Трещины в твоём бетоне

Глава 1. Инструкция по сборке счастливой жизни

Пункт 1. Пробуждение.

Звон будильника разрезал сон, как ножницы по намеленной линии – резко и без права на апелляцию. Алиса не открыла глаза сразу. Она отсчитала про себя пять секунд тишины, пять секунд, которые принадлежали только ей. В них не было никого: ни семилетнего Артема, который обязательно прибежит через минуту, ни Дмитрия, чье ровное, чуть храпящее дыхание доносилось с соседней подушки.

Потом щелчок. И вот она – жизнь.

– Мам, я не хочу эту кашу! – голос из коридора был предсказуем, как утренний прогноз погоды, который всегда сулит "переменную облачность с осадками в виде истерик".

– Неси тарелку, что с медведем! – уточнил Артем, уже стоя в дверях спальни в пижаме с динозаврами.

Дмитрий кряхнул, перевернулся на бок, натянув одеяло на голову. Его участие в утренних процедурах ограничивалось этим. Алиса поднялась, почувствовав знакомый хруст в пояснице – подарок от прошлых родов и шести лет ношения ребенка на руках.

Пункт 2. Утренний ритуал.

Кухня пахла кофе, который она уже не чувствовала на вкус, и детским порошком. Алиса автоматически помешивала кашу, одной рукой наливая "взрослый" кофе в термокружку, другой – детскую кашу с молоком.

– Смотри, мишка тает! – сказала она, ставя тарелку перед сыном.

– Он не тает, он тонет, – поправил ее Артем с важностью ученого. – Его съедает лава из овсянки.

Алиса улыбнулась. Это были те самые моменты, ради которых, как говорили все вокруг, и стоит жить. Маленькие радости. Искренние. Почему же ей иногда хотелось крикнуть сквозь эту улыбку?

Она взглянула на свой планнер, открытый на сегодняшней дате. Красным были выделены:

· 8:30 – отвезти Артема в школу.

· 10:00 – встреча с заказчицей по проекту "Сад у озера". Согласовать смету.

· 15:30 – стоматолог Артема.

· 17:00 – заказать продукты онлайн.

· 19:00 – ужин. Макароны с котлетами? (спросить Диму).

Планнер был ее библией, щитом и клеткой одновременно. В нем не было ни одной строчки, которая начиналась бы со слова "Алиса".

Пункт 3. Невидимость.

Дмитрий появился на кухне, уже в галстуке, пахнущий мужским гелем для душа, который она выбирала. Он поцеловал ее в щеку, суховато, мимоходом, взглянул на планнер.

– Стоматолог в три? Я не смогу, совещание. Справишься?

– Конечно, – ответила она, хотя в ее графике уже была встреча. Но встреча с заказчицей можно было перенести. Детский врач – нет. Так было всегда. Ее дела были подвижными единицами в уравнении под названием "Семья". Его – константами.

Он взял свой термос, уже заправленный тем же безвкусным кофе.

– Сегодня могу задержаться, – сказал он на прощание. – Не жди к ужину.

Он не сказал "извини". Он констатировал факт. Как и семь лет назад, когда они только начинали встречаться, он приносил ей цветы "просто так" и писал смс "соскучился". Теперь его сообщения сводились к "задерживаюсь" и "что на ужин?".

Она проводила его взглядом, потом посмотрела на свое отражение в темном экране микроволновки. Женщина в поношенной домашней футболке, с собранными в небрежный хвост волосами, без макияжа. Функция. Функция "мама", функция "жена", функция "организатор". Где-то глубоко внутри, под слоем быта и усталости, пряталась Алиса. Но та, кажется, уснула и не хотела просыпаться.

Пункт 4. Профессия. Осколки себя.

Встречу с заказчицей, пожилой дамой, мечтавшей о "райском уголке", Алиса перенесла по телефону, пока стояла в пробке рядом со школой. Она говорила мягко, профессионально, находя нужные слова про "зоны многолетников" и "дренажную систему". В голове же крутилась одна мысль: "Опоздает ли она к стоматологу, если сейчас свернуть налево и ехать не домой, а… куда? Неважно. Просто ехать".

Но она не свернула. Она поехала домой, чтобы переделать смету, вычеркнув из нее декоративный фонтан – заказчица решила, что это слишком дорого. Алиса не стала спорить. Она давно перестала спорить за красоту. Она научилась вписывать ее в бюджет.

