- -
- 100%
- +
— Мне нужно выйти, — сказала Алия.
— В сад?
— Нет. В нижнее крыло.
Данияр нахмурился.
— Сейчас?
— Да.
— После процедуры лучше поесть и отдохнуть.
— Данияр.
— Да?
— Не становитесь еще одним человеком, который знает лучше моего тела.
Он замолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Но возьмите воду.
— Это приказ?
— Это здравый смысл.
— У вас всё здравый смысл, пока не присмотреться.
Он передал ей бутылку. Она взяла.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
В коридоре она столкнулась с Динарой.
Та сидела на маленьком диване напротив кабинета, хотя говорила, что уйдет после своей процедуры. На сгибе ее руки тоже был пластырь. Лицо бледное, глаза красные.
— Ты ждала? — спросила Алия.
— Да.
— Зачем?
Динара поднялась.
— Не знаю. Наверное, хотела убедиться, что ты выйдешь.
— Из кабинета?
— Из всего этого.
Алия не нашла ответа. В словах Динары было столько неловкой, беспомощной искренности, что она не могла ударить.
— Я вышла, — сказала она.
Динара посмотрела на ее пластырь.
— Больно было?
— Нет.
— Мне тоже. Но я почти расплакалась.
— Почему?
— Потому что поняла, как глупо бояться маленькой иглы, когда ты… — Она осеклась.
— Когда я должна доказать вашу кровь?
— Нашу, — тихо сказала Динара. — Если подтвердится.
Алия долго смотрела на нее.
— Ты хочешь, чтобы подтвердилось?
Динара сглотнула.
— Да. И боюсь этого. Если подтвердится, ты моя сестра по отцу. И тогда я не смогу больше прятаться за тем, что ты просто… важный человек в нашей истории. Ты станешь моей семьей. А я не знаю, умею ли делить семью с человеком, которому наша семья причинила столько боли.
— Семью вообще редко умеют делить красиво.
— Ты злишься?
— Да.
— На меня?
Алия подумала.
— Не сейчас.
Динара кивнула так, будто это было почти подарком.
Из-за поворота появилась Лейла, но остановилась, увидев их вместе. Не подошла. Ждала. Алия увидела это и почувствовала новый укол вины за утреннюю фразу. Ты хотя бы знала, кто твоя мать. Да, Лейла знала. Но знание не защитило ее от боли. Просто боль была другой.
— Я пойду к Зареме, — сказала Алия Динаре.
— Мне с тобой?
— Нет. Сейчас одна.
Динара хотела возразить, но не стала. Только сказала:
— Тогда я подожду наверху.
— Хорошо.
Лейла подошла, когда Динара ушла.
— Всё прошло?
— Да.
— Ты в порядке?
— Нет.
— Логично.
Алия посмотрела на нее и вдруг сказала:
— Я была жестока утром.
— Да.
— Это было несправедливо.
— Тоже да.
— Ты можешь не быть такой удобной в понимании? Мне от этого хуже.
Лейла усмехнулась.
— Извини. Семейная привычка: делать друг другу хуже даже хорошим.
Алия почти рассмеялась, но смех не вышел.
— Я правда не хотела ударить именно тебя.
— Знаю.
— Но ударила.
— Да.
— И ты имеешь право злиться.
Лейла посмотрела на нее внимательно.
— Я злюсь. Просто не хочу класть эту злость на тебя сверху сегодня. Ты и так несешь слишком много.
— Вот опять.
— Что?
— Забота.
— Тогда считай это не заботой, а стратегическим отложенным конфликтом. Мы поссоримся позже, когда у тебя будет больше сил.
На этот раз Алия улыбнулась. Устало, но по-настоящему.
— Договорились.
Она все-таки пошла в нижнее крыло одна. Не потому, что хотела доказать всем свою самостоятельность, а потому, что после процедуры ей нужно было место, где кровь перестанет быть лабораторным материалом и снова станет чем-то более древним. Комната Заремы встретила ее тишиной. Слова на стене уже сфотографировали, но не закрыли. Подоконник с выцарапанной фразой тоже оставили нетронутым. Данияр, узнав о находке, потребовал все зафиксировать, но не забрал и не заклеил. За это она молча добавила ему один маленький плюс в воображаемом списке, хотя сам список все еще назывался «люди, которых нельзя подпускать слишком близко».
