этой уютной лавке.

Хасу знала это. Она даже не столько знала, а чувствовала эмоции людей. Хитрая, проницательная. Могла подать обычный кофе, но с секретными специями под каждое настроение клиента. Если человек приходил злой, она добавляла немного мяты и корицы — они остужали гнев. Если грустный, то щепотку сушёной цедры юдзу, которая возвращала светлую память вместо тяжёлых мыслей. В этом она никогда не ошибалась.

Потому что была древней кицунэ.

Люди считали, что кицунэ — это зло, что это дух. Да, дух, но не зло. Кицунэ делились на два типа: добрые и злые. Добрых лис создала сама богиня Инари, их называли дзэнко. Злых называли яко. Хасу относилась к первому варианту. Они приносили благодать, но даже хороших в народе давно считали плохими. А ведь раньше было иначе. Раньше люди и кицунэ-дзэнко жили в мире, но всё переменилось из-за одной хитрой и лживой кицунэ-яко.

Её звали Тамамо-но-Маэ.

В древности та влюбила в себя императора Японии, и тот повёлся. Мечтал сделать её своей женой, не понимая, что она медленно высасывает из него жизнь. Каждую ночь она забирала по капле его силы, а он слабел, не замечая этого, думая, что это просто усталость. Пока к нему не пришёл охотник на демонов и не раскрыл правду: она не простая кицунэ, а ёкай. Император приказал убить её. Но Тамамо сбежала в мир мёртвых. Зная характер людей, что они не умеют различать добрых и злых кицунэ, смогла распустить слух, что все кицунэ такие же, как она, что они пьют жизнь людей и притворяются добрыми. Император, ослеплённый страхом и гневом, поверил ей. Он приказал охотникам уничтожить всех кицунэ без разбора, добрых и злых.

Так началась охота.

Хасу осталась одной из немногих кицунэ-дзэнко Инари. Ей пришлось скрывать свою сущность так, чтобы люди не догадались. Лавка её существовала уже давно. Меняла названия, переезжала, и каждый день к ней приходили люди, многие становились постоянными. Но если кто-то узнавал, что она лиса, если она чувствовала, что её хотят убить или выследить — она мгновенно меняла локацию. Собирала специи, заворачивала чашки, закрывала дверь и исчезала, и название лавки-кофейни тоже меняла.

Сейчас она стояла в городе Киото, в тихом переулке среди маленьких магазинчиков и кафешек. Снаружи никто не нашёл бы её, если бы не знал, куда смотреть. Табличка была маленькой, деревянной, с выжженной розовой лисицей, свернувшейся клубком.

Её лавка была не просто кофейней, ещё и домом. На первом этаже она принимала клиентов, на втором жила. Там спала, там могла принимать свой настоящий облик. Днём такого позволить себе не могла, но хвосты скрывала так искусно, что люди не могли понять. Она была могущественной кицунэ. С каждым новым хвостом приходила и новая сила, а ещё — мудрость. Хасу могла видеть то, что скрыто от людей. Чувствовать, где ложь, а где боль, и никогда не ошибалась в своих клиентах.

Её девять хвостов могли принимать облик белых кошек. Те иногда приходили к ней из родного мира — Такамагахара, где жили своей жизнью, но захаживали и сюда. Хасу угощала их молочком за службу. Считай, она стояла одной ногой в мире духов, другой — среди людей. Эти хвостатые ходили в её мир разведчиками: узнавали, что там происходит, о чём шепчутся драконы и духи.

А ещё её кошки были успокоителями для людей. Садились на колени, и те гладили их, и грусть проходила, уныние таяло. Человек мог сидеть с кошкой на коленях целый час, не говоря ни слова, и уйти с ясной головой. Кошка же потом просто отряхивалась, зевала и уходила на второй этаж — спать.

Скоро закончится смена. Хасу заранее убирала со столов, аккуратно ставила чашки на полки. Ложки звенели о фарфор, и этот звук разносился по пустеющему залу. Иногда заходили покупатели за специями или приправами для супов, для разных блюд. Она любила чистоту и аккуратность. Могла бы обойтись и без тряпки, навести порядок одной магией быстро, но она находилась в мире людей: чтобы не спалиться, брала тряпочку и вытирала всё тщательно, по-человечески. Сначала стойку, потом полки, потом каждую баночку с сиропом — протереть от пыли.