Ее профессия – ландшафтный дизайнер – когда-то была страстью. Она верила, что создает миры. Теперь она создавала "зоны", "уголки" и "лужайки" согласно ГОСТам, пожеланиям и кошелькам клиентов. Последний по-настоящему ее проект – дипломная работа в университете – так и остался на бумаге. Иногда она открывала папку с теми старыми, пыльными эскизами фантастических садов, которые никто никогда не увидит. И быстро закрывала, ощущая щемящую боль под ложечкой. Тоска по несделанному.

Пункт 5. Осадки в виде истерики.

Стоматолог прошел по плану. Артем был молодцом. В награду он потребовал мороженое, хотя на улице был лишь май, и дул холодный ветер.

– Нельзя, горло заболит, – автоматически сказала Алиса.

– Ты всегда говоришь "нельзя"! – вдруг взорвался Артем. Его лицо исказилось обидой. – Папа вчера купил "Киндер", а ты не купила! Ты злая!

Его слова ударили в самое незащищенное место. Она не злая. Она просто уставшая. Но как это объяснить семилетнему ребенку? Как объяснить это себе?

– Хорошо, – тихо сказала она, чувствуя, как предательски щиплет в носу. – Купим. Но потом горячий чай, договорились?

Пока он ел эскимо, счастливо размазывая шоколад по щекам, она смотрела на него и думала, что любит его больше жизни. И именно эта любовь растворяет в себе все остальные "я".

Пункт 6. Вечер. Тишина.

Дмитрий пришел поздно, как и обещал. Ужин – макароны с котлетами – стоял в микроволновке. Он разогрел, сел есть перед телевизором, где шли новости.

– Как день? – спросил он, не отрываясь от экрана.

– Нормально, – ответила Алиса, вытирая стол. – У Артема один зуб лечили. Заказчица от фонтана отказалась.

– Умно, – кивнул Дмитрий. – Экономить надо. Кредит по ипотеке еще три года.

Потом был душ, скрип кровати, когда он лег рядом, и почти мгновенный, тяжелый сон. Алиса лежала в темноте и слушала два дыхания – мужское и детское, доносящееся из соседней комнаты. Это был звук ее жизни. Звук, который должен был убаюкивать.

Но внутри стояла оглушительная тишина.

Она осторожно встала, прошла на балкон. Город внизу светился холодными огнями. Где-то там были люди, которые сейчас смеются, ссорятся, целуются, мечтают. А она стоит здесь, в пижаме, и не помнит, когда в последний раз хотела… не просто выспаться или чтобы все были здоровы. А хотела – безумно, иррационально, для себя.

В кармане пижамных брюк нашарила телефон. Всплыло уведомление из рабочей почты. От какой-то строительной компании "Архитек". Тема: "СРОЧНО. По проекту 'Кристалл'. Встреча на объекте завтра, 9:00".

Алиса нахмурилась. "Кристалл"? Она не вела таких проектов. Должно быть, ошибка. Какой-то новый заказчик, перепутавший контакты. Она собиралась удалить письмо, но палец завис. "СРОЧНО". "На объекте". Не в душном офисе, а на объекте. Где пахнет не кофе, а бетоном и возможностью.

Она не удалила письмо. Она оставила его в почте, как маленький, никому не известный секрет. Как клочок карты из другого, незнакомого мира, залетевший в ее выверенную по линейке жизнь.

Завтра нужно будет звонить, объяснять, что произошла ошибка. Но… не сейчас.

Сейчас она еще несколько минут просто постоит в темноте, смотря на огни, и позволит себе подумать: "А что, если?"

И в глубине души, под слоями усталости и невидимости, что-то едва слышно щелкнуло. Будто сдвинулась с места давно заржавевшая шестеренка.

Глава 2. Ошибка системы. Искра.

Утро началось с хаоса, но внутри Алисы уже тлела странная искра – предчувствие чего-то большего, чем сметы и детские каши. Письмо про «Кристалл» она вспомнила только в машине, уже отправив Артема в школу. Остановившись у светофора, она одним движением пальца хотела стереть эту случайную помеху в своем графике. Но что-то остановило. Не любопытство даже. Скорее, упрямство. Упрямство против собственного расписания. Против предсказуемости.

Она набрала номер из подписи. «Архитек». Ответил молодой, растерянный голос.

