- -
- 100%
- +
— Они хотят увидеть дочь первой жены, — сказала она.
— Да, — ответил Данияр.
— А я даже не знаю, как быть дочерью.
Лейла подошла ближе, но не коснулась.
— Этому никто не учит заранее.
— Тебя учили быть дочерью Ильяса?
Лейла горько усмехнулась.
— Меня учили быть его гордостью, потом его позором. Дочерью между этими словами я стала только после его смерти.
Алия повернулась к ней.
Иногда Лейла говорила так, что хотелось отвернуться, потому что в ее словах жила боль, слишком похожая на собственную. Но сейчас эта похожесть не давила. Она держала.
— Я не хочу, чтобы меня любили за Зарему, — сказала Алия.
— И не позволяй.
— И ненавидели за нее тоже не хочу.
— Это сложнее.
Данияр тихо произнес:
— Ненависть за мертвых обычно живучее любви к ним.
Алия посмотрела на него.
— Вы всегда вставляете фразы, после которых хочется либо записать, либо выгнать вас?
— По ситуации.
Лейла не выдержала и улыбнулась.
В эту секунду в комнату вошел Амир. Он выглядел собранным, но взгляд сразу прошел по лицу Алии, по Данияру, по Лейле, по документам. Старший брат. Хозяин дома. Человек, который все еще учился не превращать беспокойство в приказ.
— Как прошло? — спросил он.
— Ваша наследница не любит инструкции, — сказал Данияр.
Алия резко повернулась.
— Я не ваша наследница.
— Вот именно это, — сказал Данияр, — не говорите журналистам в такой формулировке.
— Данияр, — предупреждающе произнес Амир.
— Что? Она должна понимать. Фраза «я не ваша наследница» завтра станет заголовком: «Найденная дочь Каримова отказывается от семьи». Фраза «я не вещь, которую можно делить как наследство» станет заголовком хуже, но хотя бы вашим.
Алия уставилась на него.
— Вы невозможны.
— Зато полезен.
— Пока не доказано.
— Докажем.
Амир посмотрел на них обоих, и на его лице впервые появилась тень странного выражения — то ли обеспокоенности, то ли понимания, что Данияр Вейс раздражает Алию именно тем способом, который не дает ей рассыпаться. Лейла, кажется, тоже это заметила. Ее глаза на секунду встретились с глазами Амира, и между ними прошла тихая, почти супружеская улыбка людей, которые узнали старую схему в новой форме: женщина, загнанная в угол, мужчина, уверенный, что логика спасет ее от боли, и конфликт, в котором может родиться либо доверие, либо взрыв.
— Журналисты останутся у ворот, — сказал Амир. — Мы не выходим сегодня.
— Мы? — уточнила Алия.
Он остановился.
— Ты не выходишь сегодня, если сама не решишь иначе после консультации.
Данияр одобрительно кивнул, будто преподаватель, увидевший, что трудный ученик наконец исправил формулировку. Амир заметил и посмотрел на него мрачно.
— Не начинай.
— Я молчу.
— У тебя лицо громкое.
Алия неожиданно фыркнула. Не смехом даже, а коротким выдохом, который напомнил ей, что тело еще умеет реагировать не только на страх. Все посмотрели на нее. Она сразу стала серьезной, но было поздно. Мгновение жизни уже случилось.
— Я хочу увидеть свои документы, — сказала она, чтобы вернуть разговору опору. — Все. Не только то, что удобно. Старые записи, письмо Заремы, заключение Саиды, бумаги Кемаля, завещание, всё, что нашли в архиве. И всё, что касается Алины Мироновой. Не только Алии Каримовой.
Данияр кивнул.
— Правильное требование.
— Не одобряйте меня.
— Это тоже будет осложнять работу.
— Привыкайте.
— Уже начал.
Амир скрестил руки на груди.
— Данияр, документы принесут в кабинет отца.
— Нет, — сказала Алия.
Он повернулся к ней.
— Почему?
— Потому что это кабинет Кемаля. Его комната. Его стол. Его портрет. Его власть. Я не собираюсь узнавать свою жизнь в комнате мужчины, который спрятал мою мать между женой и позором.
Слова прозвучали жестко. Амир принял их молча, но на лице мелькнула боль. Кемаль был его отцом тоже. Плохим, виновным, мертвым, но отцом. Алия увидела эту боль и не пожалела о словах, но почувствовала их вес.
— Где тогда? — спросил он.
