Дочь первой жены

Алия проснулась от того, что за дверью кто-то остановился.

Это был не стук, не голос, не попытка войти — всего лишь короткая, почти неуловимая пауза чужих шагов в коридоре, но за последние сутки она научилась слышать такие вещи лучше, чем собственное дыхание. Раньше, в своей маленькой съемной квартире на Лермонтова, она различала по звукам утро дома: как соседка сверху роняет что-то тяжелое на кухне, как за стеной кашляет старик, как в подъезде хлопает железная дверь, как кто-то из детей бежит вниз по лестнице, перескакивая через две ступени. Эти звуки были бедными, раздражающими, обыкновенными, но они принадлежали жизни, где никто не стоял у ее двери с оружием, не дежурил за поворотом, не докладывал кому-то, открывала ли она окно и сколько минут сидела у стола без движения.

Здесь, в доме Каримовых, тишина была другой. Дорогой. Отполированной. Она не скрипела, не кашляла, не шуршала тапками по старому линолеуму. Она двигалась мягко, коврами, закрытыми дверями, приглушенными голосами охраны, быстрыми шагами служанок, которые умели исчезать прежде, чем их успеют спросить. Но именно от этого она казалась опаснее. В бедном доме случайный шум означает, что люди живут. В богатом доме каждый лишний звук означает, что кто-то что-то делает без твоего ведома.

Алия открыла глаза.

Комната была чужая, хотя за ночь она успела изучить ее до последней трещинки на потолочной лепнине. Высокое окно, закрытое тяжелыми шторами цвета густого вина. Широкая кровать, на которой она так и не смогла лечь по-настоящему, а только сидела, поджав ноги, пока тело не сдалось перед усталостью. Маленький столик с графином воды и стаканом, к которому она не притронулась. Кресло у стены. Шкаф, слишком большой для ее двух сумок. Белые цветы в вазе — свежие, без запаха, будто даже им здесь не позволяли напоминать о земле. На спинке кресла висела ее собственная серая кофта, взятая из квартиры в спешке, и эта кофта выглядела в комнате Каримовых почти вызывающе: простая, растянутая у рукавов, с маленькой зацепкой у воротника. Вещь Алины Мироновой. Не Алии Каримовой.

Алия лежала неподвижно и смотрела на дверь.

За ней кто-то все еще стоял.

Она могла не вставать. Могла сделать вид, что спит. Могла повернуться к стене и заставить себя не слушать. В доме Каримовых ей уже несколько раз сказали, что она в безопасности. Очень уверенно сказали. Почти торжественно. Амир сказал. Лейла сказала мягче. Динара, появившаяся вечером с теплым пледом и растерянной улыбкой, тоже сказала, хотя в ее собственных глазах безопасности было немного. Даже Самира-ханум, встретившая Алию в холле после возвращения из старого больничного корпуса, произнесла сухое: «Теперь вам ничто не угрожает здесь», — и это «здесь» прозвучало так, будто за воротами мира не существует.

Но Алия давно знала цену таким словам. Безопасность, которую тебе объявляют сверху, редко бывает твоей. Она похожа на комнату без ручки с внутренней стороны: тебя защищают, пока ты не попробуешь выйти.

Шаги за дверью наконец двинулись дальше. Медленно, по коридору, затем стихли за поворотом. Охранник, скорее всего. Или служанка. Или кто-то из людей Амира, которому велели не тревожить ее, но проверять, дышит ли найденная дочь первой жены. Она усмехнулась беззвучно и села на кровати.

Найденная.

Слово было почти смешным. Люди произносили его с таким облегчением, будто она была потерянной серьгой, выпавшей где-то между подушками старого дивана. Нашли. Вернули. Положили на место. Но куда именно можно было положить человека, которого двадцать лет не существовало? В дом отца, который не признал ее матерью? В комнату, где ей принесли белые цветы и поставили охрану? В семью, где одна женщина плакала, глядя на ее лицо, другая пыталась быть сестрой, третий мужчина смотрел как брат и виновник одновременно, а четвертый — адвокат, которого она еще не видела, но уже ненавидела заранее, потому что знала: раз появился адвокат, значит, ее снова будут оформлять.