– Алло? Это Алиса, ландшафтный дизайнер. Мне пришло письмо о встрече на объекте «Кристалл». Должна быть ошибка.

– Минуточку, – послышался шелест бумаг. – Так… проект «Кристалл»… Вы не Алиса Сергеевна?

– Да, я Алиса. Но я не…

– Отлично! – перебил ее голос, явно обрадованный. – Никакой ошибки. Наш руководитель проекта, Гордей Игнатьев, лично запросил вас. Он видел ваш портфолио в сети. Говорит, ваш проект «Сад четырёх ветров» – это единственное, что имеет отношение к искусству в этом городе. Он ждет вас в девять. Адрес скину.

Связь прервалась. Алиса смотрела на телефон, ошеломленная. «Сад четырёх ветров»… Это была ее дипломная работа. Та самая, фантазийная, которую никто никогда не реализовал. Она выложила ее на профессиональный сайт лет пять назад и благополучно забыла. Кто этот Гордей Игнатьев? И как он ее нашел?

Инстинкт велел ей позвонить обратно и отказаться. У нее же перенесенная встреча с заказчицей по «Саду у озера»! Но цифры на часах показывали 8:20. До «озера» еще час. До загадочного «Кристалла» – сорок минут езды.

«А что, если?» – снова шевельнулось внутри.

Она резко повернула руль, съехав с привычной трассы к школе. Сердце забилось чаще – не от страха, а от странного, забытого чувства незаконности. Она делала что-то не по плану.

Объект поразил ее уродливым величием. И он… он был там. На высоте, словно повелитель этого царства ржавчины и бетона. Его голос, низкий и рубленый, упал сверху: «Вы опоздали на семь минут».

Она подняла голову. И время замерло.

Он стоял на каркасе, залитый утренним солнцем. Закатанные по локтям рукава обтягивали предплечья, прочерченные рельефом мышц и тонкими синими жилами. Белая рубашка, испачканная пылью, прилипла к плоскому животу и мощной грудной клетке, намечая каждый изгиб тела под тканью. Он что-то чертил в воздухе, и движение его руки было таким уверенным, почти агрессивным, что у Алисы перехватило дыхание. Это была не просто физическая сила. Это была плотская власть, излучаемая им, как жар от раскаленного металла.

Когда он наконец посмотрел вниз, ее сердце екнуло, упало куда-то в пятки и забилось там бешено. Его глаза – светлые, холодные, как лед в граните – прошлись по ней. Не как мужчина смотрит на женщину. Как хищник сканирует территорию. Но в этой оценке было нечто большее, что заставило кровь прилить к ее щекам и разлиться горячей волной по всему телу. Он видел не просто «ландшафтного дизайнера». Он видел ее – сбитую с толку, в нелепых лаковых лодочках, с бешено колотящимся сердцем под кофтой.

– Миша, спустись, возьми у нее сумку, – бросил он, и его голос прозвучал как приказ, от которого по коже пробежали мурашки. – Иначе она уронит в грязь эти прекрасные… Это что, лаковые лодочки?

Их взгляды встретились. В его ледяных глазах промелькнула искра – насмешка? Интерес? – и что-то еще, темное и горячее, что заставило Алису внутренне сжаться.

– Я Гордей, – сказал он, как будто представлял целую вселенную. – Поднимайтесь. Без сумки.

Отказ был немыслим. Его голос, его осанка, сам воздух вокруг него не оставляли места для сомнений. Но страх высоты был реален.

– Я не полезу туда, – выдавила она, чувствуя, как краснеет не от страха, а от его пристального взгляда, который казался почти осязаемым.

– Почему? – он наклонил голову, и тень скользнула по его резко очерченному подбородку. – Боитесь высоты? Или испачкаться?

Вызов. Чистой воды. И произнесен он был с такой непоколебимой уверенностью, что у Алисы внизу живота зародился странный, трепещущий отклик – смесь страха и возбуждения. Она скинула туфли, чувствуя себя нагой и уязвимой под его взглядом, и полезла вверх.

Подъем был адом. Каждое прикосновение к холодному, скользкому железу, каждый шаг на шатких лесах заставлял ее тело напрягаться, осознавать каждую мышцу, каждый нерв. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий, и от этого еще больше теряла равновесие. Когда она наконец ступила на площадку, ветер рванул ей навстречу, сорвав резинку с волос. Растрепанные пряди упали на лицо и плечи. Она стояла, запыхавшаяся, в растянувшейся кофте, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке и… живой. Невероятно живой.