Она подумала.
— В библиотеке. Не в архивной комнате. Открыто. За большим столом. Если я должна стать делом, пусть это дело хотя бы не прячут.
Данияр сказал:
— Подходит.
— Я не спрашивала вашего разрешения.
— Я не разрешал. Согласился с логистикой.
Лейла закрыла глаза на секунду, будто ей было физически трудно не рассмеяться. Амир тоже почти не выдержал, но удержался. Алия поймала себя на том, что раздражение к Данияру стало менее ядовитым и более… живым. Это было опасно. Нельзя привыкать к человеку, который входит в твою жизнь с папкой и начинает быстро понимать, где у тебя болит.
Через полчаса библиотека превратилась в штаб.
Не тот штаб, каким был дом в ночь против Хасана, когда по коридорам ходили люди с оружием и все ждали, кто следующий войдет в ворота. Этот штаб был бумажным. На большом столе разложили папки: «Зарема», «Кемаль», «Ильяс», «Саида», «Марьям», «Алина Миронова», «ДНК», «Пресса», «Угрозы», «Хасан». Отдельная стопка — документы, которые еще не проверены. Отдельная — те, что могли быть подделаны. Отдельная — личные вещи: красная нитка с бусиной, копия детского рисунка, фотография Алины в пять лет, кукла, которую пока положили не в папку, а рядом с Алией, потому что она отказалась отдавать ее в «вещественные материалы».
— Это не вещественный материал, — сказала она.
— Я понял, — ответил Данияр. — Это якорь.
Она посмотрела на него с подозрением.
— Откуда такое слово?
— Иногда я читаю не только кодексы.
— Сомнительно.
Но куклу он больше не трогал.
Ближе к полудню Данияр начал объяснять ей карту ее будущей войны.
Не громко, не театрально, без страшных преувеличений, и именно поэтому каждое слово ложилось на стол тяжелее. Ей нужно будет подтвердить родство с Кемалем через ДНК Амира и, возможно, других родственников. Нужно будет установить факт брака Заремы с Кемалем или, как минимум, юридически значимые отношения, если документы окажутся повреждены. Нужно будет защитить записи Саиды до того, как противная сторона объявит ее недееспособной или под давлением. Нужно будет зафиксировать показания Марьям, Нуры, если удастся ее найти, и всех, кто помнит Зарему не как слух, а как человека. Нужно будет опровергнуть версию о том, что Алина Миронова сама подделывала архивы, потому что ее работа в больнице уже станет оружием против нее. Нужно будет решить, хочет ли она немедленно принимать фамилию Каримова публично или временно использовать двойную формулу: Алия, ранее известная как Алина Миронова. Нужно будет подготовиться к тому, что ее личную жизнь, работу, квартиру, соседей, каждый платеж и каждую справку превратят в предмет обсуждения.
— Остановитесь, — сказала она.
Он остановился.
Алия смотрела на папки. Их было слишком много. Слишком аккуратно. Слишком быстро. Утром она проснулась в чужой комнате, а к полудню ее жизнь уже лежала перед ней структурированная, пронумерованная, разделенная на риски, активы и угрозы. И Данияр, этот невыносимый человек, стоял рядом так, будто в этом порядке было спасение.
Может быть, было.
Но ей все равно хотелось кричать.
— Я не выдержу, — сказала она вдруг.
Слова вышли тихо. Без защиты.
Амир, стоявший у камина, сразу поднял голову. Лейла, сидевшая напротив, замерла. Данияр не двинулся. Только посмотрел на Алию.
— Выдержите, — сказал он.
Она усмехнулась.
— Вот так просто?
— Нет. Не просто. Но выдержите.
— Откуда вы знаете?
— Потому что вы уже выдержали худшее — когда не знали, против чего стоите. Теперь хотя бы есть карта.
— Карта не делает дорогу короче.
— Нет. Но помогает не ходить по кругу.
Она закрыла лицо руками. Не плакала. Слез не было. Слишком много всего давило, но слезы, кажется, решили подождать. Или закончились накануне.
— Я устала быть найденной, — сказала она сквозь пальцы. — Все радуются, что меня нашли. А я чувствую, что меня вытащили из одной темноты и положили под прожектор. Там я была невидимой. Здесь меня слишком видно.
Лейла тихо сказала:
— Я понимаю.
Алия не ответила. Если ответить, придется поверить. А ей пока нельзя было слишком много верить.