Она опустила ноги на пол. Ковер был мягким, глубоким, неприятно ласковым. На мгновение Алия вспомнила холодный линолеум в своей квартире, старые тапки у кровати, утренний чай в чашке с трещиной. Там она была никем. Это было плохо, страшно, бедно, но понятно. Никто не заходил в ее жизнь с фамилией, не говорил, что она наследница, не плакал над ее детскими вещами, не пытался решить, где ей сидеть за завтраком. У Алины Мироновой были счета за коммуналку, работа в архиве, соседка с тяжелыми сумками и мята на подоконнике, которую она забывала поливать, но все равно покупала новую, когда старая засыхала. У Алии Каримовой были охрана, семейная тайна, документы о крови, мертвая мать Зарема, живой брат Амир, вторая жена отца — Самира, и враги, которые теперь знали, что она жива.

Она встала, подошла к окну и раздвинула шторы.

Сад внизу был светлым, влажным после утреннего полива. Розовые кусты, ровные дорожки, кипарисы у стены, гранатовое дерево внизу, возле которого вчера женщины положили красную нитку с бусиной в память о Зареме. Алия смотрела на это дерево и пыталась почувствовать что-нибудь ясное. Горе? Радость? Гнев? Нет. Внутри было почти пусто. Слишком много всего случилось, чтобы душа успела дать каждому событию свое имя. Ей сказали, что она дочь Заремы и Кемаля. Что ее считали мертвой или делали вид, что считают. Что ее мать была первой женой — тайной, непризнанной, вычеркнутой. Что Самира иногда хотела, чтобы ее не существовало. Что Лейла не ее кровная сестра, но была девочкой, которую она помнила всю жизнь. Что Хасан охотился за ней не только как за человеком, но и как за наследством. Что ее прежняя жизнь под именем Алины была не ложью, но и не полной правдой.

А теперь ей предстояло спуститься к завтраку.

Почему-то именно это казалось почти невозможным.

Старые преступления, похищения, суды, документы, Хасан у ворот — всё это было страшно, но в нем хотя бы была драматическая логика. А завтрак — нет. Завтрак требовал, чтобы человек, которого вчера вытащили из подвала чужой истории, сегодня сел за стол, взял чашку, ответил на вежливые вопросы и не подавился видом женщины, которая всю жизнь жила там, где могла жить ее мать. Завтрак превращал катастрофу в быт. А быт часто жестче трагедии.

В дверь тихо постучали.

Алия не сразу ответила. Постучали снова — осторожно, двумя костяшками, без настойчивости.

— Да, — сказала она.

Дверь приоткрылась, но не распахнулась. В щели показалось лицо Лейлы.

— Можно?

Алия несколько секунд смотрела на нее. Лейла была в простом темном платье, волосы собраны низко, в ушах золотые серьги — те самые, с ключом, который когда-то открыл шкатулку Ильяса. Под глазами у нее были тени, но лицо уже не казалось разбитым. В Лейле было что-то странно живое после всего пережитого. Не спокойствие, нет. Скорее упрямая готовность жить дальше, даже если жизнь еще не спросила, в каком виде ей удобно продолжаться.

— Можно, — ответила Алия.

Лейла вошла, но остановилась у порога, не приближаясь сразу. Это было первым, что Алия отметила с неожиданной благодарностью. Почти все вчера пытались приблизиться к ней — глазами, вопросами, молчанием, родством, защитой, виной. Лейла не спешила. Она знала, наверное, что человек после спасения не становится ручным.

— Как ты? — спросила она.

Алия почти улыбнулась.

— Ты хочешь вежливый ответ или настоящий?

— Настоящий. Но можешь соврать, если пока легче.

Вот за это Алия могла бы ее полюбить, если бы не боялась самого слова «любить». Лейла умела оставлять человеку право на неправду, не превращая это в новую ложь.

— Я не знаю, как я, — сказала Алия. — Проснулась. Пока это всё, что можно подтвердить.

Лейла кивнула так, будто ответ был не странным, а точным.

— Амир просил передать: завтрак через двадцать минут. Но если ты не хочешь спускаться, он велел… — Она осеклась и поморщилась. — Нет. Он не велел. Он сказал, что ты можешь завтракать у себя.

— Как заботливо.

— Да. У него это часто звучит хуже, чем есть.

— Ты теперь его переводчик?

Лейла не обиделась. Только посмотрела на нее внимательнее.

— Иногда. Но не адвокат.

— А адвокат будет?

— Будет. После завтрака. Данияр Вейс.

— Уже звучит как человек, который считает людей приложением к документам.

— Возможно, первое впечатление будет именно таким.

— Ты его знаешь?

