Попаданка на службе дракона-прокурора

13

Господин Кули отшатывается и выпаливает:

— Их всех казнили месяц назад… Разве вы не знали?

На Прозекуре страшно смотреть. Его глаза горят, зрачки превратились в узкие вертикальные щели, на лбу обозначилась рябь чешуек, как у змеи. От него исходит такой жар, что я ощущая себя так, словно привалилась спиной к печке.

— Стаут, идём, — бросает Прозекуре и, развернувшись на каблуках, направляется к выходу. У дверей останавливается и приказывает Кули: — Эту корзину доставить ко мне домой.

Я подскакиваю, оставляю корзину на стуле и несусь за начальником. У меня в голове тысячи вопросов. Что такое транслюминары? Кто такие метаморфели? И главный вопрос: Джустис Прозекуре не отдавал приказа казнить Аксану Бишоп?

Но прокурор в таком лютом бешенстве, что я даже заговорить с ним боюсь, молча бегу следом за ним.

Мы выскакиваем из дома Кули и мчим по городским улицам по направлению к площади перед ратушей. Я не успеваю смотреть по сторонам, замечаю лишь краем глаза, что встречные не просто отшатываются — они буквально разлетаются в стороны, как от столкновения с поездом.

Едва ступив на площадь, Прозекуре начинает обращаться. До центра он добирается уже в обличии дракона. Оборачивается, ловит мой взгляд горящими глазами, и мотает головой на спину.

Я уже знаю, что делать. Разбегаюсь, левой ногой опираюсь на заранее подставленный драконом хвост. Через миг он поднимает меня на уровень спины, и я перекидываю через нее правую ногу. Я снова между лопатками могучего зверя. Наклоняюсь и обхватываю горячую шею.

Мы тут же отрываемся от земли, быстро поднимаемся в воздух — гораздо выше, чем в прошлый раз. От скорости закладывает уши, как в самолете. Я прижимаюсь щекой к чешуе, потому что, когда попытаюсь поднять голову, ветер больно хлещет по лицу.

Мне кажется, не проходит и четверти часа, как впереди замечаю черную громаду Тенебры.

Дракон пикирует во двор, у меня захватывает дух. Я вжимаюсь в зверя всем телом, потому что земля приближается слишком быстро. Задерживаю дыхание и зажмуриваюсь.

Странно, но приземления я не чувствую. Вместо этого кто-то мягко стучит меня по плечу. Открываю глаза и поворачиваюсь. Это дракон нетерпеливо постукивает меня кончиком хвоста, намекая, что пора бы слезть.

В панике я забываю, что нахожусь на высоте примерно второго этажа, и норовлю скорее покинуть спину дракона. Просто перекидываю ногу и скатываюсь по крутому боку вниз. И только увидев, как далеко находится брусчатка, соображаю, что сейчас переломаю ноги. Но падения уже не остановить.

Я зажмуриваюсь и морально готовлюсь к пронзительной боли. Но вместо этого чувствую, что угодила ногой во что-то мягкое и теплое, что не дает мне упасть.

Открываю глаза и испытываю ужасающую неловкость. Дракон поймал меня… носом. И теперь я топчусь по… морде своего начальника. Янтарные глаза пристально смотрят на меня, и в них отчетливо читается сомнение. В голове тут же всплывают слова Прозекуре: “Похоже, я несколько переоценил твои умственные способности”.

Он осторожно опускает меня на мощенный булыжником двор и терпеливо ждет, пока я соизволю слезть с его головы. Я торопливо спрыгиваю, испытывая дичайшее смущение.

Прозекуре обращается в человека. Мне безумно стыдно поднять на него глаза. Я сглупила. Сейчас он в своей едкой манере выскажет всё, что думает обо мне. Но вместо уничижительных слов слышу короткое: “Идём…”

Мы снова куда-то несемся. Над головой чернота, но сам двор тюрьмы хорошо освещен. Отчетливо виден каждый камешек.

Подходим к двери, у которой стоят стражники. При появлении Прозекуре они вытягиваются по струнке, один из них услужливо распахивает дверь.

Мы идем по запутанному коридору с множеством лестниц. Поднимаемся всё выше. Перед нами очередная дверь под охраной. Прозекуре без единого слова толкает ее и входит. Я за ним.

Мы попадаем в кабинет, такой же спартански-роскошный, как у Прозекуре в Хауптдрахе. Только вместо книжных полок тут стеллажи с самодельным оружием и поделками из хлеба. Я останавливаюсь на пороге и бегло оглядываюсь.