Данияр положил перед ней чистый лист.
— Тогда начнем не с наследства.
Она опустила руки.
— А с чего?
— Напишите, что вы хотите сохранить.
— Что?
— Не получить. Не доказать. Не отнять. Сохранить. Три пункта. Можно больше. Можно меньше. Это не юридический документ.
— Тогда зачем?
— Чтобы я видел, что нельзя приносить в жертву стратегии.
Она смотрела на чистый лист.
Странно. За весь день это было первое, что не выглядело как клетка. Не потому, что лист был пустым. А потому, что он спрашивал не о том, кем она является по крови, а что для нее важно.
— Вы всегда так делаете? — спросила она.
— Нет.
— Почему со мной?
Данияр помолчал.
— Потому что у вас слишком много людей, которые хотят вернуть, доказать, признать, защитить, использовать или искупить. Кто-то должен спросить, что вы не хотите потерять по дороге.
Она взяла ручку.
Долго сидела, не двигаясь. Потом написала первое:
Алина.
Не Алия. Не Каримова. Алина. Та часть, которая выжила. Та, которую нельзя было выбросить ради красивого возвращения найденной наследницы.
Второе:
Зарема.
Не как доказательство брака. Не как мать-наследодатель. Как женщина, которую нужно вернуть из шепота.
Третье она писала дольше.
Право не принадлежать сразу.
Данияр прочитал, когда она сама повернула лист к нему. Не комментировал сразу. Потом кивнул.
— Хорошо.
— И всё?
— Да.
— Ни одного замечания?
— Это не тот документ, который нужно править.
Алия почувствовала, как внутри дрогнуло что-то непрошеное. Не доверие. Рано. Не симпатия. Тем более. Просто маленькое, почти злое признание: он понял. Не всё. Не ее. Но этот лист — понял.
Вечером, когда первый день юридического возвращения закончился, а дом Каримовых снова погрузился в тревожную тишину, Алия осталась в библиотеке одна. Папки убрали в сейф. Охрана сменилась. Амир ушел говорить с адвокатами и следователями. Лейла пришла, спросила, не нужно ли ей остаться, и, услышав «нет», не обиделась. Самира прислала чай — через служанку, не сама, и это тоже было правильно. Слишком много шагов за один день могли разрушить даже то малое, что между ними начало появляться.
Алия стояла у окна и смотрела на темнеющий сад. В стекле отражалось ее лицо: бледное, усталое, уже не совсем Алины и еще не совсем Алии.
Дверь библиотеки открылась.
Она обернулась, ожидая увидеть Лейлу или Амирa.
Но это был Данияр.
Без папки. Без документов. В руке только телефон.
— Я думала, рабочий день закончился, — сказала она.
— У вашей противной стороны нет графика.
— Что случилось?
Он подошел, но остановился на расстоянии.
— Появился первый официальный запрос от родственников Каримовых. Они требуют независимого медицинского освидетельствования вашего психического состояния до любых юридических действий.
Алия закрыла глаза.
Вот и оно.
Нестабильна. Травмирована. Управляема. Не способна.
— Быстро, — сказала она.
— Да.
— Что будем делать?
Он посмотрел на нее внимательно.
— То, что вы решите.
Она открыла глаза.
— Не вы?
— Нет. Я предложу варианты. Вы выберете.
— И какие варианты?
— Первый: отказаться и дать им возможность сказать, что вы боитесь проверки. Второй: согласиться на их эксперта и подарить им поле для манипуляции. Третий: самим назначить независимую комиссию из трех специалистов, зафиксировать вашу дееспособность и публично показать, что вы не прячетесь. Это неприятно. Унизительно. Но сильнее.
Алия долго молчала. Где-то за окном шелестели листья. В коридоре сменился охранник. Дом жил своей дорогой жизнью.
— Я ненавижу третий вариант, — сказала она.
— Я тоже.
— Но он правильный?
— Да.
— Вы опять злы в папке?
— Уже почти.
Она неожиданно устало улыбнулась.
— Тогда готовьте вашу папку, Данияр Вейс.
Он кивнул.
— Хорошо.
— И еще.
— Да?
— Завтра я хочу забрать мяту из своей квартиры.
Он моргнул. Совсем чуть-чуть, но она заметила. Впервые за день она его удивила.
— Мяту?
— Она засыхает.
— Это небезопасно.
— Я знаю.
— Можно попросить кого-то привезти.
— Нет. Это моя мята.
