Изгой

Расы

КОПЫТНЫЕ – полузвери-копытные (конь, олень, баран и т. д.)

раса Земли

НОРНЫЕ – полузвери-ежи, кроты, землеройки, броненосцы

раса Земли

ПАНЦИРНЫЕ – полузвери-скорпионы, раки, пауки

некоторые – раса Земли, некоторые – раса Воды

ЧЕРВИ – полузвери-черви, пиявки

некоторые – раса Земли, некоторые – раса Воды

ХИЩНИКИ – полузвери-хищники (львы, волки, медведи, куницы и т. д.)

НАСЕКОМЫЕ – полузвери-насекомые (стрекозы, муравьи, богомолы и т. д.)

Летающие – раса Ветра, только ползающие – раса Земли.

ОБЕЗЬЯНЫ – полузвери-приматы

ГРЫЗУНЫ – полузвери-грызуны (мыши, белки, зайцы и т. д.)

КОЖИСТЫЕ – полузвери-рептилии, амфибии, пресмыкающиеся (лягушки, змеи, ящерицы, черепахи и т. д.)

раса Воды

МОРЯНЫ – полузвери водные млекопитающие (дельфины, киты, касатки, тюлени, моржи)

раса Воды

РЫБЫ – полузвери-рыбы

раса Воды

ДОННЫЕ – полузвери-моллюски и иглокожие (осьминоги, улитки, морские ежи, кораллы, морские звезды).

раса Воды

ПТИЦЫ – полузвери-птицы (совы, ласточки, пингвины, страусы)

раса Ветра

ПЛАМЕННИКИ – огненные полузвери (саламандры, фениксы, драконы, огненные кони).

раса Огня

Пролог

Каждый полузверь с пеленок знает: все в мире происходит по воле богов стихий, хранителей четырех краев света. Дитя-Ветер обитает на востоке, царь-Огонь властвует на юге, дева-Вода облюбовала запад, а Земля, великая Матерь, защищает север.

Еще каждый знает, что его народ находится под покровительством одной из стихий. Рыб, осьминогов и змей защищает Вода. Оленей, пауков, кротов – Земля. Птиц и летающих насекомых – Ветер. Драконов, саламандр, фениксов – огонь.

Есть и такие народы, над которыми властвуют все стихии сразу. Это хищники, обезьяны, грызуны.

Четыре исполинских царства раскинулись на пол-земли. Они окружили центр мира – бескрайнее море, нареченное Великим Ковшом. Но еще несколько сотен лет назад царств стихий не существовало. Мир был раздроблен на бесконечное множество мелких клочков земли для каждого из народов полузверей.

Мудрецы мира создали царства четырех стихий во имя единства народов, чтобы прекратить бесконечные межрасовые распри. Здесь все должны были жить, как равные. Любому полузверю обещалось место под солнцем.

Их создали во благо. Но на благо здесь могли рассчитывать только те, кто соглашался беспрекословно чтить заветы своего царства и стихии. Воцарился Порядок – насколько он оказался хрупок, настолько же и обманчив.

Глава 1. Зов Земли

«Вот и пришел конец. Что у меня осталось в этой поганой жизни? Моя семья давно опозорена. “Скверный род” – так нас называют. Мы будем нести это клеймо до четвертого колена. Так не лучше ли прервать гнилой род на себе? Мать прокляла меня, когда я родилась. Отец предал нас всех. Самый дорогой член семьи убит – и никто точно не знает, как и кем. А сейчас у меня пришли отнять последнее – смысл жизни. Ты один знаешь, что для меня это значит. Ты один знаешь про меня все. Как же я докатилась до такого мрака? Я расскажу тебе – как всегда. Ты узнаешь, как начался один из самых ужасных дней – помимо моего рождения, разумеется. День, навсегда исказивший мою и без того изуродованную судьбу».

