Уроки с продолжением

Анвар Амиров. КИСЛЫЙ И ГРОМИЛА

Сейчас район, в котором расположена наша школа, утопает в зелени. Деревья вокруг сильно разрослись, из-за них видно только верхние этажи кирпичных пятиэтажек. В годы моей учебы эти дома были совсем новыми.

Я говорю «наша школа», потому что в ней, кроме меня, учился мой брат, который старше на пять лет. В его время пятиэтажки-хрущевки только подступали к району, но большую часть территории все еще занимали бараки, а вдоль улиц стояли деревянные дома в два-три этажа.

Район был рабочий, окраинный, не самый благополучный. Большинство жителей работали на комбинате, до которого добирались на трамвае через центр города. Дорога занимала почти час. Даже характерные для комбината химозные запахи доходили до района только в те дни, когда дул северный ветер. Теперь такая удаленность сделала эту часть города престижной: чистый воздух, старая застройка, зеленые дворы.

По главной улице района — Индустриальной — по-прежнему ходят трамваи. Если свернуть с Индустриальной, можно попасть во Второй Лесной переулок, упирающийся прямо в ворота нашей школы. Название переулка связано с тем, что с другой стороны — за двумя рядами домов и ЛЭП — находился лес, в котором мы зимой занимались лыжной подготовкой на уроках физкультуры. Вдоль ЛЭП шла грунтовая дорога, которая почему-то носила громкое название «Рязановское шоссе», хотя грузовики там ездили «раз в год по большому празднику». Совсем городская окраина.

Школа наша была с физико-математическим уклоном. Такой она остается и сегодня. Когда-то по распределению в нее попал учителем математики выпускник МГУ Михаил Бескин. Благодаря его усилиям и стараниям, подобно тому, как это принято в столице, здесь стали преподавать углубленный курс математики и физики и каждый год набирали из других школ дополнительный седьмой класс. Предполагалось, что хорошо подготовленные выпускники будут поступать в местный политех, что в общем-то и происходило. Собственно, и я, и мой брат учились в таких наборных физико-математических параллелях. Наши одноклассники с половины города добирались до школы на том самом трамвае, который ходил по Индустриальной улице.

Школа с тех времен и до сих пор считается одной из самых сильных в городе. Во многом благодаря хорошему подбору преподавателей — одна из традиций, которую заложил еще Бескин.

Надо сказать, что, как и всюду, большинство учителей в нашей школе имели прозвища. Но мы не заморачивались и, как правило, для этой цели использовали сокращенные имена. Классную руководительницу Инессу Андреевну мы звали Несса, завуча Евдокию Петровну — Евдоха, а очень пожилую учительницу биологии Евгению Львовну — Баба Женя. Нетрудно догадаться, как мы именовали историчку по фамилии Редько.

Выбивался из этого ряда учитель химии, который у всей школы имел прозвище Кислый. Не знаю, откуда оно пошло: то ли оттого, что его фамилия была Щавелев, то ли от предмета, который он преподавал. Второй учительнице химии и вовсе не надо было придумывать прозвище: ее звали Вера Борисовна Соленая. Вот такая химическая парочка: Кислый и Соленая.

Кислого в миру звали Евгением Валерьевичем. Он был невысок и сутуловат. Носил очки, имел густые брови и большую шишковатую лысину. Ходил в темном костюме из ткани, которая не держала форму. Будучи выглаженным утром, к обеду костюм уже обвисал и смотрелся мешком. Химию Кислый преподавал скучновато и сухо, любимчиков у него не водилось. Он имел привычку, считавшуюся у нас склонностью к издевательству над учениками: слушая ответ на задачу, одобрительно кивал головой, а в конце бесстрастно говорил: «Ага, так… или наоборот». И после этого ставил оценку, которую нельзя было предугадать.