Он подошел. Близко. Нарушая все границы. Его тело излучало тепло, смешанное с запахом свежего бетона, пота и чего-то сугубо мужского, дикого. Он был так близко, что она видела мельчайшие черточки на его лице, темные ресницы, обрамляющие холодные глаза, упрямый изгиб губ.

– Вы не такая, как я представлял, – сказал он. Его голос, низкий и немного хрипловатый, прозвучал прямо над ее ухом, заставив ее вздрогнуть. – Старше. С усами. И наверняка мужчиной.

Он почти улыбнулся. Один уголок чувственного рта дрогнул, и это мгновенно приковало ее взгляд к его губам. Мысли спутались. Она представила, как эти губы целуют ее шею, плечи, плавно спускаясь… Нет. Она отбросила мысль, но тепло разлилось по низу живота с новой силой.

– Алиса, – произнес он ее имя, и это было как поглаживание. Грубое и нежное одновременно. – Откуда такая дерзость в «Саду четырёх ветров»?

Она пыталась огрызнуться, говорить о компромиссах, но слова застревали в горле. Его близость парализовала. А потом он протянул руку. Не к ней. К ее лицу. Его большой палец, грубый, в цементной пыли, провел по ее лбу, смазав что-то.

– У вас здесь грязь, – сказал он просто. – Со вчерашнего бетона.

Прикосновение было мимолетным, но оно словно обожгло ее. По телу пробежала волна огня, собравшись в тугой, трепещущий узел глубоко внутри. Она отпрянула, как от электрического разряда, ее кожа горела там, где коснулся его палец. В его глазах что-то мелькнуло – понимание? Удовлетворение? Он увидел ее реакцию. Увидел и запомнил.

– Я… мне нужно на встречу, – прошептала она, чувствуя, как дрожат колени. Не от высоты. От него.

– Хорошо, – он кивнул, и его взгляд на мгновение задержался на ее пересохших, приоткрытых губах. – Думайте над хаосом.

Спуск был еще более мучительным. Каждый шаг напоминал о его прикосновении, о его тепле, о его воле, которая заставила ее подняться сюда. Она села в машину и несколько минут просто сидела, положив ладони на горячее лицо. На лбу горело. И не только на лбу. Все ее тело было единой зоной странного, непривычного напряжения. Ей хотелось выть от досады и… от желания. Желания, чтобы этот взгляд, этот голос, это присутствие снова было рядом.

Он назвал ее дерзкой. Но настоящая дерзость была в нем. В том, как он смотрел. В том, как он нарушал пространство. В том, как он одним касанием разбудил в ней что-то давно и крепко уснувшее. Что-то голодное.

Она тронула свое отражение в зеркале заднего вида. Растрепанная женщина с дикими глазами и грязным пятном на лбу, которое она теперь отказывалась стирать. Это была его метка. Первая. И, как она смутно догадывалась, далеко не последняя. Он всколыхнул не только ее творческий дух. Он всколыхнул ее. И теперь, что бы ни было дальше, назад пути не было.

Глава 3. Тихий саботаж. Голод.

Грязь со лба она стерла только дома, стоя перед зеркалом в ванной. Вода окрасилась в сероватый цвет. Она водила мочалкой по коже, пока пятно не исчезло, но ощущение осталось. Не жар, а глубокий, внутренний зуд, будто под кожей зашевелились намыленные угли. Его прикосновение было точным, почти хирургическим, и оно нашло спящую, забытую точку в ее нервной системе.

Весь вечер она была сама не своя. Руки Дмитрия, привычные и тяжелые, на талии вызывали не тепло, а раздражение. Его запах, дорогой и чужой, резал обоняние после дикого, первобытного коктейля бетона, пота и металла с той площадки. Когда он отвернулся и уснул, она лежала в темноте, и ее тело было единой струной, натянутой до предела. Руки под одеялом сами собой повторяли движение. Она гладила собственное бедро, представляя, что это не ее рука, а его – шершавая, испачканная, властная. От этой мысли по телу пробежала дрожь, и в самой глубине, там, где уже годы царила тихая анестезия, слабо заныло, требуя внимания.