Хорунна из семьи Квинта еще с полчаса нервно царапала на куске бересты сокровенное признание. Закончив, она любовно оглядела письмо, подула на чернила.

Но в следующий же миг Хорунна схватилась за нож. Несколько рывков лезвия – и береста рассеклась в клочья.

Хорунна ночевала в спальне – если так можно было назвать суконный склад. С трудом проснувшись, она не сразу поняла, что в комнате не одна. Что-то заставило ее резко распахнуть глаза.

В свете едва начавшегося утра ее бесстыже разглядывали две пары глаз. У постели стояли мальчуганы. Один из народа рысей – рыжий, лохматый. Его кошачьи уши кончались растрепанными кисточками. Песочная кожа на лице и руках рябила от темных пятнышек.

Другой из народа мотыльков – бледный, с болезненными тенями под здоровенными глазами. Из его лба торчали длинные усики, похожие две крупные расчески. За спиной у мальчика бледнели крылья мотылька.

– Волосы уродки порчу наводят! Сестре в еду подсыплю, – радостно прошепелявил рыжий.

Переполненный счастьем, он растянул рот в беззубой улыбке. Рука мальчугана гордо показала Хорунне добычу: ее собственную прядь волос. Успел срезать, пока она спала.

– Какого… – могла только пробормотать возмущенная Хорунна. Она все еще не понимала, спит ли или уже проснулась. И как долго эти оборванцы здесь таились?

– А правду говорят, что мамка твоя – грешница? И за это дух скверны когтем ей брюхо вспорол и посадил туда ядовитое семечко? И так получилась ты? – заговорил второй мальчик, унылый и не по годам серьезный.

– А правда, что, когда мимо идешь, у скотины молоко в вымени скисает? А женщины младенцев из животов выкидывают? – завороженно шепелявил рыжий.

– Кто несет эту чушь? – сонно пробормотала Хорунна, протирая глаза.

– Матушка моя! – гордо заявил рысеныш.

– Матушка твоя – дура набитая. Не слушай ее больше, – проворчала она.

Хорунна встала с постели, не слушая, как мальчишки продолжали травить байки. Наверное, сынки кого-то из работников цеха. Ну и получат же их родители!

– Хворостину бы взять покрепче да лупануть вас обоих! Раз матери ваши раньше не удосужились, – тихо, но грозно рявкнула Хорунна.

Мальцы с писком кинулись врассыпную, но она успела поймать за руку рыжего.

– А ну отвечай, кто таков! Как сюда попал. И зачем у честных горожан в покоях поджидаешь!

– Это ты-то честная? – гоготнул бесстрашный мальчуган. В хватке Хорунны он извивался, как уж, пытаясь высвободиться. – Да ты вообще невесть кто! Неведомая зверушка!

Хорунна попыталась перевести уколовшую тему:

– Здесь серьезный цех, а не балаган какой-то! Уважьте хотя бы сукно. Дело уважьте! Сами без толку шатаетесь – так хоть дайте занятому полузверю перед работой отдохнуть!

– Пошли отсюда, совсем она не страшная. Даже унылая, – разочарованно протянул бледный. Он остановился вдали длинного склада, рядом с высокими стопками сукна. – Видно, врут все про нее. И даже волосня ее в порче не поможет.

Мальчик из мотыльков с досадой швырнул на пол каштановую прядь – видно, и себе успел отчикать.

– А ну пшли вон, мелкие поганцы! – разрываясь между оскорбленностью и гневом, закричала Хорунна. Детвора выбежала за дверь, которая почему-то оказалась не закрыта на засов. – Проходной двор какой-то.

От сна не осталось и следа. Успокаиваясь, Хорунна тяжело выдохнула. Она осталась одна – ну, почти.

Хорунна обернулась к постели:

– А ты чего развалилась? Подъем! – Она подтолкнула копытом что-то, мирно сопящее под одеялом. Жалобно проблеяв, из постели выпрыгнула здоровая горная коза. Хорунна часто спала со своей серной, чтобы согреться. Склад был длинный, большой – даже очаг не протапливал толком.