После ответа у доски Кислый любил устраивать опрос учеников с помощью детской настольной игры «Угадай картинку». Это когда с одной стороны рисунок — Кремль, Эйфелева башня, Колизей, а с другой — названия городов, где расположены достопримечательности. И если подобрать правильную пару, то загорается лампочка. Так вот, у Кислого с одной стороны была, например, какая-нибудь «серная кислота», а с другой — формулы: NaOH, HCl, H2SO4 и так далее. А на то, чтобы найти правильную формулу, химик давал всего двадцать секунд. Засада заключалась в том, что помимо H2SO4 у него среди вариантов были и HSO4, и H2SO3, и H2S2O4. Ну, в общем, в спешке легко перепутать и слететь с пятерки на четверку или тройку.

Участником первого акта истории, которая сделала фигуру Кислого школьной легендой, оказался мой брат. В тот год он учился во вторую смену, поэтому возвращаться домой после уроков ему приходилось уже в темноте.

Фонари в Лесном переулке, как правило, не горели, и только свет из окон домов и вечно открытых подъездов освещал тротуары. Темнота была на руку местной шпане, которая терпеть не могла «физиков-математиков» и время от времени нападала на нас: устраивала драки, отнимала деньги или просто издевалась. «Своих», то есть учеников из обычных классов, живших поблизости от школы, они не трогали. Но ребят из других районов терпеть не могли. Вообще-то, шпана постарше предпочитала задирать студентов политеха, общежитие которого было недалеко от школы, а малолетние пакостники промышляли школьниками. Время от времени ситуация обострялась. Тогда родители устраивали вечерние дежурства, привлекали милицию. В переулке появлялся милицейский газик, и в фонари вкручивались лампочки. Но проходило время, милиция возвращалась к более серьезным делам, фонари перегорали, а шпана снова пошаливала.

В тот осенний вечер мой брат и несколько его одноклассников задержались и возвращались домой по Лесному переулку позднее всех. Впереди, в нескольких шагах от них, шел парень, который учился на класс старше, имени его ребята не знали.

Неожиданно наперерез идущим вынырнула из темноты огромная фигура: телогрейка нараспашку, тяжелые сапоги, кепка, сдвинутая на затылок. Типичная шпана, только очень крупная. Громила жестом руки остановил всю стайку школьников и спросил куда-то в темноту: «Ну?» Из-за старого тополя показалась нескладная фигура высокого парня. Он держался боком и старательно избегал встречаться с кем-либо взглядом. Осмотрев стайку, указал на старшеклассника: «Вот этот». Громила молча взял того за куртку и притянул к себе, то ли желая получше рассмотреть, то ли пытаясь напугать своим видом.

Брат рассказывал, что от страха у него прихватило живот.

Все, что произошло потом, как говорил мне брат, заняло вряд ли больше минуты, но в его памяти происходящее запечатлелось словно замедленное кино. Неожиданно из темноты на Громилу с криком «А ну, прекрати!» наскочила какая-то небольшая фигурка. Это был Кислый.

Громила проигнорировал наскок и даже не повернулся в сторону Кислого, а лишь пихнул его со словами: «Отвали!» Кислый отлетел метра на два, споткнулся обо что-то в темноте и сел на землю. Но тут же резко вскочил и вновь бросился на Громилу с криком: «Прекрати, говорю!»

Громила, не выпуская свою жертву, слегка повернул голову в сторону Кислого. На лице его читалось удивление и неодобрение. Если бы не обстоятельства, картина могла бы показаться даже забавной: невысокий, худощавый интеллигентный человек в очках наскакивает на мужика, который выше его на полторы головы и сильно превосходит в габаритах. Разглядев возникшее препятствие, Громила буркнул: «Сказали тебе: отвали!» — и попытался снова оттолкнуть Кислого, как отгоняют назойливую муху.

Но на сей раз толчок не достиг цели: Кислый вдруг как-то ловко увернулся, а Громила провалился в никуда, потерял равновесие и едва устоял на ногах. Похоже, это его озадачило. Он выпустил свою добычу, развернулся к Кислому и ткнул в него своим огромным кулачищем. Но с тем же плачевным результатом. Удар опять ушел в пустоту.