Кажется, я догадываюсь, чей это кабинет. Прозекуре подтверждает мои догадки, подходя к столу, за которым сидит словно высеченный из гранита здоровенный мужчина, и протягивая руку, рычит:

— Начальник тюрьмы Гримвальд Кандерос!

Тот пожимает руку и кивает:

— Главный прокурор Джустис Прозекуре! — Скользит по мне равнодушным взглядом и снова обращается к моему начальнику: — Чем обязан?

— На основании чего казнили Аксану Бишоп?

Кандерос откидывается на спинку массивного стула и складыает ладони перед собой. С прищуром смотрит на Прозекуре:

— На основании приказа о казни всех членов семьи, достигших совершеннолетия на момент совершения преступления, — чеканит он.

Прозекуре опирается на стол обеими руками и нависает над Кандеросом. Мне со спины не видно выражение его лица ка, но судя по голосу он в бешенстве:

— Аксана Бишоп не была совершеннолетней, когда ее родственники… убили мою жену! — рычит он.

Глаза Кандероса вспыхивают синим. Он с ледяным спокойствием открывает ящик стола и достает оттуда толстую папку. Подталкивает ее Прозекуре:

— У меня иные сведения. Можете посмотреть, в папке ее документы.

Прозекуре садится на стул и принимается изучать содержимое папки. Выуживает из стопки нужную бумагу и долго ее рассматривает, даже нюхает.

— Стаут, — наконец приказывает мне, — посмотри, может, ты что-нибудь увидишь.

Я послушно подхожу, ежась под ледяным взглядом Кандероса. Я догадываюсь, что он тоже дракон, причем не менее могущественный, чем мой начальник.

Беру документ с твердым намерением разглядеть там малейшие признаки подделки. И пристально вглядываюсь в поисках зацепок.

14

Это паспорт Аксаны. И в нем действительно указана дата рождения на несколько месяцев раньше реальной. Но как бы тщательно я ни вглядывалась в документ, как бы ни принюхивалась, ни мяла бумагу в руках, прислушиваясь в поисках разницы хруста бумаги, вердикт неутешительный.

— Документ настоящий, — говорю я и кладу документ на стол.

Прозекуре прожигает меня взглядом янтарных глаз.

— Спасибо, Стаут… — Он поднимается, бросает Кандеросу: — Благодарю за содействие. Извини за внезапное вторжение. Могу ли я взять папку с собой? Эту и все, что есть по делу?

Кандерос равнодушно кивает:

— Отдать не могу, но позволю их изучить.

Через двадцать минут мы с Джустисом идем по коридорам, нагруженные несколькими тяжелыми папками. Вернее, мне Прозекуре выдал одну, а сам несет остальные пять — по одной на каждого члена семейства Бишоп.

Кандерос выделил нам комнату в Северной башне, у нас ровно ночь на изучение.

Нас провожает один из служителей Тенебры. К моему несчастью, это тот самый мародеришка, которого я напугала до потери сознания. Он идёт впереди в черном балахоне и периодически оглядывается на меня. Хмурится, будто что-то вспоминает.

По спине катится ледяной пот, руки с тяжёлой папкой едва заметно дрожат. Сердце ускоряется, словно хочет сбежать. Я прикладываю все силы, чтобы держать лицо и не облизать пересохшие от волнения губы.

Я стараюсь идти, словно ничего не происходит: держу спину прямо, дышу ровно, все усилия сосредоточив на этом.

Но у драконов какое-то невероятное чутье. Не мог же он услышать мое разогнанные страхом сердце? Прозекуре шумно втягивает носом воздух и резко останавливается. Хватает за плечо навязчивого служителя и резко разворачивает его к себе:

— У тебя какие-то вопросы к моей помощнице? — рычит, прожигая того взглядом.

— Да н-нет, просто лицо показалось знакомым… — мямлит служитель и пятится к стене.

— Стаут? — бросает Джустис, а в голосе явный намек: “Я могу разобраться с ним за одно мгновение, но могу позволить это сделать тебе самой”.

— Не припомню вас, — неуверенно говорю я, всматриваясь в бледное лицо. — Думаю, мне было бы проще, если бы вы рассказали, при каких обстоятельствах мы, по вашему мнению, встретились, — я немного повышаю тон в конце, намекая на эксцесс с мародерством.

Ну давай же, скажи: “Когда я снимал драгоценности с трупов, а ты восстала из мертвых”.