Дождь продолжал стучать в широкие окна лавки. Барная стойка пахла разными специями от корицы до молотого чеснока. За стойкой стояла полка, где аккуратно выстроились в ряд все баночки. Её специи были необычными: в каждой жило своё настроение, и каждая применялась для своей цели: куркума для тепла, корица для мягкости, бадьян для памяти, чёрный перец, чтобы разбудить того, кто уснул душой.

Хасу услышала мяуканье, когда вытирала нижнюю полку. Там стояли сиропы: карамельный, клубничный, малиновый, вишнёвый, банановый и другие. Она подняла взгляд: кошка уже запрыгнула на другую стойку и замурлыкала. Белая, пушистая. Хасу погладила её за ушком, за шейкой, потом по спинке. Кошка прикрыла глаза и замурлыкала громче.

— Я же только вытерла барный стол, а ты сюда залезла, — сказала Хасу ласково, почти шёпотом. — Иди в свою комнатку, я тебе молочка налила.

Кошка мяукнула коротко, по-деловому, и спрыгнула на пол. Белое тельце исчезло в лестничном проёме, ведущем на второй этаж.

Хасу продолжила вытирать барный стол, где только что натоптали пушистые лапки. Читать мысли кошки она пока не хотела. Решила отложить на потом, когда уйдут посетители, что сидели за столами. Один допивал американо и смотрел в телефон, вторая, молодая девушка, сворачивала бумажный стаканчик в трубочку, задумавшись о чём-то своём.

И тут в кофейне зазвучал колокольчик.

Дзиииинннь.

Открылась дверь.

Внутрь зашёл мужчина, весь в чёрном. С его мокрого плаща на пол закапала вода. Плащ элегантно лежал на плечах, тяжёлый, намокший. Лицо скрывала широкая чёрная шляпа, в руке он держал костыль, ручка которого была выточена в форме дракона с закрытой пастью и длинной шеей, изогнутой кольцом. По внешности сразу понятно: иностранец.

Он медленно подошёл к барной стойке. С каждым шагом по деревянному полу разносился глухой стук его лакированной чёрной обуви.

Глаза посетителей уставились на него. Мужчина среднего возраста с американо перестал листать телефон. Девушка замерла со стаканчиком в руке. От мужчины веяло загадочностью и какой-то древней тайной.

Хасу на миг замерла с тряпкой в руке. Внутри неё зародился чужой, древний страх. Она не понимала, откуда он пришёл, но смутное чувство было знакомым.

По деревянному полу застучала его обувь, остановилась у стойки.

Он поклонился. Хасу, чтобы не выдать страх, гордо склонила голову в ответ — слегка, как требовал этикет. Её пальцы чуть сжали тряпку, но она заставила себя положить её на край стола и выпрямиться.

Чужак поднял голову. Из тени шляпы не было видно глаз, но свет упал на его губы — тонкие, но чуть припухлые, розоватые, изящно прочерченные, будто их рисовал самый искусный мастер-художник.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос низкий, спокойный, без напряжения. — Я слышал от людей, здесь находится очень хорошая кофейня, мне указали на вашу лавку. Говорят, вы готовите превосходный кофе.

— Так и есть, гайдзин, — уважительно улыбнулась Хасу. В голосе не было ни намёка на дрожь.

— Тогда сделайте мне, пожалуйста, самый вкусный кофе. — Он чуть наклонил голову.

— Хорошо.

Она принялась за дело.

Её кошки, что лежали на подоконнике у окна, тихо зашипели. Три белые тени поджали хвосты и прижали уши, будто чувствовали в нём нечеловеческую силу. Чужак посмотрел на одну из них, та зашипела громче, потом мяукнула резко и тревожно. Шерсть на её спине встала дыбом.

Он перевёл взгляд на людей за столами. Те, поймав его взгляд, опустили глаза. Кто-то уставился в окно, кто-то в свою чашку. Мужчина среднего возраста заерзал, сделал последний глоток и начал собираться.