«Ха!» — с каким-то радостным удивлением издал звук Громила и выдал, как говорят в боксе, двойку: хук слева и хук справа. И опять Кислый оказался недосягаем. Он нырнул под руки Громилы и нанес ему короткий удар куда-то в область живота. Эффект оказался неожиданным: Громила раскрыл рот, хватая воздух, и грузно рухнул на пятую точку.

В это мгновение у кого-то не выдержали нервы — раздался крик: «Бежим!», и все бросились прочь от места происшествия. Помчались в сторону Индустриальной, где горели фонари и ходили люди. Казалось, что там безопасно. Через минуту-другую добрались до перекрестка и тогда только поняли: погони не было. Переулок оказался пуст и тих, даль его терялась в темноте.

Брат рассказывал, что у него сумасшедше колотилось сердце. Его пробил пот и ужасно хотелось пить. Неожиданно выяснилось, что в коллективном забеге участвовал и Кислый. Он тоже тяжело дышал, а его лысина, покрытая испариной, блестела под фонарем. Странная деталь врезалась в память брата: в руках Кислый держал свой потертый кожаный портфель — он не бросил его даже в разгар схватки.

Кислый, впрочем, быстрее всех пришел в себя и, сказав: «Завтра не опаздывайте!», нырнул в полуподвальный овощной магазин в угловом доме. Надо ли говорить, что всю оставшуюся дорогу домой брат и его одноклассники бурно обсуждали битву Давида с Голиафом в Лесном переулке.

Новый акт этой истории был разыгран на следующее утро. Мой брат в нем уже не участвовал, поскольку учился во вторую смену.

Незадолго до начала уроков возле школьных ворот можно было заметить здоровенного мужика. Особого внимания на него никто не обращал. Ну, стоит бугай, курит, ждет кого-то, дерево подпирает. Мало ли. Не заметил его сначала и Кислый — пока массивная фигура не оторвалась от дерева и не преградила ему дорогу. Деваться было некуда.

«Твое?» — угрюмо спросил Громила, указывая глазами на предмет, который держал в руке. Это была кепка, потерянная во вчерашней стычке. «Мое», — тихо подтвердил Кислый. Тут Громила быстрым движением нахлобучил кепку на лысину Кислого до самых очков, схватил его за грудки и, рывком притянув к себе, неожиданно заключил в объятия. Руки Кислого оказались зажаты, голова уперлась в грудь Громилы, и сопротивляться не было никакой возможности.

«Ай, молодец! Грабарника еще никто в нокаут не отправлял!» — неожиданно сообщил Громила. Он сиял от радости. Видимо, новость о том, что Грабарника еще никто не отправлял в нокаут, очень веселила его.

Что произошло дальше между учителем химии и Громилой, осталось неизвестным. Однако Кислый позже появился в школе: хоть и слегка помятый, но целый и невредимый. А после уроков в тот день видели, как его у ворот снова встретил Громила и они вместе куда-то отправились.

С той поры время от времени можно было наблюдать, как Громила поджидал Кислого после уроков и как они вместе шли, о чем-то разговаривая, по Лесному переулку мимо старых двухэтажных домов и огромных тополей. Рассказывали, что их вдвоем часто видели на Стремянном рынке в том ряду, где по воскресеньям собирались городские голубятники, продававшие, покупавшие и обменивавшие голубей. Еще говорили, что в вечер знакомства с Кислым Громила хотел разобраться с обидчиком своего сына — высокого, сутулого, нескладного парня из тех, кого сейчас называют ботаниками. Вроде бы накануне ему кто-то из наших накостылял уже после драки со шпаной.

У меня Евгений Валерьевич, по прозвищу Кислый, вел химию всего лишь одну четверть в восьмом классе и больше ничем себя не проявил. Потом он исчез из школы. Куда? Не знаю. Скорее всего, переехал в другой район.