— Почти нет. Амир ему доверяет.

— Это должно меня успокоить?

— Не обязательно.

Алия отвернулась к окну. Внизу по дорожке прошел мужчина из охраны. Не поднял головы. Видимо, их учили не смотреть на окна. Или делать вид, что не смотрят.

— Я не хочу еще одного человека, который будет решать, что со мной делать.

— Он будет не решать, — сказала Лейла. — Он будет оформлять то, что ты решишь.

Алия коротко рассмеялась.

— Какая красивая формулировка. Это Амир тебя научил?

— Нет. Это я пытаюсь верить, что хотя бы теперь мы можем делать иначе.

В этих словах не было уверенности. Только попытка. И это, как ни странно, было честнее любого обещания.

Лейла подошла ближе, но не к ней, а к столу. Взяла стакан, налила воды, поставила рядом с кроватью. Обычный жест. Почти домашний. От него у Алии внутри что-то резко сжалось.

— Не надо, — сказала она.

Лейла замерла.

— Что?

— Заботиться так.

В комнате стало тихо.

Лейла не сразу поставила графин обратно. Потом медленно опустила его на стол.

— Хорошо.

— Я не… — Алия стиснула пальцы на подоконнике. — Я понимаю, что ты хочешь помочь. Просто все вдруг хотят. Амир хочет защитить. Самира хочет держаться достойно. Динара хочет быть доброй. Мадина хочет помнить. Марьям хочет искупить. Ты хочешь быть рядом. А я… я не знаю, что делать с таким количеством чужого правильного желания. Мне от него тесно.

Лейла молчала. Потом тихо сказала:

— Я тоже когда-то почти задохнулась от людей, которые хотели как лучше.

Алия закрыла глаза.

— Прости.

— Не за что.

— Есть за что. Ты не виновата.

— И ты не виновата, что тебе сейчас больно от чужой доброты. Она иногда тоже давит.

Алия повернулась к ней. Лейла стояла спокойно, но в глазах у нее было узнавание. Не жалость. Узнавание. И это оказалось почти невыносимым, потому что от жалости можно защититься презрением, а от узнавания — сложнее.

— Я спущусь, — сказала Алия. — Не потому, что готова. Просто если не спущусь, они начнут думать обо мне еще громче.

Лейла усмехнулась.

— В этом доме думают громко даже молча.

— Я заметила.

— Тогда я подожду в коридоре?

Алия хотела сказать, что не надо. Что она сама. Что не ребенок. Но потом представила коридор, лестницу, холл, стол, Самиру. И честность, которую она так высоко ставила, вдруг потребовала не гордой фразы, а простой правды.

— Подожди.

Лейла кивнула и вышла.

Алия умылась холодной водой, долго смотрела на свое лицо в зеркале. Алина Миронова. Алия Каримова. Дочь Заремы. Дочь первой жены. Найденная девочка. Наследница. Улика. Сестра не-сестра Лейлы. Возможная угроза Самире. Новая ответственность Амира. Будущая клиентка адвоката Данияра Вейса. Слишком много имен и ни одного, в котором можно было бы спокойно дышать.

Она выбрала простое платье — не то, что ей вчера принесли, а свое, темно-синее, из прежней жизни. Оно было скромным, почти строгим, без дорогой ткани, без намека на наследницу. Пусть смотрят. Пусть видят не дочь Кемаля в шелках, не возвращенную Каримову, не витринную жертву, а женщину, которая пришла к их столу в том, в чем сама работала, искала, жила и не исчезла окончательно.

Когда она вышла, Лейла действительно ждала у двери. Не задавала вопросов. Только пошла рядом — не впереди, не за спиной. Рядом. Это тоже было важно.

Коридор западного крыла казался бесконечным. Несколько дверей, приглушенный свет, мягкий ковер. У поворота стоял охранник. Он чуть склонил голову, когда они проходили. Алия почувствовала, как внутри поднялось раздражение.

— Они теперь всегда будут стоять?

— Пока опасно, — сказала Лейла.

— Опасно — удобное слово.

— Очень. Им можно оправдать почти всё.

— Но ты всё равно не споришь.

— Спорю. Просто иногда не вслух, а действиями.