– Другие тотемные звери хозяевам помогают, уберечь стараются! А ты? Ко мне в покои невесть кто врывается – а тебе лишь бы дрыхнуть! Только на грелку годна! – злилась Хорунна.

На лбу серны белел знак предков – с таким рождались все тотемные звери. Таких с обычными не спутаешь.

Каждый хозяин сам давал имя тотемному зверю. Хорунна сызмала спала рядом с серной. И, недолго думая, так ее и называла – Грелкой. Потому что греться Хорунне больше было не о кого.

Последний месяц Хорунна делала все, чтобы забыться. К ночи она замертво валилась спать, не видя снов. Утром соскребала ноющие кости с постели и отправлялась проверять сукно. На работу Хорунна приходила раньше всех, а уходила последняя.

Спину ломило от изнурительного труда. От тяжелой работы каждый мускул горел, но с каким-то ликованием. Хорунна любила эту боль – так лучше забывались беды. Или она просто так себя наказывала?

Этот день обещал стать таким же рутинным и трудным. Но с самого утра все пошло наперекосяк.

Каменная сукновальня врезалась прямо в Ларец-гору. Поэтому одна из стен цеха была просто голой скалой. Так в Глыби строили многие, у кого дома подступали к горе.

Строители даже не постаралась сколоть скалу поровнее. Ее бороздили то выступы, то выемки. Она походила на черную смятую бумагу. Но хоть щели строители хорошо заделали.

Все удобства Хорунны ютились у растянутого окна. Ящики были сколочены в широкую кровать. Колючее шерстяное покрывало украшал узор в виде чертополоха – Хорунна вышила его сама. Высокое, во весь рост зеркало закрывало полотно – Хорунна ненавидела, когда ее отражение случайно попадалось на глаза.

Полы вокруг кровати устилала сермяга. Под окном стояла пара увесистых сундуков с одеждой и ценностями. Лавка вдоль стены, узкий стол, ночное ведро, кадка с водой – умыться. Вот и все убранство. Ну и на другой половине склада хранилось суконное добро – не пропадать же месту. К счастью, удобства и телесные радости Хорунну совершенно не волновали.

Из всей семьи участь жить в цеху досталась только Хорунне. Она не винила родню. На месте близких с такой, как она, Хорунна поступила бы еще хуже.

До конца она свое положение не понимала. Владельцы сукновального цеха – семья Квинта – были зажиточны, но слава о них ходила сомнительная. Хорунна одевалась в сукно и батист, меха и хорошую кожу, но жила на складе с самыми простыми удобствами.

Хорунна надела три слоя одежды, а на месте груди насовала соломы и тряпок. Пусть теперь она смотрелась как капуста, но худой показываться народу стыдилась – не по заветам. Суконные штаны итак всегда на Хорунне – их она не снимала даже ночью.

Она принадлежала к народу серн из расы копытных. Во всяком случае, условно. Как и шерсть у серн, волосы Хорунны тускнели к зиме, а весной наливалась цветом сосновой шишки.

Хорунна заплела короткую косу – постаралась справиться без зеркала, чтобы лишний раз в него не смотреться. Волосы обошли рога, похожие на гнутые вилы.

Ненароком Хорунна коснулась свинцового кольца, сковавшего рог, и погрустнела. Сколько лет прошло – а позорное кольцо, которым отмечали преступников, каждый раз тяготило, как в первый день.

У полузверей на коже сохранились цвета от их звериных предков – наследие, которым гордился каждый. Лицо Хорунны, как и у серн, окрасилось в три цвета. Темно-коричневая полоса тянулась по бокам носа, затемняла веки, поднималась к вискам и кончалась где-то под волосами. Середина лица была цвета кости, а бока – бежевыми.