Он молчал. Потом сказал:
— Хорошо. Тогда завтра заберем вашу мяту так, чтобы никто не смог сделать из нее доказательство вашей нестабильности.
Алия посмотрела на него — и впервые засмеялась.
Коротко. Тихо. Почти неверяще.
Данияр не улыбнулся, но в его глазах что-то изменилось. Совсем немного. Как будто в строгой серой поверхности на секунду отразился свет.
— Это будет сложно, — сказала она.
— Защищать мяту?
— Защищать меня так, чтобы я не захотела сбежать от вашей защиты.
— Я уже понял.
— И?
— Буду контролировать.
— Вы безнадежны.
— Зато последователен.
Она снова посмотрела в окно. В отражении он стоял позади и чуть сбоку — не слишком близко, не впереди, не загораживая ей вид. Пока это было терпимо. Возможно, даже правильно.
— Данияр, — сказала она тихо.
— Да?
— Если я в какой-то момент начну исчезать за всеми этими документами… скажите мне.
Он ответил не сразу.
— Скажу.
— Не как адвокат.
— Как кто?
Она сама не знала. Поэтому пожала плечом.
— Как человек, если получится.
Он стоял молча, и она уже подумала, что потребовала слишком многого от мужчины, который, кажется, специально заменил все лишние человеческие реакции структурой, логикой и холодными формулировками. Но потом он сказал:
— Получится.
Она не поверила полностью.
Но впервые за эти сутки захотела, чтобы у него получилось.
За окном темнел сад Каримовых. За воротами собирались журналисты, родственники, враги, слухи, бумаги, будущие суды и старые мертвецы, которые еще не договорили. Внутри дома найденная девочка училась быть не найденной, а живой. На столе в библиотеке лежал лист с тремя пунктами: Алина, Зарема, право не принадлежать сразу.
И где-то между этими пунктами начиналась новая война.
Не за наследство даже.
За право Алии самой решить, какой частью себя она останется, когда все вокруг попытаются назвать ее иначе.
Глава 3. Дом, где жила другая женщина
К нижнему крылу Алия пошла после обеда.
До этого она почти три часа просидела в библиотеке с Данияром Вейсом, подписывая, читая, отказываясь подписывать, снова читая и ненавидя каждую строку, где ее жизнь пытались уложить в аккуратный юридический порядок. Данияр, как и обещал, оказался полезен и невыносим одновременно. Он говорил спокойно, будто не замечал, как ее пальцы белеют на краю стола. Он объяснял, чем независимая экспертиза отличается от той, которую попытаются навязать родственники Каримовых, почему важно заранее зафиксировать ее согласие на психологическую комиссию, если противники уже готовят нападение через «нестабильность», почему нельзя в ближайшие дни отвечать на сообщения людей, которые вдруг начнут писать ей с фразами «мы знали вашу мать» или «я могу рассказать правду». Он не говорил: «Вам будет тяжело». Он говорил: «Здесь они попробуют ударить». Не говорил: «Я понимаю вашу боль». Говорил: «Если вы сейчас позволите им назвать вас зависимой от эмоций, потом придется тратить месяцы на то, чтобы отмыть очевидное». Не говорил: «Отдохните». Говорил: «Вы можете сделать паузу на десять минут, но не больше, потому что документы не ждут, пока человек догонит себя».
И, что было самым раздражающим, он почти всегда оказывался прав.
К концу третьего часа Алия уже не слышала половину его формулировок. Перед глазами стояли не строки заявлений и списки экспертов, а одно слово, написанное ее собственной рукой на чистом листе: Зарема. Утром, когда Данияр спросил, что она хочет сохранить, это слово вышло почти само. Не «наследство». Не «фамилию». Не «дом». Зарему. Женщину, которую все называли первой женой, ошибкой, любовью Кемаля, причиной Самириной боли, матерью Алии, тайной дома. Но кем она была сама, до того как чужие мужчины и женщины превратили ее в повод для ненависти и молчания?
Алия почти ничего о ней не знала.
Голос на старой кассете. Несколько писем. Фотография с ребенком на руках. Рассказ Марьям. Фраза Мадины, что Зарема смеялась, когда завязывала красную нитку на запястье дочери. Слова Саиды о том, что ее рождение не должно было стать преступлением. Слезы Самиры, когда та увидела живое лицо девочки, слишком похожей на мать. Всё это было много и ничтожно мало одновременно. Зарема оставалась рассыпанной: голос отдельно, лицо отдельно, боль отдельно, материнство отдельно, унижение отдельно. Алия вдруг поняла, что не сможет читать ни один новый документ, пока не увидит место, где эта женщина была не строкой в деле, а телом в комнате.