Хасу взяла с верхней полки куркуму, корицу, цикорий и семена льна. Насыпала по чуть-чуть в сотейник, налила кокосовое молоко. Добавила карамельный сироп, ровно две капли, чтобы дать сладость, но не перебить горечь. Делала всё без дрожи в руках, будто этот клиент ничего для неё не значил, а имело значение только сама работа, само действие. Она даже не поднимала взгляд, когда тот пристально следил за тем, как профессионально она варит кофе. Она чувствовала его взгляд, но не позволила себе ни одного лишнего движения.

Всё сыпала на глаз. Щепотка — туда, полщепотки — сюда. Размешала деревянной ложкой по часовой стрелке, потом против — для баланса.

И когда кофе был уже почти готов, Хасу незаметно добавила одну специю. Она называлась «Слеза Инари». Маленькие звёздочки бадьяна, высушенные особым способом — в тени, при свете луны, когда никто не видит. Для людей это был просто бадьян: раскрывает сладость, похожую на анис, согревает горло, но для сущности из другого мира этот вкус становился отвратительным. Горечь, которая лезет изнутри. Хасу нужно было проверить, понять, почему в этом чужаке такая пугающая сила.

Она пододвинула чашку к краю стойки.

— Ваше кофе готово, — сказала она.

— А что за кофе вы сварили? — спросил он, взяв чашку в обе руки.

— «Золотое латте».

— Интересно, — ухмыльнулся он совсем слегка, одним уголком губ. В этой ухмылке не было ничего злого. Скорее спокойное любопытство, как у кота, который смотрит на мышь, но не потому, что хочет съесть, а потому, что ему просто интересно.

Он склонил голову, взял чашку и молча сел у окна на свободное место. Поставил костыль рядом с собой, прислонив к стене. Лица Хасу всё ещё не видела: он сидел вполоборота, и свет падал только на спину.

Хасу выдохнула с облегчением, но страх всё равно чувствовался откуда-то издалека. В груди остался холодный комок, который не проходил. Она смотрела, как он сначала принюхался к кофе, потом подул на поверхность, потом сделал первый глоток. Медленно и со вкусом.

Ни одна мимика не дрогнула на его лице.

Ни та, что сказала бы: «Я не из этого мира». Ни та, что выдала бы: «Кофе хорош».

Ни отвращения от «Слезы Инари».

Ни удовольствия. Ничего.

Он просто пил и смотрел в окно на мокрое дерево с розовыми лепестками.

Хасу замерла на секунду, потом медленно взяла тряпку и продолжила вытирать стойку.

Глава 2

В кофейне не осталось никого, кроме незнакомца в чёрном плаще.

Свет тускло освещал пространство — мягкие лампы над барной стойкой горели приглушённо, но достаточно, чтобы разглядеть каждую деталь: трещинку на старой деревянной стойке, потёртости на подлокотниках стульев.

Посетители уже покинули лавку-кофейню, расплатившись с ней и оставив чаевые. Они не жалели для Хасу монет — особенно седовласый дедушка. Тот был щедр всегда.

Незнакомец сидел у окна и смотрел на улицу. Дождь всё так же теребил по стеклу — мерно, убаюкивающе. Капли скатывались вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, и при свете фонаря за окном они блестели.

Кошки уже давно убежали наверх — всем скопом, поджав хвосты и навострив уши. Они не хотели находиться рядом с этим человеком. Хасу заметила это: ни одна из её белых хвостатых не осталась в зале.

Хасу после ухода посетителей убирала столы. Она собирала чашки, относила их к барной стойке, протирала столешницы. В одной руке — чашка, в другой — чёрная тряпочка. Двигалась плавно, без лишних звуков. Когда она дошла до стола незнакомца, его чашка уже стояла пустой до самого донышка, ни капли не осталось.

— Могу ли я забрать вашу чашку? — спросила она, чуть склонив голову и поклонившись. Голос ровный, спокойный — ни намёка на тревогу.

— Да, забирайте, — ответил он, отстранившись от окна.

Он достал из кармана плаща золотую монету и положил на стол, потом поднялся. Плащ мягко скользнул по спинке стула.