Главное – не забыть надеть железный обод с вуалью из конского волоса. Его Хорунна носила с детства. Нельзя, чтобы ее уродливые глаза видели работники.

Один глаз – бледно-голубой, как луна. Второй – черный, как колодец. Под взглядом Хорунны многие вели себя странно. Полузвери отворачивались, бледнели, даже шарахались. Мало кто мог долго находиться с ней рядом – даже семья отселила. У тех, кто смотрел в ее глаза без вуали, сразу находились срочные дела, что-то начинало болеть, они оступались на ровном месте, вляпывались в навоз. Хорунна знала – она приносит неудачу. Жаль только, что глаза не были ее главным телесным изъяном.

В дверь заколотили.

– Утречко светлое, хозяюшка младшая! – засуетился толстяк-слуга, занося еду. – Пусть убережет, утаит тебя Землица, как в своей утробе!

Слуга был из народа бобров. Коричневая кожа, темные кисти руки, на голове – мелкие черные ушки. Из-под коротких штанов торчали тонкие лапы, покрытые гладкой шерстью. Неизвестно, как они держали толстяка. Сзади свисал до колена кожистый бобровый хвост.

Слуга поставил на стол поднос с завтраком.

– Наконец-то. Входи, Ма́тиаш. И как я просила меня называть? Оставь, наконец, свои сельские замашки. Здесь столица, – фыркнула Хорунна, поправляя на голове обод с вуалью.

– Звиняйте, хозя… Хорунна, госпожа… – промямлил смущенный Матиаш.

– Опять холодная? – догадалась Хорунна, скосившись на миску с кашей. Она часто подогревала себе еду в очаге, нанизав на нож. Но с кашей такое не пройдет.

– Дык пока семью вашу накормишь, пока скотину накормишь… Скотина ж не мы – терпеть не умеет. И сернушку вашу накормить надобно б, – оправдывался Матиаш. – Зато двойную порцию вам нало́жил, прямо как мужику! А-то худышенька вы, ну точно шкелет.

– А это что еще такое? – подойдя к столу, Хорунна удивленно поглядела на бесформенный бледный шмат в миске. – Зачем ты принес сырое тесто?

Матиаш отчего-то запунцовел и потупил глаза:

– Это… матушка ваша подать велела. Говорит, сырое тесто, оно ж, того самого… От него перси растут… Это всяк знает.

– Какие такие перси? – сморщилась Хорунна.

– Ну, груди по-вашему, по-горожанскому…

Смущенный Матиаш как можно скорее попытался убраться со склада. Грелка, казалось, нисколько не обиделась на хозяйский гнев и теперь игриво скакала по складу, мордой раскидывая сложенное сукно. Воркуя с серной, Матиаш увел ее в стойло. Обескураженная Хорунна осталась один на один с сырым тестом.

– Что ж, перси так перси… – обреченно вздохнула она, оттянув пальцами кусок липкого теста.

Полбяная каша с куском жирного масла, сыр из молока серн и горький калиновый квас. Не жуя, не чувствуя вкуса, Хорунна наспех закинула в себя завтрак. Вроде бы в ложке каши попался жучок-мукоед – его проблемы.

Без молитвы трудиться было нельзя. Каждый в царстве Земли хранил в доме кусок камня, которому молился. Но Хорунна обладала кое-чем получше – целой скалистой стеной Ларец-горы.

Хорунна опустилась на колени перед каменной стеной склада. Всего лишь крохотный кусок, каменный ноготок с тела Ларец-горы. Но даже от него веяло немым величием. Скала всегда будто тихо дрожала, как живая.

Помолившись богине-Матери, Хорунна частенько прижималась козьим ухом к поверхности скалы. Может быть, Ларец-гора ответит на молитвы?