В глазах мародеришки вспыхивает ужас.

— Теперь я чётко вижу, что обознался, госпожа… — бормочет он. — Прошу прощения…

Он убегает вперед. Прозекуре идет следом за ним.

— Спасибо, — произношу тихо ему в спину.

Прокурор оборачивается, мажет по мне снисходительным взглядом.

— Во-первых, мне нужно, чтобы ты внимательно изучала документы и не отвлекалась, а этот индивид явно нервировал тебя. Во-вторых, ты и сама прекрасно справилась, — бросает он.

Мы еще минут пять поднимаемся по винтовой лестнице на самый верх Северной башни. Мой начальник нагоняет на незадачливого мародеришку столько жути, что тот даже глаз не поднимает, пропуская нас в выделенную Кандеросом комнату. Лишь вжимается в стену и крупно дрожит.

Мы проходим внутрь. Это не совсем комната, скорее, индивидуальная камера. Унылый каменный мешок с заложенными окнами и минимумом мебели. Обстановка убогая: кровать, стол и два стула, в углу камин. Меня сразу сковывает ледяной воздух. Я быстро промерзаю до костей. Ох, недаром эта башня называется Северной.

— Принеси еды, подготовь жаровню с чайником и всё необходимое для заваривания чая, — приказывает Прозекуре служителю, и тот бесшумно убегает выполнять распоряжение.

Услышав слово “еда” я невольно выдыхаю облачко пара. Я только сейчас понимаю, что страшно голодна. Прозекуре щелкает пальцами, и в камине разгорается огонь. Белое драконье пламя. Становится теплее, но согреваюсь я медленно.

Прозекуре отщипывает от драконьего пламени кусочек и закручивает между рук светящийся шар. Вскоре комнату освещает яркая люмосфера. Я видела такие только в самых богатых домах.

Мы кладем папки на стол и садимся на стулья. Перебираем их. В каждой собраны документы, характеристики и свидетельские показания по одному из Бишопов. Весь жизненный путь отражен в стопке бумаг.

— Ты же всех их знала, так? — не отрываясь от бумаг уточняет Прозекуре. — Если найдешь несостыковки, сообщай.

— Так точно, — бодро рапортую я, а у самой душу заволакивает ледяным облаком: я же никого из них в жизни не встречала. Всё, что мне известно, — это рассказы Якубы и сплетни из светской хроники.

Но этого оказывается вполне достаточно. Я обнаруживаю, что Якуба успела довольно много мне рассказать. А светская хроника отлично бьется со всем, что содержится в папках.

Первым делом я погружаюсь в изучение документов по тёте Аксаны Офелии. Это та, которую Прозекуре бросил за неделю до свадьбы.

Если вдуматься, то получается, что я рассматриваю дело своей покойной тёти, которую бросил мой начальник. Который сидит тут же и с невозмутимым видом рассматривает документы по несостоявшимся тёще и тестю, которых казнили из-за того, что они убили его жену… Индийское кино и то менее запутанное!

Однако бумаги проясняют, почему Прозекуре бросил Офелию. На его месте я бы тоже так поступила. Я ненавижу изменщиков. С такими у меня разговор короткий: ни слова больше. Что же, тётушка Офелия, оказывается, была весьма ветренная особа.

А судя по тому, чтоона почти не таясь замутила роман под носом у могущественного жениха, который всем известен своей недоверчивостью, она была еще и весьма недалекая.

Выходит, он вовсе не мерзавец и не подлец, который бросает невест у алтаря… Почему-то от этого на душе становится легче и светлее.

В какой-то момент на столе оказывается блюдо с мясной нарезкой и печеным картофелем, рядом с камином пыхтит на жаровне чайник. Прозекуре пьет чай литрами. Я не отстаю. Едим не отрываясь от дел.

Всю ночь проводим в башне почти в полном молчании, перебрасываемся короткими фразами, лишь когда передаем друг другу изученные папки.

Наконец, когда у меня всё тело ноет от долгого сидения, а глаза слипаются, Прозекуре откидывается на спинку стула, та жалобно скрипит. Он закидывает руки за голову и задумчиво изрекает:

— Ни единой зацепки…

— Кроме паспорта Аксы, — напоминаю я.

— И что это может значить, по-твоему? — он с прищуром смотрит на меня и действительно ждет ответа.