— Ваше «Золотое латте» было необычно вкусным, — сказал он. — Я бы даже сказал, превосходным. Не зря мне посоветовали вас.

Он сделал паузу. Губы чуть изогнулись.

— До встречи… Хасу.

Сказал он, и на его лице отразилась хитрая ухмылка. Его шляпа чуть приподнялась, и на миг из-под неё показались глаза — тёмные, глубокие, но цвет глаз всё так же был неразличим.

Он прошёл мимо неё — медленно, неспешно и вышел из лавки.

Дзиииинннь.

Колокольчик над дверью издал короткий, звонкий удар.

И когда за ним полностью закрылась дверь, когда его чёрный силуэт растаял за мокрым стеклом, Хасу выдохнула, будто отпускала страх, который сжимал горло всё то время, пока незнакомец сидел в её зале.

Когда она стояла рядом с ним, когда забирала чашку, страх усилился, но её больше озадачило другое: когда он пил кофе, на его лице не промелькнуло ни одной эмоции. Будто он вообще не чувствовал вкуса. Ни горечи, ни сладости, ни пряного послевкусия.

Он не сказал, что кофе горький, не поморщился. Наоборот — ему понравилось.

Кому понравится горечь, предназначенная для чужих?

Хасу поставила чашку на поднос и замерла, глядя на закрытую дверь.

Одна из кошек, почувствовала, что незнакомца больше нет, и спустилась с лестницы. Подошла к хозяйке, потёрлась о её лодыжку. Хасу машинально наклонилась, погладила её, но мысли были далеко.

— Кто же он тогда? — задумчиво сказала она, почти шёпотом. — От него веяло… страхом. Но он не пришёл из мёртвого мира и не из моего. Хм… Кто же он тогда?

Она нахмурилась и продолжила вытирать стол круговыми движениями.

Когда все чашки были собраны, а столы протёрты, Хасу подошла к двери и перевернула табличку. Деревянная пластинка с надписью «Open» повернулась другой стороной — «Close».

Рабочий день завершён.

Теперь можно отдохнуть.

Она закрыла окна деревянными жалюзи — одно за другим, с тихим стуком планок. Потом заперла дверь на тяжёлый засов и выключила свет в зале. Лампы погасли. Только тусклый отсвет из кухни падал на пол узкой полоской.

В зале стало темно.

Но для лисицы эта темнота не была чёрной. Она была светлой — как сумерки. У кицунэ хорошее зрение, лучше, чем у любой кошки. Хасу могла разглядеть даже тонкую паутинку в углу потолка, которую забыла стереть на прошлой неделе.

Она могла помыть посуду в полной темноте, что и сделала.

Холодная вода потекла из-под крана. На самом деле она была чуть тёплой в доме сохранялось дневное тепло, но для её рук, привыкших к магии и специям, даже эта прохлада казалась лаской. Она перемыла все чашки, аккуратно поставила их на настольную посудницу, сполоснула тряпку, повесила сушиться.

Потом вытерла руки о мягкое полотенце и пошла к себе наверх.

Поднимаясь по лестнице, Хасу запустила пальцы в волосы и распустила высокий пучок. Белые пряди упали на плечи, на спину — тяжёлой, прохладной волной и доходили почти до копчика.

— Свобода! — выдохнула она с облегчением.

Наверху она открыла дверь в свою комнату и шагнула внутрь.

Воздух здесь был другой — спокойный, родной. По центру комнаты стоял низкий стол из тёмного дерева, а по бокам лежали дзабутоны из дорогого шёлка, привезённого из Китая. На подушках были вышиты розовые розы — крупные, яркие, с зелёными листьями, будто живые. Слева от стола спальня отделялась сёдзи — бумажными перегородками на лёгкой деревянной раме. За ними стоял голубой футон, где Хасу спала.

В комнате пахло свежестью, мокрой корой, чем-то сладким, что приносил ветер с цветущих деревьев.

Хасу подошла к окну и раздвинула ставни.

Ночное небо открылось перед ней во всей красе. Полная луна; круглая и белая висела высоко. Вокруг неё россыпью горели звёзды. Не как в горах — плотно и ярко, но достаточно, чтобы комната наполнилась серебристым светом.