Темными, одинокими ночами, когда Хорунна подолгу вслушивалась в гору, ей начинало казаться, что в ее глубине и впрямь что-то тихонько дребезжало. Впрочем, кого она обманывала? Земля никогда не заговорит с ней. Чего только не услышишь, если долго прислушиваться.

Вот и сейчас, помолившись, Хорунна прижала ухо к скале. Долгие минуты тянулись, сменяя одну за другой. Как Хорунна ни вслушивалась, она не различила даже призрачного дребезжания. Она уже почти оторвала козье ухо от стены, как вдруг…

Стон. Стон тянулся из самого нутра Ларец-горы. Он был очень далек от полузвериного. Хорунна вообще не знала ни единого существа, которое издавало бы такие звуки. Так способен выть только тот, кто неизмеримо устал.

Нет, ей снова показалось. Она снова все себе сочинила. Хорунна вскочила на копыта и, как ужаленная, вылетела со склада, тут же стирая из памяти странный стон.

Глава 2. Сукновальня

«Сукно – вот язык, на котором я говорю с городом. За сукном легко спрятать лицо. Цех – мое настоящее тело. Зеркало, которое радует – в отличие от обычного. Цех – мой муж. И единственное дитя, которое у меня родится».

Хорунна гордо поправила приколотый к груди знак подмастерья Гильдии шерстяных дел. Пересеченный прялкой моток нитей был отлит из олова.

Опершись о перила, она гордо охватила взглядом родную сукновальню. Ничто так не ласкало глаз, как будущие владения. Отсюда, с открытого полуяруса второго этажа открывался вид на весь цех. Перегородки разделяли несколько зон.

С края растянулись корыта, выдолбленные из цельных бревен. Скоро работники начнут промывать в нем жирное свежесрезанное руно. Зола, щелок и мыльные травы хорошо вычистят грязь.

Середину цеха заняли ткацкие станки. Тяжеловесные конструкции из старого вяза стояли рядами, как воины на карауле. Между натянутыми нитями основы медленно проступали полосы ткани.

Рядом расставились скамейки прядильщиков. Скоро завертятся колеса скрипучих прялок. Замелькают ловкие пальцы, вытягивая из куделей тонкие нити.

В стороне забурлит красильня. Стоящие на очагах глиняные чаны зачадят пахучим паром. Кора ольхи для черного цвета. Луковая шелуха для коричневого. Крапива и лопух для зеленого. А другие цвета в царстве Земли и ни к чему.

И вот, наконец, сердце цеха – валяльня. Гул и грохот здесь не прекращались никогда. Ручей загнали с улицы прямо в цех, где он толкал лопасти сукновальных колес. Их движение передавалось тяжелым молотам. Каждый из них обрушится на ткань, сдавливая ее в плотное, словно мускул, сукно.

Начиная с детства на каждом из этих этапов Хорунна трудилась и сама. Теперь же ее работой стала проверка материи – от сырья до готового сукна. Но и сейчас порой Хорунна садилась за ткацкий станок или вставала к красильным котлам – показать нерадивым работникам, как надо трудиться. Или когда руки уже ныли от тоски по знакомому, дорогому делу.

Хорунна не была хозяйкой цеха – все здесь подчинялось ее матери. Но Хорунна была его частью. Не существовало здесь уголка, куда бы не проник ее цепкий глаз. Не было изделия, какое бы не проверила натруженная рука.

Наверное, она не желала матушке смерти. И все же с опьяняющим предвкушением грезила, что когда-нибудь цех станет принадлежать ей. Ей и брату. И тогда-то уж она установит здесь свои порядки.

Только в цеху она забывала о своих изъянах. Здесь она что-то значила и чего-то стоила. Здесь ее знали и обычно даже считались с ее словом. Старые работники привыкли к ее особенностям. Стоило же выйти за порог – Хорунна переставала понимать, кто она и существует ли вообще. Копытная? Нет. Женщина? Тоже нет. Сукновал? Только он.