Алия села на пол у окна, прямо под той фразой: Если меня сотрут, дочь вернется.Пластырь на руке белел в полумраке. Она прижала пальцы к сгибу локтя и подумала, что сегодня у нее взяли кровь не только у живой женщины, но и у всех мертвых, которые стояли за ней. У Заремы, которую не признали. У маленькой Алии Рагимовой, чье имя стало крышкой для чужой тайны. У Ильяса, который спасал и лгал. У Кемаля, который любил и предал. У Самиры, которая знала достаточно, чтобы страдать, и недостаточно, чтобы остановить. У Лейлы, чье имя ребенок запомнил как обещание. У всех них взяли кровь через ее вену. И теперь чужие люди будут смотреть на последовательности, маркеры, проценты, совпадения, исключения — и решать, какую часть этой боли считать доказанной.
Когда она вернулась наверх, уже смеркалось.
В доме было неспокойно. Не шумно, но напряжение чувствовалось сразу: охрана чаще проходила по коридорам, Амир говорил по телефону жестче обычного, Данияра нигде не было видно. Алия успела подняться в библиотеку, когда тот вошел сам, быстро, с телефоном в руке. На лице его впервые за день было выражение, которое нельзя было назвать спокойным.
— Что случилось? — спросила она.
Он закрыл дверь.
— Я получил подтверждение от человека в больничной системе. После ареста Хасана кто-то пытался удалить старые цифровые копии медицинских журналов.
Алия медленно встала.
— Каких журналов?
— Родов за тот период, где фигурируют Зарема, ваша мать в документах Ильяса и несколько других женщин. Не только ваши записи.
— Удалили?
— Частично. Но были резервные копии. Не все повреждены.
— Кто?
— Пока неизвестно. Запрос шел через учетную запись сотрудника, который уволился восемь лет назад.
Алия холодно усмехнулась.
— Мертвый человек?
— Живой. Но давно за границей. Утверждает, что доступы сдал при увольнении.
— Значит, кто-то в больнице.
— Или кто-то, кто сохранил старые ключи. Важно другое.
— Что?
Данияр подошел к столу и положил перед ней распечатку. На ней был список файлов с отметками доступа. Алия узнала формат больничного архива сразу. Даты. Номера. Названия таблиц. И среди них — не только ее собственное дело, не только Зарема.
Еще фамилии.
Еще женщины.
Еще дети.
— Они чистили не только меня, — сказала она.
— Да.
— Значит, Хасан был не единственным, кому это нужно.
— Скорее всего.
Алия смотрела на список, и утренняя боль от экспертизы вдруг сменилась чем-то более холодным. Не страхом. Пониманием масштаба. Если кто-то бросился чистить старые архивы после ареста Хасана, значит, правда о ней была только одной дверью. За ней — другие. Другие роды. Другие младенцы. Другие матери, которым сказали, что ребенок умер, что женщина ушла сама, что документы потерялись, что прошлое лучше не трогать.
— Они боятся, что я не остановлюсь на себе, — сказала Алия.
Данияр посмотрел на нее внимательно.
— Да.
— И вы сейчас скажете, что нужно быть осторожной.
— Нужно быть осторожной.
— А если я скажу, что мы будем копать дальше?
— Я отвечу: тогда копать нужно так, чтобы нас не засыпали сверху.
Она подняла на него глаза.
— Нас?
Он чуть замер. Сам услышал.
— Вашу команду, — уточнил он.
— Конечно.
— Алия.
— Что?
— Это уже не только наследственное дело. Если вы пойдете в эту сторону, вас попытаются уничтожить не как наследницу, а как угрозу системе, которая жила десятилетиями.
Она посмотрела на пластырь на руке.
Утром она чувствовала себя пробиркой. Вечером — лезвием, которое случайно нашли в старом ящике и теперь боятся, что им разрежут слишком много закрытых мешков.
— Значит, я наконец стала опасной не только потому, что существую, — сказала она. — А потому, что могу смотреть.
Данияр молчал.
— Вы со мной? — спросила она.
Он ответил не сразу. И от этой паузы вопрос стал больше, чем профессиональным. Она сама поняла это слишком поздно. «Вы со мной?» — не «Вы ведете дело?», не «Вы оформите запрос?», не «Вы подготовите защиту?». Со мной.
Данияр смотрел на нее долго.
— Да, — сказал он наконец. — Но не для того, чтобы бросаться в огонь. Для того, чтобы у огня закончился воздух.