Дарья Ганина. ЦВЕТА ПРОЩЕНИЯ

Коридор, который вел в художественную студию, казался по-настоящему загадочным, окутанным вечным праздником и суетой. А все потому, что в самом его конце находился небольшой танцевальный зал хореографической школы. Во время праздников и обычных репетиций из него выбегали девочки в костюмах и направлялись через потайной проход на сцену актового зала. Поэтому ребята с этюдниками и большими папками для рисунков часто невзначай задерживались в коридоре: поделиться новостями, подождать приятеля, да и просто чтобы завязать шнурок.

Изостудия была особым местом в этом здании. Тут всегда пахло гуашью, влажной бумагой и древесиной мольбертов. В шкафах стояли баночки с кистями, красками и растворителями. Отдельной кучей лежали скрученные листы ватмана — будто застывший хаос творчества. Удивительно, как они держались на полках! Казалось, стоит тронуть и все это многообразие рухнет вниз. На отдельных полках в беспорядке красовались гипсовые кубы, вазы и античные бюсты.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, подсвечивали танцующие в воздухе пылинки. Обои с березовой рощей на одной стене придавали помещению еще больше очарования.

Первым в студию ворвался Антон, крепкий семиклассник с торчащим ежиком волос и вечно испачканными рукавами. Он рухнул на заднюю парту, с грохотом швырнул портфель на пол. В каждом его действии читалась небрежность: движения дерганые, порывистые, шумные. Он будто намеренно отвергал любые правила.

Следом, бережно неся альбом и коробку с акварельными красками, вошел его ровесник Артем — полная противоположность Антону. Худощавый, невысокий, он двигался спокойно и собранно. Не спеша раскладывал вещи на парте, с сосредоточенностью выстраивая их в четкие линии. Если что-то выбивалось из порядка, Артем размеренным движением возвращал предмет на место.

Такие разные, они не были друзьями, но и не враждовали.

Постепенно класс заполнился. Все были уверены, что преподаватель, как и всегда, расставит на столе привычные предметы — глиняный кувшин, вазу с сухими ветками — и добавит пару яблок. Но Надежда Ивановна терпеливо ждала, когда затихнет шум и все рассядутся. Она улыбалась. Ее пальцы, вечно окрашенные в какой-нибудь цвет, казались живым свидетельством бесконечного творчества.

— Ребята, сегодня мы не пишем натюрморт. Перейдем к освоению метода учебного копирования, — сказала она и поставила на стол большую репродукцию картины Тициана «Распятие». — Сложность еще и в том, что мы будем работать акварелью, а оригинал выполнен маслом. Тем не менее стараемся передать объем, свет, тень. И главное, глубину настроения, — продолжила Надежда Ивановна ровным, мелодичным голосом.

Подростки завороженно смотрели на центральную фигуру картины — распятого на кресте Христа. Его облик значительно отличался от фигур ангелов, что усиливало драматизм и ощущение отчужденности. Колорит полотна тоже работал на создание мрачной, скорбной атмосферы.

Надежда Ивановна видела, что Артем, сосредоточенно наклонившись над белым листом, начал выводить тонкие, точные линии построения композиции. Она знала, что он очень любит эти минуты тишины и творчества.

Антон же сразу стал наносить краску — работал широкими, нетерпеливыми мазками. Кисть скользила по бумаге с такой энергией, что вода разлеталась вокруг мелкими брызгами.

Работа Артема получалась безупречной: прекрасная по композиции, точная в деталях. Он уже начал понемногу добавлять цвет, пытаясь добиться выразительности и сходства с оригиналом.

Внезапно Антон вскочил с места и пробежал между рядами, чтобы в который раз поменять воду, при этом он задел баночку с водой на парте Артема. Банка опрокинулась. Мутная вода хлынула прямо на лист с почти готовым рисунком. Акварельные краски поплыли, смешались в грязно-бурую лужу, безвозвратно уничтожив работу.

Наступила тишина. Все застыли, кажется, боялись даже дышать. Надежда Ивановна прекрасно знала, что сейчас чувствует Артем. Он всегда обожал рисовать и занимал призовые места на районных конкурсах. Хотя учительница понимала, что это не главное в творчестве. Но сейчас, когда было получено такое необычное задание, когда Артем полностью погрузился в евангельский сюжет… Одно резкое движение — и картина безнадежно испорчена. С акварелью шутки плохи: ее прозрачность и нежная фактура не терпят суеты, а допущенная ошибка необратима.