Хорунна упивалась тайной властью – она одевает город, колет и греет шерстью разномастные тела. Горожане кутаются в ее плащи и кафтаны. Они даже не задумывались, что без «той самой уродки» ходили бы голые. Но их не волновало, полезна ли Хорунна – они видели лишь ее изъяны.

Кто-то считал, что семья Квинта слишком высоко поднялась для сквернородых. Многие чистокровые копытные отказывались работать на их сукновальне. Если б не репутация семьи Квинта, доходы цеха могли бы вырасти вдвое, а то и втрое.

Цех потихоньку оживал. Приходили первые работники, начиналась привычная рутина.

Как обычно, Хорунна должна была проверить, в порядке ли все механизмы. Но сначала предстояло зайти к брату. В кулаке Хорунна сжимала сверток бересты – ей не терпелось показать брату новую идею.

Когда Хорунна вошла в кабинет Деона, у его стола рыдал работник. Она узнала валяльщика Джуро из народа панд. Черные пятна вокруг глаз на белоснежной коже, круглые уши. Из-под штанов чернели поросшие шерстью звериные лапы.

– Я ж с сегодняшнего дня завязал, ну ни капельки! – рыдал Джуро. – На святом камне поклясться могу!

Но отстраненный Деон сидел за столом у скалистой стены, будто ничего не происходило. Казалось, они оба даже не заметили вошедшую Хорунну. Из-под ледяной корки лица Деона сквозила брезгливость:

– Ты уснул лицом в ручье у сукновального колеса. Скажи спасибо, что вытащил тебя, дурака. – Он даже не поднял глаз на работника. – Мне в цеху пьяницы не нужны.

Деон выложил на стол пару крупных мешочков с каменной солью.

– Забирай расчет и уходи.

Молча наблюдая за развернувшейся драмой, Хорунна залюбовалась братом. Как же она хотела походить на него – непреклонный, решительный, вечно занятой. Такого не пронять слезливыми речами. Хорунне стало жаль Джуро – он неплохо работал, когда не перебирал с сидром. И все же ее брат никогда не ошибался.

Деон был молодым мужчиной из народа оленей. Брови вечно сдвинуты к переносице, гордые скулы напряжены. Голову венчали похожие на ветви рога. Основание одного из них тоже сковало свинцовое кольцо клейма. На строгом лице Деона рассыпались светлые оленьи пятна. Он носил короткие, до колен, сужающиеся штаны – как и все мужчины в царстве. Из-под штанов виднелись оленьи ноги, кончающиеся копытами. Темно-кобальтовый жилет поверх рубахи отливал шелковым блеском.

Деон пошел в олений народ отца, а Хорунна – в мать-серну. Народностью дитя всегда походило в одного из родителей. Редко – в бабок или дедов.

От деда Деон взял талант дельца и переговорщика. А вот строгость и прохладу унаследовал от матери. Полузвери, казалось, слушались Деона с первого слова. Что уж говорить – для многих он был образцом достоинства, ума и стати. Ни много ни мало, гордость семьи. В цеху Деон управлял работниками, а их мать, госпожа Долороса, считала прибыль и убытки.

Хорунна молчала о том, как болезненно ей не доставало старшего брата. Но проявление чувств в семье Квинта считалось слабостью. Хорунна ощущала любовь брата, лишь когда они вместе занимались сукновальней.

Джуро продолжал рыдать и нести невнятные мольбы, которые все больше переплетались с угрозами. Но Деон оставался непоколебим.

– Ну вы хоть, младшая хозяйка, не губите! – Джуро вцепился Хорунне в край шерстяного платья, но та лишь отпрянула.

– Если господин Деон и госпожа Долороса распорядились – значит, так надо, – подражая голосу брата, холодно ответила Хорунна.

Скулящий работник соскреб со стола расчет и исчез.