Алия взяла распечатку.
За окнами библиотеки темнел сад. В нижнем крыле на подоконнике оставалась фраза Заремы. На ее руке белел пластырь после экспертизы крови. У ворот всё еще стояли журналисты. В старых медицинских архивах кто-то заметал следы не одной, а многих исчезнувших историй.
Ее кровь сегодня забрали для доказательства происхождения.
Но, возможно, вместе с кровью у нее взяли и последнее право притворяться, что дело только в ней.
Теперь дочь первой жены знала: если ее мать пытались стереть, то стерли не только ее.
И если Алия действительно вернулась, ей придется открыть не одну комнату.
Глава 5. Женщина без прошлого
В свою съемную квартиру Алия собиралась одна.
Она сказала об этом утром, за завтраком, почти между делом, когда Самира-ханум попросила передать ей соль, Динара пыталась делать вид, что не читает новости на телефоне под столом, а Амир говорил с кем-то из следователей короткими, резкими сообщениями. В доме Каримовых завтрак снова пытался быть завтраком, но уже никто не верил в эту декорацию. За воротами стояли журналисты. В библиотеке лежали папки с ее жизнью. В нижнем крыле — выцарапанная рука Заремы на подоконнике. В медицинских архивах кто-то уже чистил следы. На руке у Алии еще белел маленький след от вчерашнего пластыря, и всякий раз, когда она сгибала локоть, кожа тянулась, напоминая: теперь ее кровь уехала в лабораторию, где чужие люди будут считать вероятность ее права на мертвую мать.
— Мне нужно забрать вещи с Лермонтова, — сказала она, не поднимая голоса.
Разговоры за столом оборвались.
Динара сразу подняла глаза. Лейла замерла с чашкой в руке. Амир положил телефон экраном вниз. Самира посмотрела на Алию через стол — не резко, не властно, но с той особой настороженностью женщины, которая уже научилась: если Алия говорит спокойно, это не значит, что решение мягкое.
— Какие вещи? — спросил Амир.
— Мои.
— Мы можем прислать людей.
— Нет.
Он помолчал.
— Алия…
— Я сказала: нет.
Слово вышло слишком резко, но она не стала его смягчать. За последние дни ей слишком часто предлагали прислать людей. Людей за документами. Людей за одеждой. Людей проверить дверь. Людей привезти мяту. Людей просмотреть старые архивные заметки. Людей, людей, людей — как будто ее прежняя жизнь была складом, куда можно отправить грузчиков с коробками. Но там была не просто одежда. Там была Алина. Та самая, которую теперь все готовы были признать временной оболочкой Алии Каримовой. Ошибкой. Промежуточным именем. Способом спрятать настоящую дочь Заремы до возвращения. Алия чувствовала, что если позволит чужим людям собрать ее квартиру, они принесут в дом Каримовых вещи, но не вернут ей жизнь. Сухую мяту в пакете. Папки в коробках. Книги в стопке. Деревянную куклу, если бы она еще не забрала ее. И всё это станет вещественным материалом. А ей нужно было самой увидеть, что прежнее имя не умерло в тот день, когда Данияр положил перед ней заявление с фамилией Каримова.
— Дом сейчас под наблюдением, — сказал Амир.
— Какой именно? Твой или мой?
Он сжал челюсть.
— Твой двор может быть опасен.
— Мой двор был опасен задолго до того, как вы узнали мой адрес.
Лейла тихо произнесла:
— Может, стоит поехать не одной.
Алия повернулась к ней. Хотела вспыхнуть, но увидела в глазах Лейлы не желание удержать, а осторожную просьбу. Лейла уже знала, как звучит слово «опасно», когда им закрывают дверь. Поэтому говорила не сверху, а рядом.
— Я не хочу охрану в квартире, — сказала Алия.
— Охрана будет во дворе, — отозвался Амир.
— Я еще не согласилась.
— Это не обсуждается.
И вот тут стол снова стал старым столом Каримовых. Не потому, что Амир хотел зла. Нет. Но его голос, его короткая фраза, его привычная уверенность, что опасность отменяет право спорить, мгновенно вернули Алию туда, откуда она так отчаянно пыталась выйти: в жизнь, где мужчины лучше знают, когда за тобой закрывать дверь.
Она медленно положила вилку.
— Тогда я не поеду из твоего дома. Я выйду пешком через ворота и посмотрю, как далеко дойду, прежде чем ты решишь, что моя безопасность важнее моего согласия.