— Мне нужно в нижнее крыло, — сказала она, когда Данияр в очередной раз начал объяснять структуру будущего заявления.
Он поднял глаза от папки.
— Сейчас?
— Да.
— Почему?
— Потому что если я еще десять минут буду читать о своей матери как о юридически спорной фигуре, я начну кричать.
Он закрыл папку. Не сразу, но закрыл.
— Кричать иногда полезнее, чем ходить в места, к которым вы не готовы.
— Вы теперь еще и решаете, к каким местам я готова?
— Нет. Я спрашиваю, понимаете ли вы, зачем туда идете.
— Понимаю.
— Сформулируйте.
Алия посмотрела на него с раздражением.
— Вы всегда требуете формулировку у человека, которому больно?
— Если эта формулировка может удержать его от того, чтобы причинить себе еще больше боли бессмысленно, — да.
Она откинулась на спинку кресла.
— Я хочу увидеть, где жила Зарема.
— Это не ответ. Это направление.
— Вы невыносимы.
— Это уже говорили.
— Я хочу понять, кем она была, когда не была документом, — произнесла Алия жестко. — Достаточно?
Данияр несколько секунд смотрел на нее. Потом кивнул.
— Достаточно.
— Спасибо за разрешение.
— Это было не разрешение.
— Конечно. Просто профессиональное благословение на эмоциональное самоуничтожение.
— Если бы я считал это самоуничтожением, я бы спорил дольше.
Она встала, чтобы не улыбнуться. Улыбаться Данияру Вейсу было совершенно ни к чему. Он и так слишком быстро занимал место там, где его быть не должно: не в сердце, нет, до этого было далеко, но в ее голове. Она начинала внутренне спорить с ним еще до того, как он произносил фразу. Это уже было опасно.
У двери библиотеки он неожиданно сказал:
— Возьмите кого-то с собой.
Алия обернулась.
— Опять безопасность?
— Нет. Свидетель.
— Зачем мне свидетель?
— Потому что в этом доме слишком много мест, где женщины оставались одни с чужой правдой. Потом их словам не верили.
Она открыла рот, чтобы ответить резко, и закрыла. Он снова сказал неприятную вещь так точно, что спорить стало трудно.
— Лейлу? — спросила она.
— Не сегодня.
— Почему?
— Лейла сейчас будет видеть в вашей боли свою. Это может помочь. А может помешать. Возьмите Динару.
— Динару?
— Она родилась в этом доме. И боится его тише, чем другие.
Алия задержалась на пороге. Не хотела признавать, но совет был правильным. Динара с первого дня смотрела на нее не только с жалостью или виноватым любопытством. В ее взгляде было что-то похожее на испуганное родство, еще не оформленное словами. Дочь Самиры. Дочь законной жены. Девочка, выросшая в доме, где имя Заремы было опаснее открытого скандала. Если кто и мог идти рядом в нижнее крыло, то, возможно, именно она.
— Вы слишком много замечаете, — сказала Алия.
— Это моя работа.
— Нет. Ваша работа — документы.
— Документы появляются после того, как кто-то что-то заметил.
Она ушла, не ответив.
Динару она нашла не сразу. В гостиной ее не было. В саду тоже. Служанка, смущенно опустив глаза, сказала, что Динара-ханум, кажется, в комнате Марьям. Это удивило Алию. Она поднялась в гостевое крыло, но по пути услышала голоса в маленькой комнате у лестницы. Дверь была приоткрыта. Марьям сидела в кресле, укрытая пледом, рядом стояла чашка с недопитым чаем. Динара сидела на низком пуфе у ее ног и держала в руках красную нитку с золотой бусиной — ту самую, настоящую, Алиину детскую нитку, которую Марьям хранила столько лет.
Старая женщина говорила тихо:
— Она, когда спала, руку под щеку клала. Вот так. Маленькая была, а серьезная. Глаза большие, будто уже все понимает. Я ей кашу варила, она сначала не ела. Потом привыкла. Молока любила чуть теплого. И окно. Всё у окна сидела.