Они спустились по лестнице. Внизу дом уже жил утренней жизнью. Кто-то нес поднос, кто-то говорил по телефону, вдалеке звучал низкий голос Амира. Алия поймала себя на том, что ищет его глазами, и тут же разозлилась на себя. Амир был для нее слишком сложной фигурой. Он спас ее. Нашел. Привел в дом. Признал. Но он же был сыном этого дома, сыном Самиры, сыном Кемаля. Он был братом, которого ей не дали, и одновременно мужчиной, который олицетворял семью, стеревшую ее мать. На него невозможно было злиться чисто. И невозможно было не злиться.

В столовой уже сидели почти все.

Амир был во главе стола, но при виде Алии поднялся. Динара вскочила слишком быстро, будто хотела подбежать, но удержалась. Мадина-ханум сидела слева, спокойная и усталая, с чашкой чая. Рашид развалился на стуле у окна, но глаза у него были внимательные, совсем не сонные. Самира-ханум стояла у буфета и говорила что-то служанке. Когда Алия вошла, разговоры оборвались не сразу, а как будто споткнулись: на половине слова, на половине жеста.

Вот оно.

Она вошла — и снова стала событием.

Люди могут смотреть вежливо, даже деликатно, даже с любовью, но если они видят в тебе не человека, а возвращенную тайну, взгляд все равно имеет вес. Алия почувствовала этот вес на коже. Не враждебность. Хуже. Значимость. Все ждали, где она сядет, что скажет, посмотрит ли на Самиру, подойдет ли к Амиру, позволит ли Динаре обнять себя, примет ли чашку из рук служанки. Она могла просто позавтракать, но в доме Каримовых даже ее выбор хлеба, наверное, мог стать семейным знаком.

— Доброе утро, — сказал Амир.

— Доброе.

Голос прозвучал ровно. Хорошо.

— Как ты спала?

Она посмотрела на него. Он спросил не для всех, но при всех. Значит, ответ тоже будет при всех.

— Плохо.

Рашид тихо хмыкнул, но тут же сделал вид, что кашляет. Динара бросила на него испепеляющий взгляд. Амир кивнул.

— Понятно.

— Нет, — сказала Алия. — Не думаю, что понятно. Но достаточно.

Мадина-ханум опустила глаза к чашке, пряча то ли улыбку, то ли печаль. Лейла села рядом, но не слишком близко. Алия выбрала место не около Амира и не напротив Самиры, а сбоку, у окна. Не центр и не край. Просто место, с которого можно видеть всех.

Самира-ханум наконец повернулась.

Сегодня она выглядела безупречно. Темное платье, светлый платок, собранное лицо. Но Алия уже знала, что за этой безупречностью живет женщина, которая вчера плакала перед ней и призналась, что иногда хотела, чтобы дочь Заремы оказалась мертвой. Эта честность не делала ее безопасной. Но делала настоящей. А настоящие враги и настоящие союзники хотя бы имеют контуры.

— Доброе утро, — сказала Самира.

— Доброе, — ответила Алия.

— Вам принести кофе или чай?

Вопрос был бытовой. Почти ничтожный. Но за столом снова возникла пауза. Самира не приказывала служанке, не распоряжалась через третьих лиц. Она спрашивала Алию сама. Может быть, это была попытка вежливости. Может быть, искупления. Может быть, всего лишь привычка хозяйки дома. Алия почувствовала, как внутри поднимается жестокий ответ: «Моей матери вы тоже приносили чай?» Она почти сказала это. Слова уже подошли к губам.

Но потом увидела руки Самиры. Пальцы, крепко сжатые на краю блюдца. Не дрожат — нет. Самира не позволила бы. Но слишком напряжены для обычного вопроса о напитке.

— Чай, — сказала Алия. — Без сахара.

— Я сама, — быстро сказала Динара и потянулась к чайнику.

— Динара, — остановила ее Самира.

Девушка замерла.

— Я спросила.

Самира взяла чайник и налила чай сама. Движение было ровным, почти церемониальным. Она поставила чашку перед Алией. Не слишком близко, чтобы не вторгаться. Не далеко, чтобы не выглядеть холодной. Кажется, эта женщина умела рассчитывать даже расстояние чашки до руки.

— Спасибо, — сказала Алия.

Слово вышло сухим. Но вышло.

Самира села напротив.

Завтрак начался. Формально. Хлеб, сыр, зелень, омлет, мед, фрукты. Кто-то что-то говорил о следователях, о Саиде, о врачах, но все старались не произносить слишком тяжелых слов до конца. Хасан. Суд. Зарема. Наследство. Кемаль. Они висели над столом, но пока никто не решался опустить их между тарелками.