Динара побледнела.
Амир встал. Не резко. Но встал.
— Не надо превращать все в проверку.
— А ты не превращай заботу в приказ.
— Там могут быть люди Хасана.
— Там могут быть мои книги. Мои чашки. Мои записи. Моя жизнь. Я хочу забрать ее сама, а не получить в коробке, промаркированной твоими людьми.
Он замолчал.
Несколько секунд в столовой было слышно только, как где-то за окном ударила в стекло ветка. Самира-ханум первой нарушила тишину.
— Пусть едет, — сказала она.
Амир повернулся к матери.
— Мама.
— Пусть едет. Не одна. Но сама. Это разные вещи.
Алия удивленно посмотрела на Самиру. Та не улыбнулась. Не смягчилась. Просто встретила ее взгляд прямо.
— Вещи женщины — это не только ткань и бумага, — произнесла Самира. — Иногда это последнее доказательство, что она жила не только там, куда ее потом привели.
Эта фраза ударила тише, чем амиров приказ, но глубже. Алия вдруг подумала: Самира, как никто, должна понимать значение вещей, оставленных женщиной в чужом доме. Платок Заремы, засохший цветок, царапины в шкафу, буквы на подоконнике. Возможно, если бы вещи Заремы когда-то не стерли так тщательно, Алие сейчас не пришлось бы собирать мать по обломкам.
Амир посмотрел на Лейлу. Та едва заметно кивнула. Не как жена, которая разрешает мужу уступить, а как человек, напоминающий: ты уже был на этой дороге. Не ходи по ней снова.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты поедешь сама. Но не одна. Охрана — снаружи. В квартиру войдут только те, кого ты назовешь.
— Я никого не назову.
— Тогда хотя бы Данияр.
Алия почти рассмеялась.
— Конечно. Если не ты, то адвокат. Идеально.
— Он не охрана.
— Нет. Он хуже. Он задает вопросы.
— Именно поэтому.
— Я не нуждаюсь в юридическом сопровождении, чтобы забрать нижнее белье и мяту с подоконника.
Рашид, до этого молча наблюдавший за сценой, подавился чаем.
— Простите. Продолжайте. Сцена прекрасная.
Самира бросила на него ледяной взгляд, но даже в ее глазах мелькнуло что-то похожее на усталую улыбку.
Амир не отреагировал.
— Данияр поедет потому, что ваша квартира уже фигурирует в деле, — сказал он, снова переходя на безличную форму, словно это должно было спасти разговор. — Там были документы, архивные записи, возможно, следы присутствия Рафаэля и людей Хасана. Если ты хочешь забрать личные вещи, нужно отделить их от материалов, которые могут понадобиться следствию и твоей защите.
— Как удобно, — сказала Алия. — Даже моя мята теперь может оказаться уликой.
В этот момент за ее спиной раздался голос:
— Если мята успела стать уликой, значит, дело интереснее, чем я думал.
Алия обернулась.
Данияр Вейс стоял у входа в столовую. Без папки, но с телефоном в руке, в темном пальто поверх костюма. Видимо, приехал раньше назначенного времени или, что вероятнее, вообще не уезжал далеко. Утренний свет делал его лицо еще более строгим. Он посмотрел сначала на Амира, потом на Алию, потом на стол, где напряжение было почти видимым.
— Вы подслушивали? — спросила Алия.
— В этом доме для этого не нужно стараться.
— И, конечно, вы считаете, что должны ехать со мной.
— Нет.
Она прищурилась.
— Нет?
— Я считаю, что вы имеете право поехать одна. Но если поедете одна, то потом мне придется тратить время на восстановление цепочки хранения документов, объяснение следствию, почему вы забрали одни материалы и оставили другие, и опровержение версии, что вы уничтожили неудобные записи. Поэтому я предпочел бы поехать. Из эгоистических соображений.
— Какая редкая честность.
— Практическая.
— А если я скажу нет?
— Тогда я дам вам список того, что нельзя трогать без фотофиксации, и буду ненавидеть вашу самостоятельность молча.
Рашид снова хмыкнул.
— Он умеет ухаживать, как налоговая проверка.
Данияр даже не посмотрел на него.
— Алия, — сказал он, и ее имя в его устах прозвучало без нажима, но точно, — ваша квартира — не просто место, где вы жили. Это часть вашей личности под именем Алины Мироновой. Противники попытаются либо уничтожить эту часть, либо использовать против вас. Лучше, если рядом будет человек, который умеет отличать личное от процессуально опасного.