Динара слушала, не перебивая. На лице у нее были слезы, но она не вытирала их. Алия остановилась у двери, не входя. Ей вдруг стало странно от того, что Динара слушает о ее детстве — том детстве, которого у самой Алии почти не было в памяти. Кто имел право слушать это? Она? Динара? Марьям? Все? Никто? Вопрос был нелепый, но болезненный. В ее жизни слишком много людей знали куски, которых она сама не знала.
Марьям заметила ее первой.
— Алия, — сказала она.
Динара резко обернулась и вскочила.
— Я не… простите. Я просто зашла узнать, не нужно ли чего-то, и Марьям-апа стала рассказывать.
— Не оправдывайся, — сказала Алия.
Динара опустила глаза.
— Я не хотела брать чужое.
Вот эта фраза неожиданно остановила Алию у порога. Не «я не хотела подслушивать», не «я не хотела мешать». Брать чужое. Динара слишком хорошо понимала, что даже память можно взять неправильно.
— Это не чужое, — сказала Марьям. — Ребенок, которого весь дом потерял, не одной женщине принадлежит. Только не всем можно плакать одинаково.
Алия вошла. Подошла к Марьям, наклонилась и осторожно коснулась ее руки. Старуха сразу сжала ее пальцы.
— Я хотела попросить Динару пойти со мной, — сказала Алия. — В нижнее крыло.
Динара побледнела.
Марьям посмотрела на нее, потом на Алию.
— К Зареме?
— Да.
— Иди, — сказала Марьям тихо. — Только не одна. У мертвых комнат иногда голос сильнее живых.
Динара все еще молчала.
— Не хочешь? — спросила Алия.
Та сглотнула.
— Хочу. Поэтому и страшно.
Ответ был честным. Не героическим, не красивым, но честным. Алия кивнула.
— Тогда пойдем.
Они вышли вдвоем. Без Лейлы, без Амира, без Данияра с его папками, без охраны прямо за спиной. Охранник, конечно, стоял у поворота, но Динара сказала ему что-то тихо, и он остался на месте, не последовал. В доме Каримовых, как оказалось, даже у молчаливой Динары было больше власти, чем она сама привыкла считать.
Дорога к нижнему крылу шла через длинный коридор, потом вниз по боковой лестнице. Дом менялся постепенно. Верхние комнаты были светлые, ухоженные, с дорогими коврами, зеркалами, цветами, мягким светом. Здесь же становилось прохладнее. Стены казались толще, окна меньше, свет беднее. Пол был каменный, без мягких дорожек. Пахло сыростью, старым деревом и закрытыми помещениями. Не подвал, нет. Это крыло не было темницей в прямом смысле. Именно поэтому от него было хуже. Оно выглядело как место, которое можно было официально назвать «временными комнатами», «нижним гостевым блоком», «старой частью дома». В таких формулировках удобно прятать унижение.
Динара шла рядом, сжав руки перед собой.
— Я в детстве боялась сюда спускаться, — сказала она вдруг.
— Почему?
— Не знала. Просто боялась. Мне говорили, что здесь старые комнаты, пыль, мыши, ничего интересного. Но дети же чувствуют, где взрослые врут. Это место было не страшным само по себе. Страшным было то, как взрослые делали вид, что его нет.
Алия посмотрела на нее.
— Ты знала о Зареме?
— Сначала нет. Потом слышала имя. Обрывками. Мама никогда не произносила его при нас. Амир — тоже. Рашид иногда говорил нарочно, чтобы всех разозлить, но его тогда выгоняли из комнаты. Я думала, Зарема — это не человек, а что-то вроде семейного проклятия. Как слово, которое нельзя говорить, потому что если скажешь, мама закроется в спальне, Амир уйдет из дома до ночи, а старшие женщины начнут шептаться на кухне.
— И ты боялась ее?
Динара остановилась на ступеньке.
— Да, — сказала она после паузы. — В детстве — да. Мне казалось, если Зарема вернется, мама исчезнет. Потом выросла и поняла, что Зарема уже исчезла, а мама всё равно всю жизнь боялась.
Алия не ответила.
Они спустились еще ниже. В конце коридора была деревянная дверь, старая, темнее остальных. На ней не было электронного замка, только обычный ключевой, и это почему-то показалось Алие почти оскорбительным. Комнату, где жила ее мать, даже не посчитали достойной серьезной охраны. После всего, что случилось, после всех архивов, сейфов, кодов, документов, оказалось, что место живого унижения запиралось простым ключом, который, вероятно, десятилетиями висел где-то у управляющего.