У меня есть предположение, но сначала надо разобраться с мучающим меня вопросом. Наверное, мне не по статусу его задавать, но если я не узнаю ответ, не смогу думать. Да и повторюсь: мне важно работать на человека (пусть даже дракона), лишь бы не на подлеца. Я хожу по тонкой грани, спрашивая, и отлично это осознаю:

— Сначала, господин Прозекуре, я попрошу вас объяснить, что мы тут делаем. В смысле, неужели вы действительно не знали, что всех Бишопов казнили? У нас в деревне все уверены, что именно по вашему распоряжению казнили госпожу Аксану. И что вы устроили так, чтобы ее признали совершеннолетней.

Встречаюсь взглядом с Прозекуре и физически ощущаю от него волну гнева. Янтарные глаза темнеют, и через мгновение на меня смотрит сама тьма. Воздух в комнате становится горячим, а чай в чашке Прозекуре вскипает.

15

Я никогда не боялась начальников. В молодости — потому что была еще глупая. В более зрелом возрасте — потому что выросла в профессионала и не давала поводов повышать на себя голос. И не позволяла этого делать.

Но Прозекуре меня пугает. Его гнев материален. И чреват он не лишением премии, взысканием или увольнением — мне даже понижение в должности не грозит! Он просто испепелит меня на месте!

И ничего ему за это не будет… В Эльдратории чешуйчатым позволено гораздо больше, чем простым людям. А уж что о высокопоставленным драконам и подавно.

В общем, сердце от страха проваливается в желудок и отчаянно бьется там в поисках выхода. Но я сижу с прямой спиной и не отвожу взгляда от бездонных потемневших глаз. Наш зрительный поединок затягивается. Пульс барабанит в висках, кулаки сами сжимаются под столом.

— Ты много на себя берешь, Стаут… — чеканит Прозекуре. Атмосфера в комнате накалена до предела, и его ледяной тон не снижает градуса напряжения, а наоборот, только взвинчивает его.

— Я просто хочу понять, — произношу хрипло, мне становится трудно дышать.

— Ты знаешь, что сделали твои бывшие хозяева? — цедит дракон, и по его лбу пробегает рябь чешуек.

— Я знаю только, в чем их обвинили, — отвечаю низким голосом на пределе слышимости. — И если вы спросите меня…

— Я спросил твое мнение по совершенно другому делу! — обрывая меня Прозекуре опасным рыком.

— Так точно, господин прокурор, — я тянусь к воротнику и расстегиваю верхнюю пуговицу. В комнате душно. — Я считаю, что кто-то целенаправленно уничтожил семью Бишопов, для чего совершил подлог на уровне нотариуса. Паспорт Аксаны с неверной датой рождения — не подделка, и он каким-то образом оказался в ее папке.

Последние слова я сиплю в полуобморочном состоянии, легкие горят, а в глазах темнеет. Дышать всё сложнее. Прозекуре, кажется, сам того не осознавая, в своем гневе выжег кислород в закрытой комнате…

Но вдруг всё заканчивается. Прокурор вздрагивает, щелчком пальцев гасит пламя в очаге, и кислород с ревом наполняет комнату, гудит в каминной трубе. Становится свежо и зябко. Прокурор несколько секунд с тревогой вглядывается в мое лицо, пока я судорожно хватаю ртом воздух. Потом едва заметно выдыхает.

— Мы зхакончили, Стаут, — холодно произносит, поднимается и идет к выходу.

Покидаем Северную башню, возвращаем папки Кандеросу. Прозекуре неизменно предупредителен: все материалы несет сам, придерживает двери, подставляет локоть на крутых ступенях. Но при этом не произносит ни слова, а я не стремлюсь вызвать его на разговор.

Выходим на залитый рассветным солнцем двор. Стоит мне устроиться на спине дракона, как вся моя бодрость улетучивается, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь резко. Открываю глаза и не понимаю, где нахожусь. Я на не расстеленной кровати в своем платье, накрыта покрывалом. Осматриваю просторную светлую комнату. В щель между плотными шторами пробивается солнце.

Я поднимаюсь, подхожу к окну и раздвигаю шторы. В комнату врывается свет. Он заливает оливковые обои. Пляшет на дверцах высокого двухстворчатого шкафа из темного дерева, облизывает комод на четыре ящика из того же гарнитура. Свет отражается в трюмо и прячется в густом ковре под ногами.

У дальней от входа стены камин, над ним портрет темноволосого рыцаря в парадных доспехах. С огненно-янтарными глазами. У изображенного мужчины прослеживаются те же фамильные черты, что и у одного знакомого мне прокурора-деспота.