— А вы умеете?
— Стараюсь.
— Сомневаюсь.
— Значит, будете проверять.
Она смотрела на него и злилась. На него, на Амира, на дом, на необходимость думать о «процессуально опасном», когда речь шла о ее чашках и старых кофтах. Но злость уже не была слепой. В словах Данияра был смысл, как ни неприятно это признавать. Ее квартира действительно могла стать полем боя. Не сразу. Не драматично. Но любой лист, любая записка, любая старая распечатка из больничного архива завтра могли оказаться либо спасением, либо ловушкой. И если она сама, в сердцах, сожжет половину прошлого, чтобы никто не трогал его грязными руками, враги только обрадуются.
— Вы входите в квартиру после меня, — сказала она.
— Хорошо.
— Ничего не трогаете без моего разрешения.
— Хорошо.
— Не называете мои вещи материалами дела.
— Постараюсь.
— Не «постараюсь».
— Хорошо. Не называю.
— И мяту я забираю сама.
— Это условие я уже понял.
Она вздохнула.
— Тогда через десять минут.
— Через пятнадцать, — сказал Данияр.
— Почему?
— Вы не взяли куртку. И, судя по тому, как смотрите на всех, хотите уйти назло, а не подготовленно.
— Вы невероятно раздражаете.
— Зато куртку все равно возьмите.
Самира неожиданно сказала:
— В шкафу у входа есть светлый плащ. Если не хотите брать то, что вам принесли в комнату.
Алия посмотрела на нее.
Самира выдержала взгляд спокойно.
— Это не мой. Динары. Она почти не носила.
— Мама, — тихо сказала Динара, — пусть берет.
Алия хотела отказаться. Почти открыла рот. Но потом поняла, что отказ сейчас будет не свободой, а еще одной попыткой укусить протянутую руку. Плащ не делал ее Каримовой. Не делал должницей. Просто защищал от ветра.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.
Самира кивнула.
И это тоже было маленьким, трудным шагом.
Квартира на Лермонтова встретила Алию запахом закрытого жилья.
Когда они вошли в подъезд, старушка в синей кофте уже сидела на лавке, будто специально дожидалась. Увидев Алию, она поднялась так быстро, что кошка у ее ног недовольно шмыгнула под куст.
— Алина! — воскликнула старушка, и это имя ударило Алию сильнее, чем она ожидала.
Не Алия. Не Каримова. Не дочь первой жены. Алина.
Имя прозвучало просто, по-соседски, буднично, с облегчением и упреком одновременно. Так зовут женщину, которая живет рядом, помогает донести сумки, забывает забрать почту, иногда поздно возвращается с работы, покупает хлеб в магазине за углом. Не тайну. Не наследницу. Не улику. А живую соседку.
Алия остановилась.
— Здравствуйте, Тамара Ивановна.
Голос дрогнул на старом имени. Она давно не называла соседку по имени-отчеству. Вчера казалось, что эта простая часть жизни осталась где-то за стеклом, к которому она больше не сможет подойти.
Тамара Ивановна внимательно оглядела ее, потом перевела взгляд на Данияра, стоящего в двух шагах позади, на мужчину из охраны у машины, на еще одного у ворот двора. Лицо ее стало подозрительным.
— Это кто?
— Адвокат.
— Твой?
Алия чуть усмехнулась.
— Пока да.
— Красивый, — сказала старушка с неодобрением. — Красивым не верь.
Данияр невозмутимо кивнул.
— Разумный совет.
Тамара Ивановна прищурилась.
— И вежливый. Тем более не верь.
Алия неожиданно рассмеялась. Коротко, почти по-настоящему. Смех вышел неловкий, забытый, но свой. Данияр посмотрел на нее, и в его лице на секунду исчезла профессиональная неподвижность. Не полностью. Но достаточно, чтобы она заметила: он впервые видит ее такой. Не напряженной, не раненой, не злой на документы, а человеком, который смеется во дворе старой пятиэтажки из-за соседки, ругающей красивого адвоката.
— Я быстро, — сказала Алия Тамаре Ивановне.
— Мята совсем высохла, — с тревогой сообщила та. — Я хотела полить, но ключа-то нет.
— Я заберу.
— И правильно. Нельзя цветы бросать. Даже если жизнь дурная.