Деон открыл сундук и принялся взвешивать деньги – мешочки с солью, специями, семенами и бронзовыми пластинками – так невозмутимо, будто сейчас не произошло ничего особенного. Его глаза сосредоточенно щурились на весы.

– Да убережет тебя Земля, Деон. Я по делу.

– По-другому у тебя и не бывает. И тебя Земля убережет, – заговорил Деон, даже не подняв на Хорунну глаз. – Очень хорошо, что ты зашла. Мне тоже нужно тебе кое-что сказать.

– Давай я первая. – Хорунна нетерпеливо шагнула к столу и развернула берестяной сверток. На нем была выцарапана какая-то схемка.

Деон нехотя оторвался от мешочков. Нахмурившись, он попытался разглядеть чертеж. Но тут же закатил глаза, поняв, чего опять хочет от него сестра.

– Если бы сделать пристройку к цеху вот тут, южнее… – затараторила Хорунна, указывая пальцем в схему. – У нас там место пустует. Тогда получится переместить туда прядильщиков. Им света не хватает – они уже себе все глаза попортили. А у красильни вообще дышать невозможно – ее надо отодвинуть подальше и дать больше места.

Деон терпеливо выдохнул:

– И чего тебе все неймется? Работаешь – и работай. Да и с каких пор тебя волнуют глаза прядильщиков? У тебя другие обязанности!

– С таких пор, что жаловаться они теперь начали мне! Ты постоянно в разъездах до гильдии и лавок! Матушка в последний месяц сама не своя. В общем, работники начинают со мной… разговаривать, – последнее слово Хорунна прошептала со страхом. – А я – ну не могу я с полузверьми, не лажу совсем. Твоих умений, прости, мне не перепало. Я одиночка. Так что избавь меня от лишнего общения, прошу! Ты верно заметил – у меня другая работа.

Деон устало сжал пальцами переносицу:

– Эти твои перестановки… Послушай, я и так с трудом уговорил матушку на твою прежнюю авантюру. Она убеждена, что ткать надо по старинке, как копытные делали веками. Я убедил ее лишь чудом богини. Ты же знаешь, как тяжело наша мать относится к переменам. Особенно теперь.

– Ткацкий станок, который работает раза в два быстрее, – это не авантюра! – Хорунна вспыхнула от несправедливости. – Потом весь цех такими уставишь.

– Хорошо. Но что я могу против матери? Ее слово здесь перебьет сотню моих! – спорил Деон и был прав. В царстве Земли часто все решала главная женщина рода. – На еще одно новшество она не согласится. К тому же в последнее время она совсем не в себе от горя. Ну, ты и сама видишь… Либо ходит по цеху со стеклянными глазами, как призрак. Либо срывается и орет на работников без повода. У нашей матери никого ближе ее отца не было. Все-таки всего месяц прошел. Поберегла бы ее!

Хорунна отстраненно скрестила на груди руки:

– Каждый справляется с горем по-своему, Деон. Скорбит не одна матушка, – осторожно заметила она. – Только к чему бесплодное уныние? Я выбираю воздать честь нашему деду, улучшая его цех. Ты ведь и сам знаешь, что мы можем производить больше сукна. И вообще, многое улучшить. О нас больше узнают в других городах, а может, и в других царствах! Цеху нужны перемены. Ты ведь и сам мечтаешь об этом – не отрицай!

Кажется, глаза Хорунны загорались под вуалью, только когда та говорила о сукне. Деон, похоже, тоже это заметил и смягчился.

– Ладно, я подумаю, как можно преподнести это матушке, – вздохнул Деон, нехотя сворачивая бересту. – Наш дед и впрямь бы этого хотел. Он души в цехе не чаял, любил его больше, чем мы вместе взятые.

Деон спрятал бересту в один из сундуков, стоявших на лавке у стены.

Только благодаря деду – господину Диодоту – их семья занималась таким почетным делом. Шерсть была ремеслом копытной расы – пусть и сами потомки Диодота до конца к ней не относились.