— Ой, — небрежно брякнул Антон, — я нечаянно.

— Ты… Ты все испортил! — вырвалось у Артема. Его голос дрожал от обиды. Он смотрел на расползающееся пятно, и его глаза наполнялись слезами. Это был не просто рисунок — он составлял его прекрасный мир, который теперь кто-то грубо разрушил.

— Подумаешь, ерунда! Новый нарисуешь, — небрежно отмахнулся Антон, стараясь скрыть смущение. Он явно не ожидал, что реакция окажется настолько острой.

— Это не ерунда! Ты всегда так! Все ломаешь! — Артем вскочил, сжимая в руках испорченный лист. Его привычное тихое упорство рассыпалось в секунду. — Ты даже не думаешь, что другим важно! Для тебя всё — «пустяки», а я тут… — Он внезапно замолчал, но взгляд его горел невысказанным упреком.

— Ты просто нюня! — огрызнулся Антон. Это было его коронной фразой. Он часто цеплялся к миролюбивому Артему, потому что знал, что большого отпора не будет.

Надежда Ивановна все видела и была уверена, что вода разлилась не случайно, но решила не обострять и так непростую ситуацию. Она положила руку на плечо Артема и тихо сказала:

— Я вижу, что случилось. Больно, когда труд уничтожен вмиг. Это чувство знакомо каждому, кто творит: будто часть тебя исчезла вместе с рисунком. Но это и есть путь художника — учиться отпускать и начинать снова.

Потом она посмотрела на Антона.

— Нечаянность не снимает ответственности, Антон.

Тому стало не по себе. Он увидел, как дрожат губы Артема, и впервые задумался о том, что чувствует этот тихоня. Класс затих. Репродукция картины Тициана вдруг стала свидетелем не детской ссоры, а первой серьезной стычки, где ранили не только слова, а вина легла на плечи тяжелее любой физической ноши.

На парте валялась мокрая, безвозвратно испорченная акварель. Нет, не рисунок. Жизненный урок.

Надежда Ивановна поняла, что сегодня надо поговорить не о смешивании красок. Тема выйдет за рамки привычного. Речь пойдет о вещах более глубоких и важных. Она подошла к парте, взяла стакан с водой, вытянула руку перед классом и спросила:

— Артем, знаешь, что это? — Голос ее звучал мягко, будто пробиваясь сквозь густую тишину обиды.

— Стакан… — буркнул Артем, не поднимая головы.

— Да… А какой он?

— Наполовину пустой или полный! — выкрикнул с задней парты приятель Антона — Сулик, пытаясь разрядить обстановку бойкой шуткой. — Знаем мы эту историю.

— Нет, я не об этом, — сказала учительница, все еще продолжая держать стакан на вытянутой руке перед собой.

— Как думаете, он легкий? — обратилась она ко всем.

— Да! — заголосил весь класс.

— А если я его подержу час? Мне уже не будет так легко. А если несколько дней? Моя рука начнет неметь. Так и с нашими обидами, Артем. — Она поставила стакан перед ним и легонько коснулась его плеча. — Если носить их с собой и все время помнить о них, то человеку будет плохо.

— Так, а что же мне, забыть и улыбаться теперь?! — громко выкрикнул Артем, подняв голову.

— Нет, но постоянно помнить обиды не нужно. Позвольте я расскажу вам одну историю, пока все доделывают копию. А ты, Артем, давай, попробуй начать заново.

В классе воцарилась тишина. Всем хотелось узнать ответ на вопрос Артема.

— Рассказ называется «Исповедь гвоздя», — спокойным голосом начала Надежда Ивановна, наблюдая, как Артем заново стал выполнять карандашом построение деталей для основы рисунка.

…Темные тучи все сильнее сгущались над Голгофой. Гвоздь поднесли к плоти человека.

Гвоздь: «Прости меня, друг! Я не хочу причинять тебе боль. Я был создан для того, чтобы укреплять, соединять, держать, давать кров. Но не для этого».