Это было настолько просто и точно, что Алия не нашла ответа. Только кивнула.
Они поднялись на третий этаж. Данияр шел за ней, но не слишком близко. На площадке пахло пылью, старой краской, чьим-то супом и сырой газетой. Всё было таким знакомым, что почти болело. Вот перила, за которые она держалась зимой, когда свет в подъезде снова перегорел. Вот царапина на стене, появившаяся после того, как сосед сверху заносил шкаф.Вот ее дверь — темно-коричневая, с маленьким ковриком, на котором написано «Добро пожаловать», хотя она никогда не покупала этот коврик сама. Его подарила Тамара Ивановна, сказав: «У тебя дверь такая, будто никого не ждешь».
Алия вставила ключ.
Рука задержалась у замка.
Данияр ничего не сказал. И за это она была благодарна. Он мог бы напомнить о безопасности, о фотофиксации, о том, что нужно проверить помещение. Не напомнил. Возможно, потому что понимал: человек должен войти в свою прежнюю жизнь первым сам.
Дверь открылась.
Квартира была такой же и не такой.
Узкая прихожая, вешалка с ее старой курткой, зеркало с маленькой трещиной в углу. Тапки у стены. На полу — следы чужих ботинок, оставшиеся после прошлого визита людей Амира и осмотра. Это раздражало сразу, почти физически. В ее маленьком пространстве уже были чужие подошвы. Чужая осторожность. Чужая необходимость.
— Я войду? — спросил Данияр.
Она обернулась.
Он стоял за порогом.
— Вы же адвокат. Вам нельзя оставаться в подъезде. Вдруг мята даст показания без вас.
— Растения часто молчаливее людей. Поэтому надежнее.
— Входите.
Он вошел и остановился в прихожей. Не начал осматриваться слишком явно. Но Алия видела, как его взгляд быстро фиксирует детали: замки, дверь на кухню, стол, полку с ключами, отсутствие сумки, следы на полу, книги в комнате, открытые папки. Он был в ее доме как человек, который даже чужую бедность читает по структуре.
— Ничего не трогайте, — напомнила она.
— Помню.
Она сняла плащ Динары и повесила на стул, не на крючок. Не хотела смешивать чужую вещь со своими. Потом прошла в комнату.
И остановилась.
Здесь была Алина.
Не полностью, конечно. После похищения, осмотра, вторжения Рафаэля и людей Хасана квартира уже не была нетронутой. Но она все равно держала прежнюю жизнь упрямо, почти обиженно. Диван, на котором Алия спала годами, складывая утром одеяло в ровный прямоугольник. Книжный шкаф с медицинскими справочниками, архивным делом, несколькими романами, которые она покупала на распродажах и читала по ночам, когда не могла спать. Стол у окна, где лежали карандаши, блокноты, старые распечатки, маленькая лампа с треснутым абажуром. Чашка на подставке. Плед на спинке стула. Пустое место между книгами, откуда она забрала деревянную куклу. На подоконнике — горшок с мятой, сухой, поникший, почти серый. Но если наклониться, у самой земли еще виднелась тонкая зеленая жилка.
Она подошла к окну и коснулась листьев.
— Живая, — сказала тихо.
— Мята? — спросил Данияр из прихожей.
— Да.
— Хороший знак.
— Вы верите в знаки?
— Нет. Но люди иногда лучше двигаются, если считают, что знак есть.
— Как романтично.
— Я предупреждал, что сочувствие мне не идет.
Она взяла горшок с подоконника и поставила на стол. Потом открыла шкаф. На верхней полке лежали ее сумки, простые, тканевые. Она достала одну. Данияр сделал шаг, но остановился, когда она посмотрела. Не вмешался.
Сначала она складывала одежду.
Не всю. Только свою, нужную. Два платья, джинсы, кофты, белье, домашнюю футболку, в которой давно растянулся ворот. Каждая вещь вдруг получила значение. В доме Каримовых ей уже принесли новое: белье в упаковках, мягкие халаты, платья, обувь, косметику. Всё подходило по размеру, всё было дорогим и безликим. Здесь же одежда была неидеальной, но знала ее тело. Знала, как она возвращалась поздно из архива, как сидела на полу среди распечаток, как засыпала в кресле, как замерзала зимой, потому что батареи грели плохо. Вещи Алины Мироновой не были красивыми. Зато они не спрашивали, имеет ли она право на фамилию.