Она вздохнула. Устало и по-настоящему и вгляделась в полумрак за окном.

Где-то там, в тени уличного фонаря, ей почудилась тёмная фигура. Хасу почувствовала чей-то тяжёлый взгляд направленный прямо на неё. Но когда она помотала головой и присмотрелась снова, там уже никого не было.

— Скорее всего, я устала, — тихо сказала она про себя.

Она закрыла ставни и вернулась к столу. Села на подушку, поджав под себя ноги.

Здесь, наверху, она могла быть собой, не притворяться, что она просто женщина с необычным кофе. Здесь она могла применять магию без оглядки на случайного свидетеля.

Хасу протянула руку вперёд и изящно, будто в танце, провела пальцами по воздуху. Белая волна вытекла из её ладони. Она отделилась от руки, скользнула за дверь и исчезла в темноте кухни. Через несколько секунд Хасу услышала тихое шипение — это магия включила чайник.

Она была уставшей. Будто вечность проработала на самой трудной работе в мире, но эта усталость была радостной. Ей нравилось служить людям, помогать, читать их эмоции, подбирать под каждое настроение нужный сорт кофе и нужные специи — это было её призванием.

За такой талант её любили и уважали. Даже те, кто не знал, кто она на самом деле.

Хасу закрыла глаза и откинула голову назад. Волосы рассыпались по полу — белые, как первый снег. Она потёрла веки, будто только что проснулась, и снова выпрямилась.

Она протянула руки к чашке, которая уже стояла на столе, её магия успела заварить чай. Внутри была смесь из имбиря для успокоения мыслей, сока сакуры для ясности, свежевыжатого мультифрукта и капельки карамельного сиропа для мягкости.

Из чашки поднимался пар. Хасу сделала глоток.

Горячий чай обжёг кончик языка, но для неё это было не больно. Наоборот, тепло разлилось по телу, успокаивая, заставляя забыть про усталость, будто кто-то мягко накрыл её одеялом.

И она почти забыла, что сегодня происходило, даже про странного незнакомца.

Хасу поставила чашку на стол и посмотрела на дверь. Там, на пороге, сидела одна из её кошек — та, что пришла из Такамагахара. Хасу позвала её лёгким кивком, и кошка тут же подбежала к хозяйке и запрыгнула на колени мурлыкав.

Хасу гладила её за шейку мягко, длинными движениями и закрыла глаза. Она коснулась мыслей кошки, и перед внутренним взором поплыли картинки.

***

Вдали показался дворец Инари — белые стены, золотые крыши, ступени, уходящие в небо. Хотя в мире духов не было ночи в привычном смысле только вечный дневной свет.

Кошка пробралась внутрь. В большом зале собрались духи.

— Что ему нужно? — спросила дракониха Мияко. Она пока что была главной во дворце Инари — высокая, с белыми до пят волосами и голубыми глазами, похожими на цвет неба.

— Мы не знаем, — ответили двое близнецов — посланники о-цукэмоно. У них не было внешней оболочки. Они выглядели как сгустки воздуха, чуть более плотные, чем обычно, парили над землёй и говорили в унисон. Они служили дворцу с самого его основания и были преданы богине до последней искры.

— А что он ищет? — не унималась Мияко. — Вы спросили у главного о́ни? И кто он вообще такой?

На её лице была не только тревога, в её глазах читался страх. Рядом с ней стояли другие драконы. Один из них, Тацуя, молчал, но его лицо было хмурым. Он не был зол, но сильно беспокоился за услышанные новости.

— Это была Тамамо-но-Маэ, — сказали духи. — Она ищет последнюю дзэнко-кицунэ.

В зале повисла тишина. Тацуя поднял взгляд на духов. Теперь его лицо было каменным, хмурость ушла, а Мияко держалась из последних сил, но чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Но всех же кицунэ перебили… — Тацуя отвёл взгляд в сторону, в задумчивости. А потом до него дошло. — Неужели… — Он осознал свой шок. — Неужели осталась последняя кицунэ из нашего мира?

— Зачем она хочет её уничтожить? — спросила Мияко, уже приходя в себя.

— Мы этого не знаем, Ваше величество, — ответили духи.