Послышались удары.

Гвоздь: «О мой сердечный друг! Эти люди не ведают, что творят. Они все изувечили, все поменяли. Я не орудие пыток и боли. Я материал для создания лучших условий».

Дождь огромными каплями пролился с небес.

Гвоздь: «Я чувствую, что ты другой. Ты не такой, как они. Ты раздал все, что имел. Хотел, чтобы они были довольны. Лучше уж не видеть, как гниет этот мир. Ты добрый, к тебе все тянутся. Враги в том числе. Безумец! Ты все еще веришь в этих людишек!»

Небо изливало дождь плотным столпом, словно норовя раздавить, пригнуть весь мир к земле, уничтожить всех.

Гвоздь: «Они тебя не достойны. Не достойны ни единой твоей мысли. Прости, что причиняю тебе боль. Я чувствую, что в тебе тоже есть металл. Твоя кровь пульсирует вокруг меня. Мы похожи. Меня тоже никто не слушал. Они исказили, переврали мое нутро, мою суть. Почему ты просишь прощения за них? Почему до сих пор не проклинаешь? Мы похожи, но и разные одновременно. Я вошел в тебя, как входил в тысячи досок до этого — резко и бесповоротно. Но тут я встретил Нечто… Не кости, не плоть. Тишину…»

Тишина: «Гвоздь, ты не палач. Ты последний свидетель и будешь помнить ту боль вместе со мной, чтобы другие забыли. Ты первый, кто познает Прощение. Я не злюсь на этих людей. Видишь ли, мой железный друг, обиды нас уничтожают. Они убивают радость и способность любить. Прощение — это не о том, чтобы забыть, это о том, чтобы из тебя вылилось черное, липкое. То, что ранит тебя. Прощение — это прежде всего, когда ты сам перестаешь мучить себя. Через прощение мы исцеляемся. И я сама сейчас исцелюсь. И ты, мой друг, тоже. Ты не просто гвоздь, несущий боль. Ты — печать».

Гвоздь: «О чудо! Смотри, вот он — Человек! Он пришел, чтобы спасти тебя. В нем свет. Он верит в людей. Я понял, я все понял. Он спасет этот мир, а я спасу его тело. Я создан, чтобы скреплять. Прощай! Благодарю тебя за любовь, которой напитал меня, испытывая великие муки. Благодарю, что был моим проводником и учителем, что показал мне истину. Твои раны заживут. Я стану частью твоей плоти, которая восстановится. Мы построим этот мир вместе. Все вместе…»

С креста сняли бездыханное тело. А гвоздь еще долго оставался там, вколоченный в память, в сердце, в жизнь, в судьбу этого мира. Печать одного из множества важных уроков, где учителем выступал сам Бог.

— Мне кажется, я понял! — тихо сказал Артем. — Прощение — не для того, чтобы забыть… А чтобы стало легче… — Он помолчал, словно прислушиваясь к себе, а потом добавил: — Мне действительно стало легче.

В классе повисла особая тишина — не неловкая, а наполненная. Даже Сулик не пытался вставить реплику. Надежда Ивановна тоже молчала, не спеша нарушать этот хрупкий момент осознания.

— И рисунок у тебя получился даже лучше прежнего! — прозвучал наконец ее голос.

Урок закончился. Все стали поспешно собираться, голоса сливались в неразборчивый шум.

К Артему подошел Антон. Он медленно и неуверенно протянул вспотевшую от волнения руку.

— Извини меня! Сознаюсь — я пролил воду нарочно… Но твоя работа — не ерунда. Ты красиво рисуешь, я бы хотел уметь так же… А я… а у меня… получается, ну, как курица лапой!

Артем посмотрел на него не с обидой, а с пониманием. Его ладонь легла в руку Антона твердо и спокойно.

— Прощаю, — сказал Артем, скрепляя рукопожатие. — Знаешь, в твоем стиле есть что-то особенное — столько свободы! Я бы хотел попробовать рисовать как ты.