Она встала, прошла в кабинет, и в темноте, при свете настольной лампы, начала рисовать. Но линии выходили не трещинами. Они выходили им. Схематично, но узнаваемо: резкий угол челюсти, линия скулы, изгиб шеи, переходящий в мощные плечи. Она рисовала его руки. Помнила каждый сустав, каждую прожилку. Руки, которые могли разорвать металл и… коснуться ее с такой обжигающей нежностью. Она зажмурилась, и ее собственная рука скользнула под растянутый край футболки, коснулась живота. Кожа была горячей. Она представила, что это не ее пальцы, а его. Грубые подушечки, цементная пыль, царапающая нежность… Она отдернула руку, как от огня, сгорая от стыда и возбуждения. Это было безумие. Она не знала этого человека. Но тело, предавшее ее тело, уже выбрало его.

На площадке «Кристалл». Ночь.

Гордей не спал. Он редко спал по ночам. Стоял в своей студии на другом конце города, перед огромным окном, и курил, глядя на огни. В руке он сжимал комок глины, бессознательно придавая ему форму. Получался изгиб. Нежный, плавный, женственный. Он посмотрел на него и чертыхнулся, раздавив глину в кулаке.

Она. Эта Алиса.

Он представлял ее снова и снова. Как она стояла на площадке, растрепанная ветром, с вызовом в глазах и страхом в каждом мускуле. Как ее кожа, нежная и явно не знавшая солнца, вспыхнула розовым под его прикосновением. Он сделал это нарочно. Провокация. Но он не ожидал такой реакции. Такой немой, всепоглощающей отдачи, которая ударила в него, как ток. Он почувствовал ее дрожь. Увидел, как зрачки расширились, поглощая свет. И в тот миг он захотел не просто ее идеи. Он захотел ее. Грубо, без церемоний, прижать к холодной стене «Кристалла» и заставить выть от того же темного огня, что пылал теперь в нем.

Он с силой потушил сигарету. Нет. Она не из тех. Она – хрупкий, заблудившийся хрусталь в мире его железа. Ее дерзость – от отчаяния, не от похоти. Она замужем. У нее ребенок. Он видел бледную полоску на пальце, где когда-то было кольцо. Идиот. Он всегда тянулся к сложному, к запретному, к тому, что нельзя просто взять.

Но тело его не слушало доводов разума. Он помнил запах ее волос – шампунь и городскую пыль. Помнил, как обтягивала кофта ее грудь, когда она дышала, взбираясь. Он сжал кулаки, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота, тяжелое и настойчивое. Он давно не чувствовал такого голода. Не физиологического. Душевного. Голода по чьей-то настоящей, не притворной дрожи. По чьему-то взгляду, который видит не архитектора Гордея, а просто мужчину. Опасного, неудобного, желающего.

Он набрал ее номер. Не думая. Просто чтобы услышать ее голос, сонный, хриплый от неожиданности. И когда она сказала «Я дома», его охватила дикая, иррациональная ревность. К тому, кто был с ней в этом «доме». К тому, кто имел право касаться ее ночью.

– Выходите на балкон, – приказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло от сдерживаемой ярости желания. Он хотел, чтобы она вышла. Хотел, чтобы она смотрела на те же огни, что и он. Чтобы между ними была хоть эта тонкая нить ночного города.

И когда она сказала, что вышла, он закрыл глаза, представив ее. В чем? В пижаме? В том самом растянутом свитере? Ее босые ноги на холодном бетоне балкона… Он провел рукой по лицу, чувствуя, как горит кожа.

– Представьте, что вместо этой уродливой рекламы там висит гигантский, двадцатиметровый чертеж ваших трещин, – выдохнул он, вдавливая в слова всю силу своей фантазии, пытаясь направить энергию в творческое русло. Но воображение услужливо дорисовывало не чертеж. Ее. Распростертую на этом гигантском полотне, подчиняющуюся его прикосновениям, как подчинилась сегодня его взгляду.

Она прошептала: «Вы сумасшедший». И в этом шепоте он услышал не страх, а азарт. То же темное любопытство, что вело и его. Это свело его с ума.

– Наконец-то, – прошипел он в ответ, и в голосе прорвалась вся его накопленная за вечер страсть. – Вы это поняли. Значит, мы на одной волне.