Динара пыталась поддерживать разговор и выглядела от этого почти несчастной.

— Сегодня приедет адвокат, — сказала она, обращаясь к Алие. — Данияр Вейс. Он… очень хороший специалист.

— Ты говоришь так, будто предупреждаешь о неприятном лекарстве.

Рашид не выдержал и рассмеялся.

— Точно. Данияр именно такой. Горький, холодный, но врач говорит — надо.

Амир бросил на него взгляд.

— Рашид.

— Что? Я помогаю создать реалистичные ожидания.

— Не надо.

— Тогда скажем честнее, — продолжил Рашид, повернувшись к Алие. — Вейс умный, неприятный и всегда выглядит так, будто заранее знает, где в твоей биографии ошибка. Зато если кто-то попытается закопать тебя бумагами, он выкопает его обратно и заставит подписать признание собственной лопатой.

— Обнадеживает, — сказала Алия.

— Я же говорил.

Лейла чуть улыбнулась. Динара тоже, но быстро спрятала улыбку. Амир сделал вид, что раздражен, хотя в глазах на мгновение мелькнуло что-то почти теплое. Семья. Сломанная, неправильная, опасная, но семья. Алия вдруг почувствовала себя чужой не потому, что ее отвергали. А потому, что у них уже были свои интонации, свои взгляды, свои недомолвки, свои способы переживать ужас через сарказм Рашида и молчание Амира. Она могла быть кровью Кемаля, дочерью Заремы, причиной скандала, но не принадлежала еще этому языку.

И не была уверена, что хочет принадлежать.

— Я не собираюсь жить здесь постоянно, — сказала она вдруг.

Тишина упала резко.

Амир медленно поставил чашку.

— Мы не обсуждали это сейчас.

— Вот именно.

— Сейчас небезопасно.

— Я слышала это слово уже несколько раз за утро.

— И услышишь еще.

— Амир, — тихо сказала Лейла.

Он посмотрел на нее, потом снова на Алию. Видимо, вспомнил, что уже проходил этот путь: защищать женщину так, что она начинает задыхаться.

— Я не говорю, что ты обязана жить здесь всегда, — произнес он более спокойно. — Но пока люди Хасана не все задержаны, пока документы не оформлены, пока твоя личность не признана официально, дом Каримовых — самое защищенное место.

— Для кого? Для меня или для ваших интересов?

Самира подняла глаза.

Амир побледнел, но ответил ровно:

— И для тебя, и для интересов семьи. В данном случае это не противоположности.

— Для меня — могут быть.

— Могут, — согласился он. — Поэтому мы будем обсуждать это с адвокатом.

— То есть с человеком, который объяснит мне юридически, почему я должна делать то, что вы уже решили?

— Нет, — сказал Амир. — С человеком, который объяснит тебе, какие будут последствия у каждого варианта. Решение останется за тобой.

Алия смотрела на него долго, пытаясь понять, верит ли он сам в то, что говорит. Кажется, верил. Или хотел верить. Возможно, для Амира это тоже было новым языком: не приказать, а объяснить; не закрыть, а предложить; не решить, а выдержать чужое решение.

Самира вдруг сказала:

— Дом Каримовых не имеет права требовать, чтобы ты осталась. Но если ты уйдешь сейчас, враги скажут, что тебя не приняли. Если останешься — скажут, что тебя держат. Они будут говорить в любом случае.

Алия повернулась к ней.

— А вы что скажете?

Самира не ожидала вопроса. Несколько секунд молчала.

— Я скажу, что этот дом должен был принять тебя двадцать лет назад.

За столом стало совсем тихо.

Алия почувствовала, как внутри что-то болезненно дернулось. Не смягчилось. Не простило. Просто отозвалось. Самира не сказала: «Я рада, что ты здесь». Не сказала: «Останься». Не сказала: «Я виновата». Она сказала ровно то, что могла сказать честно. Дом должен был принять. Не принял. Теперь опоздал.

— Должен был, — ответила Алия.

Самира кивнула.

— Да.

— А моя мать? Зарема. Она тоже должна была быть за этим столом?

Самира закрыла глаза на мгновение.

— Да.

Динара тихо всхлипнула. Лейла опустила взгляд. Мадина-ханум смотрела на Самиру так, будто впервые за много лет увидела в ней не только вторую жену, но и женщину, способную произнести имя первой без яда.