На стуле перед трюмо моя корзина. Не надо быть следователем, чтобы понять, у кого я в гостях.

Нахожу взглядом стоптанные ботинки, которые аккуратно стоят у кровати и блестят после полировки. Значит, у Прозекуре есть прислуга. Вряд ли господин начальник сам надраивал мою обувь.

Комната содержится в порядке, но жилой не выглядит. Значит, она предназначена для гостей. Я пока не понимаю, на каких я правах в ней, поэтому корзину оставляю там же, где та и стояла.

Выжав из увиденного максимум, обуваюсь и выхожу из комнаты. И тут же выцепливаю из воздуха аромат жареного лука. Иду на него, словно плыву над землей.

Я на втором этаже старинного богатого особняка. Он ухоженный, но довольно мрачный. Сразу чувствуется отсутствие женской руки: слишком всё аскетично.

Спускаюсь по дубовой лестнице на первый этаж и оказываюсь в холле. Тут просторно, уныло и полутемно. На стенах лишь портреты предков. Все темноволосые, янтарноглазые и с характерным суровым выражением лица, даже дети.

Запах ведет меня на светлую кухню. Цветы на подоконниках, зелень в горшочках, милые картины на стенах, радостные теплые цвета — сразу видно, что тут у прокурора нет власти.

Над чугунной плитой возвышается худой седой мужчина в старомодном голубом камзоле и белом фартуке. В этот миг мой желудок издает вой кита, и домоправитель (я уверена, что в доме больше нет прислуги, и этот старик тут и за дворецкого, и за повара, и за горничную) поднимает на меня бледно-голубые глаза.

— Госпожа Стаут! — приветливо шелестит он. — Вы как раз вовремя. Садитесь, — он указывает лопаткой на стол у стены. — Ваш обед.

Передо мной на стол опускается тарелка с яичницей, жареным беконом, карамелизированным луком и тушеными бобами. И два подсушенных ломтика ржаного хлеба.

— Спасибо, — улыбаюсь и беру вилку.

— Я Фриц, — представляется старик. — Господин скоро вернется.

Я поглощаю яичницу со скоростью голодной кошки. Тарелка пустеет на глазах. За время пребывания в Эльдратории это самое вкусное, что я ела.

Когда я заканчиваю, слышен стук двери.

— А вот и хозяин! — улыбается Фриц.

— Стаут, ко мне в кабинет! — сквозь стены доносится раздраженный рык Прозекуре.

— Второй этаж. Дверь сразу напротив лестницы, — кивает Фриц.

Я благодарю, вскакиваю, допиваю сок, едва не расплескав на себя, и несусь в кабинет. Он практически ничем не отличается от того, который находится в прокуратуре. Только парадных доспехов и оружия немного больше.

Прозекуре сидит за столом. Поднимает на меня горящие взгляд.

— Сядь Стаут, — пригвождает меня словами к стулу. — Пожалуй, я готов ответить на твой вопрос.

16

Я опускаюсь на стул и сижу с прямой спиной, как на экзамене. Прозекуре с непроницаемым лицом сидит напротив. Некоторое время молчит.

— То, что произошло вчера в башне… Моя вспышка… — наконец начинает он, роняя слова, как тяжелые валуны. — Как видишь, даже спустя несколько месяцев после трагедии я готов убивать.

Он очень буднично произносит последнее слово. А мне от воспоминаний об огненном удушении становится жутко.

— А теперь представь, что бы я сделал с вашей деревенькой Хечгехо тогда, сразу после произошедшего. Поверь, парой выжженных домов не обошлось бы…

Он замолкает. Смотрит на меня без попыток оправдаться, извиниться — просто констатирует факт.

Тишина гнетущая. В воображении картинки калифорнийских и австралийских пожаров, когда стихия оставляет после себя сожженную дотла пустыню. Я уверена: так и было бы. По спине стекает струйка пота.

— Поэтому руководство, хорошо оценивая мои разрушительные способности, на время следствия отправило меня в Драконарис.

— Так вы не отдавали приказ… — вырывается у меня.

— Я вернулся в Хауптдрахт в тот вечер, когда встретил тебя на дороге.

— Получается, вы действительно могли не знать о казни Аксаны Бишоп…

— Я и не знал о ней, — рычит Прозекуре. — Более того, мне она была не выгодна. У меня были планы на девчонку.

Вот это откровение!

— К-какие планы? — выдавливаю я и невольно ёжусь.