Мияко выпрямилась во весь рост. Её голос зазвенел, как натянутая тетива.

— Надо срочно её найти и защищать всеми силами. Если Тамамо захватит последнюю кицунэ и убьёт, мы останемся без той, кто будет главенствовать над дворцом Инари, и ещё мы можем погибнуть.

Она сделала паузу.

— И тогда наступит разрушение. Хаос во всём мире. Даже в нашем. Вот почему наш мир до сих пор держится.

Тацуя добавил тише, почти про себя:

— Мы думали, что мир держится на инерции, но мы ошибались...

***

Хасу открыла глаза.

Она уставилась в одну точку на стене на маленькую трещинку в штукатурке, которую раньше никогда не замечала. В голове гудело.

Тамамо ищет её.

Последнюю дзэнко-кицунэ.

Чтобы разрушить гармонию, которую несли все кицунэ. Вот почему духовный мир до сих пор держался, потому что она, Хасу, жива. А она об этом даже не знала.

Она ещё была маленькой, когда жила при дворце Инари. Помнила мраморные полы, прохладные даже в самый тёплый день. Помнила, как богиня гладила её по голове. Потом Хасу начала жить среди людей, когда уже повзрослела, когда научилась скрывать хвосты и притворяться.

Ей с детства нравилось смотреть на людей. На их настроение, на их жизнь. На то, как они рождаются и как умирают. Всё-таки у людей короткая жизнь, не то что в духовном мире, где века тянутся как одна долгая ниточка.

Хасу, когда смотрела на людской мир, хотела их защитить. Дать им радость, хотя бы маленькую.

Но из-за того, что император из-за своего слепого страха приказал охотникам уничтожить всех лисиц и неважно, кто это будет, добрая или злая кицунэ, охотники сделали своё дело. В живых остались лишь яко. А дзэнко и другие дети Инари — никого.

У Хасу пропало доверие к людям, но всё равно даже из-за предательства, даже из-за страха она их любила. Несмотря ни на что. Когда она делала маленькую радость кому-то из них, ей становилось радостно самой.

По щеке пробежала слеза.

Хасу смахнула её тыльной стороной ладони. Она не могла вернуться в духовный мир. Если она попадёт туда, её убьют и лучше ей быть среди людей, скрывая свою сущность, чем показывать её открыто.

Чай давно остыл.

Она встала с подушки. Стянула с себя красное кимоно с золотой прошивкой — ткань мягко скользнула по плечам и упала на пол. Потом сняла воротник нага-дзюбан, пояс, нижние слои. Осталась только в белой короткой рубахе, которая доходила почти до колен.

К ней подошли кошки — три, пять, семь. Они появлялись из углов комнаты, спрыгивали с подоконника, выползали из-под стола. Одна за другой они сливались с её телом, исчезая в коже, в спине, принимая облик хвостов.

Хасу выгнулась.

Это не было больно. Даже в детстве, когда она впервые приняла лисий облик, это не причиняло боли. Только щекотка, как если бы тысячи маленьких пёрышек прошлись по всему телу и ещё ощущение, что пол стал ближе к носу.

Позади неё распустились хвосты.

Не один не два, а девять.

Белые и пушистые. Они двигались сами по себе. Медленно и плавно.

Рубаха упала на пол.

Хасу взяла её зубами аккуратно, за краешек и потащила в спальню. Своей магией открыла сёдзи и так же закрыла их плотно на ночь.

В спальне было темно и прохладно. Футон стоял в углу — голубой, мягкий, с высокой подушкой.

Хасу сначала походила вокруг него три круга, как делала всегда, и только потом мягко улеглась. Хвосты развернулись и укутали всё её тело, как пуховое одеяло. Тепло, надёжно и уютно.

Вскоре Хасу уснула.

***

На улице было пусто. Ни души.

Только мягкий стук шагов по мокрому асфальту.

Незнакомец в чёрном стоял в углу закрытого магазинчика напротив кофейни. Он следил за тем, как кицунэ потушила свет на первом этаже, закрыла жалюзи на окнах, а потом погасила свет и на втором.

Он стоял неподвижно, как статуя. Только глаза двигались.