Алия взяла чашку. Чай уже остыл. Она сделала глоток и поставила обратно.

— Тогда не пытайтесь заменить мне ее.

Самира открыла глаза.

— Я не пытаюсь.

— Хорошо.

— И не смогу.

— Тоже хорошо.

Это был жестокий разговор для завтрака. Но, возможно, именно такой был нужен. Неловкая вежливость не выдержала бы между ними и дня. Лучше сразу поставить на стол то, что все равно будет стоять между ними: Зарема. Первая жена. Мертвая мать. Живая вторая жена. Дочь, которой не было. Дом, который опоздал.

После этой сцены завтрак уже не пытался притворяться обычным. Разговоры стали осторожнее, но честнее. Амир сообщил, что Саиду перевели под охрану, врачи пока не дают прогнозов, но она в сознании. Рафаэль тоже жив, и его показания могут быть важными. При этом часть людей Хасана ушла, Салим дает неполные сведения, а адвокаты родственников Каримовых уже пытаются выяснить, какие документы есть у Алии и кто представляет ее интересы.

— У меня нет интересов, — сказала Алия устало. — У меня есть желание, чтобы меня перестали передавать между чужими интересами.

— Это и есть интерес, — сказал голос от двери.

Все повернулись.

В дверях столовой стоял мужчина.

Алия поняла, что это Данияр Вейс, еще до того, как Амир поднялся. Не потому, что его кто-то представил. Просто в этом человеке сразу было что-то адвокатское — не в карикатурном смысле, не в портфеле или костюме, хотя костюм на нем был безупречный, темно-серый, с белой рубашкой и холодной точностью линий. А в том, как он вошел. Не робко, не нагло, не по-семейному. Как человек, который заранее определил границы комнаты, расстановку сил, слабые места каждого присутствующего и свое право находиться здесь. Высокий, сухой, темноволосый, с резкими скулами и глазами такого спокойного серого оттенка, что в них не хотелось искать сочувствия. Он держал в руке тонкую папку, но казалось, что настоящие документы у него не там, а в голове.

— Данияр, — сказал Амир. — Проходи.

— Доброе утро.

Голос у него был низкий, ровный, без лишней теплоты. Он поздоровался со всеми сразу, но взгляд его остановился на Алие. Не задержался неприлично, не смягчился, не дрогнул от узнавания дочери первой жены. Просто оценил. Быстро, внимательно, почти хирургически. Алия почувствовала, как внутри поднимается мгновенное сопротивление.

Вот он. Еще один мужчина, который будет смотреть на нее как на задачу.

— Алия Каримова? — спросил он.

Слово «Каримова» прозвучало из его уст не как признание, а как рабочая гипотеза, которую предстояло доказать.

Она медленно поставила чашку.

— А если я пока не решила, как меня зовут?

Он чуть наклонил голову.

— Тогда начнем с того, какие имена у вас уже пытались отнять.

За столом стало тихо. Даже Рашид, кажется, заинтересовался по-настоящему.

Алия смотрела на Данияра Вейса и не могла понять, был ли это удар, защита или просто точная формулировка. Ей не понравилось, что фраза оказалась хорошей. Она вообще не хотела, чтобы в этом мужчине хоть что-то оказалось хорошим.

— Вы всегда начинаете разговор с того, что режете по живому? — спросила она.

— Нет. Только когда живое уже используют как доказательство.

— Я не доказательство.

— Пока — да.

Амир сделал шаг.

— Данияр.

Но Алия подняла руку, останавливая его. Сама. Не потому, что защищала адвоката. Потому что не хотела, чтобы Амир снова вставал между ней и каждым неприятным человеком.

— Продолжайте, — сказала она холодно. — Мне интересно, насколько быстро вы сумеете стать невыносимым.

Данияр посмотрел на нее без улыбки.

— Быстро. У нас мало времени.

— Прекрасно.

— Против вас уже готовят три линии атаки, — сказал он, проходя к столу и кладя папку рядом, но не садясь. — Первая: вы не Алия Каримова, а самозванка, подготовленная Амиром Каримовым для передела наследства. Вторая: даже если вы дочь Заремы, брак Заремы и Кемаля юридически недействителен, следовательно, ваши права ограничены. Третья: вы психологически нестабильны после пережитого и находитесь под влиянием семьи Каримовых, поэтому любые ваши заявления могут быть оспорены. Если мы не начнем действовать сегодня, завтра за вас начнут писать вашу историю другие люди.