Он положил трубку, потому что больше не мог. Потому что следующие слова могли бы быть: «Я сейчас приеду. Откройте дверь». А он не мог этого допустить. Не сейчас. Она была не готова. И он… он боялся, что, начав, не сможет остановиться. Что сломает ее, эту хрупкую, только что проснувшуюся надежду, в порыве своей ненасытной, дикой потребности.

Он швырнул телефон на диван, схватился за раковину, включил ледяную воду и сунул голову под поток. Холод ненадолго приглушил огонь. Но не погасил. Он знал, что завтра увидит ее. В восемь. Без опозданий. И ему придется снова натягивать маску хмурого, всецело поглощенного работой тирана. Прятать взгляд, жаждущий срывать с нее одежду взглядом. Сковывать руки, мечтающие ощутить каждый изгиб ее тела под тканью.

Он поднял голову, встретил в зеркале свое отражение – полные одержимости глаза, сведенные скулы. Голод.

– Завтра, – пообещал он своему отражению и той призрачной Алисе, что уже жила под его кожей. – Завтра я буду только архитектором. Только.

Но он не верил в это сам. Потому что зерно было посеяно. И оно уже пускало в нем ядовитые, сладкие корни.

Глава 4. Геометрия хаоса. Предел.

Восемь утра воскресенья. Алиса стояла под березой, и каждый нерв в ее теле был натянут, как струна, ожидая его появления. Она пришла сюда рано, не в силах терпеть четыре стены, пахнущие сном Дмитрия. Она вдыхала воздух, пахнущий железом и влажной землей, и этот запах был для нее теперь синонимом него.

И вот он. Шаги, которые она уже научилась узнавать – легкие, уверенные, с едва уловимым скрипом подошвы по гравию. Он вышел из-за угла «Кристалла», и ее сердце вновь провалилось куда-то в бездну, а затем забилось с бешеной силой. На нем была серая футболка, мокрая от пота в нескольких местах и намертво прилипшая к торсу, обрисовывая каждый мускул пресса, каждую выпуклость грудных мышц. Рукава были закатаны до плеч, открывая мощные, исчерченные прожилками бицепсы. Он был ходячим воплощением необузданной мужской силы, и от этого вида у нее перехватило дыхание.

Его взгляд, тот самый, пожирающий и ледяной, медленно, с мучительной неспешностью прошелся по ней – от новых, поношенных кроссовок, вверх по облегающим джинсам, задержался на бедрах, на талии, на груди, под плотной толстовкой, и, наконец, встретился с ее глазами. В его взгляде не было одобрения. Было владение. Как будто он мысленно уже раздел ее догола здесь, на холодном ветру.

– Лучше, – произнес он, и его голос звучал низко, почти как рык. – Теперь вы похожи на человека, который пришел не смотреть, а делать.

Он сделал ударение на последнем слове, и в его устах оно прозвучало непристойно, обжигающе. Алиса почувствовала, как меж ног сладко и предательски свело. Она судорожно сглотнула.

– Я привезла идеи, – сказала она, и голос дрогнул. Она открыла блокнот, ее пальцы дрожали.

Он взял блокнот. Его пальцы коснулись ее, и от этого прикосновения по ее руке пробежал разряд. Он долго смотрел на рисунок, но она видела, как его взгляд стал расфокусированным. Он видел не трещины. Он видел ее – вчерашнюю, испуганную и возбужденную. Когда он поднял глаза, в них бушевала настоящая буря. Холодный лед растаял, обнажив голодное, темное пламя.

– Здесь, – его голос был хриплым. Он ткнул пальцем в рисунок, и его рука была так близко, что она чувствовала исходящее от нее тепло. – Здесь должно быть не просто пустое пространство. Здесь должен быть разлом. Глубокий.

Он говорил о трещине, но каждое его слово било прямо в нее, в ее собственную, только что образовавшуюся внутреннюю пропасть.

– Стекло, – выдохнула она, и это было похоже на стон.

– Битое стекло, – он медленно кивнул, не отрывая взгляда от ее губ. – Чтобы солнце, пробиваясь… зажигало внизу целое подземное сияние.

Он описал метафору, но в его устах она превратилась в откровенный эротический образ. Пробиваясь. Зажигало. Подземное сияние. Ее тело откликнулось немой, влажной волной, и она едва удержалась, чтобы не сжать бедра. Она добавила про светодиоды, про сердце под землей, и сама испугалась откровенности своих слов. Но он слушал, и его взгляд становился все тяжелее, все опаснее.