- -
- 100%
- +
— Амир, мы не ждали. Надо было предупредить.
— Тогда ты успел бы спрятать то, за чем я приехал, — ответил другой голос.
Я узнала его сразу. Низкий, спокойный, без усилия. Этот голос не нуждался в громкости. Он и так занимал пространство.
— Не понимаю, о чем ты, — сказал Руслан.
— Понимаешь.
Шаги приблизились. В прихожую вошел Руслан, а за ним Амир. Я увидела брата боком: лицо серое, губы сжаты. Амир остановился у порога гостиной и, кажется, сразу заметил меня в тени двери. Взгляд его скользнул по моему лицу, по платью, по заплетенным волосам, по золотым серьгам, и в этом взгляде не было удивления. Будто он знал, как именно меня сегодня оденут. Будто приехал не внезапно, а в последнюю минуту заранее рассчитанного времени.
Я вышла из-за двери. Раз уж он увидел меня, прятаться было бы унизительно.
— Лейла, — сказал Руслан резко. — Вернись к матери.
Я не шелохнулась.
Амир смотрел на меня. Три года назад я видела его мельком, через стекло машины, потом во дворе, когда брат привез меня домой, и еще однажды на похоронах какого-то дальнего родственника, где он даже не подошел. В моей памяти он оставался темным пятном, фигурой, связанной с позором. Теперь он стоял в нашем доме, живой, близкий, слишком настоящий, и я вдруг разозлилась на себя за то, что заметила не только его опасность, но и красоту. Мужскую, тяжелую, спокойную, неприятно уверенную. Такие лица не просят доверия. Они требуют реакции.
— Ты выросла, — сказал он.
Я усмехнулась.
— А ты все так же появляешься там, где тебя не просили.
Руслан резко вдохнул.
— Лейла!
Но Амир не посмотрел на него. Даже бровью не повел. Его губы едва заметно тронула улыбка, но в глазах ничего не изменилось.
— Меня редко просят, — сказал он. — Обычно я прихожу, когда уже поздно просить.
— Тогда ты снова опоздал. Мою судьбу уже успели решить.
— Нет.
Одно слово. Спокойное. Негромкое. И почему-то от него стало холодно.
Руслан сделал шаг вперед, словно пытаясь встать между нами.
— Амир, давай поговорим в кабинете.
— Здесь достаточно места.
— В доме женщины.
— Сегодня речь как раз об одной из них.
Я почувствовала, как напряглась спина. В прихожей появились мать и Амина. За ними, как тень, маячила тетя Зухра, но Амина дернула ее назад так резко, что та исчезла. Мать смотрела то на Амира, то на Руслана, и я уже не сомневалась: она боится не просто визита. Она боится того, что сейчас будет сказано.
Амир прошел в гостиную без приглашения. Он не сел в отцовское кресло — и это почему-то поразило меня сильнее, чем если бы сел. Он остановился рядом с ним, положил руку на спинку, но не присвоил себе это место. Руслан остался стоять напротив. Между ними лежал стол с белой скатертью, сладостями, фруктами и всем тем жалким праздничным великолепием, которое готовили для моего будущего старика. Амир окинул стол взглядом.
— Хасана ждете?
Руслан молчал.
— Значит, я вовремя.
— Это не твое дело, — сказал брат.
— Ошибаешься.
— Лейла моя сестра.
— А долг твоего отца теперь твой.
Эта фраза упала в комнату тяжело, как камень в воду. Мать тихо ахнула и сразу закрыла рот ладонью. Я посмотрела на нее, потом на Руслана. Брат побледнел еще сильнее, но не удивился. Значит, знал. Конечно, знал. Я одна не знала. В нашем доме вообще слишком многое происходило так: мужчины знали, женщины чувствовали, а я, главная причина сегодняшнего собрания, оставалась последней, кому следовало что-то объяснять.
— Не при ней, — сказал Руслан сквозь зубы.
— Почему? — Амир наконец повернулся ко мне полностью. — Она уже достаточно взрослая, чтобы платить за ваши решения. Пусть будет достаточно взрослой, чтобы услышать, сколько они стоят.
— Я ни за что платить не собираюсь, — сказала я. — Особенно если речь о долгах, о которых мне никто не говорил.
— Уже платишь.
Я сжала пальцы. Его спокойствие выводило из себя. Я привыкла к мужскому гневу: отец молчал так, что хотелось провалиться сквозь землю; Руслан давил голосом; Хасан, которого я еще не видела в роли жениха, наверняка говорил бы снисходительно. Но Амир был другим. В нем не было спешки доказать силу. Он просто обладал ею, как другие обладают ростом или цветом глаз.
— Хватит, — резко сказал Руслан. — Я решу вопрос. Дай мне время.
— У тебя было время. Твой отец умер сорок дней назад. До этого у него было десять лет. Теперь ты решил отдать сестру Султанову, чтобы закрыть одну дыру другой. Не выйдет.
— Не смей говорить об отце.
На этом месте голос Руслана сорвался. Амир посмотрел на него без жалости.
— Твой отец умел брать чужое и называть это необходимостью. Ты, похоже, унаследовал только вторую часть.
Руслан бросился бы на него, если бы в дверях не появился один из людей Амира. Ничего не сказал, не сделал, просто возник — высокий, широкоплечий, с каменным лицом. Этого хватило. Руслан остановился, тяжело дыша. Я смотрела на них и понимала все меньше. Долг. Отец. Каримовы. Почему я никогда не слышала? Почему мать побледнела так, будто речь шла не о деньгах, а о крови?
— Сколько? — спросила я.
Все посмотрели на меня.
— Сколько должен был мой отец?
Руслан открыл рот, но Амир ответил первым:
— Достаточно, чтобы твой брат сегодня улыбался Хасану Султанову.
Я перевела взгляд на брата.
— Ты продаешь меня, потому что отец кому-то задолжал?
— Не говори глупостей, — процедил Руслан. — Никто тебя не продает.
— Нет? А как это называется?
Он сделал шаг ко мне, но Амир вдруг сдвинулся совсем немного, почти незаметно, и оказался между нами не телом даже, а присутствием. Руслан остановился. Я заметила это. И меня разозлило, что заметила.
— Брак с Хасаном не состоится, — сказал Амир.
Руслан усмехнулся зло.
— Ты теперь решаешь, кто на ком женится в нашем доме?
— Сегодня — да.
— На каком основании?
Амир посмотрел на меня. Медленно, тяжело. Мне не понравился этот взгляд. В нем не было похоти, не было жалости, не было даже привычного мужского любопытства. Он смотрел так, будто уже принял решение, а я только сейчас узнаю о нем.
— На том основании, что я забираю долг, — сказал он.
Я похолодела. Сначала подумала о деньгах, доме, земле, чем угодно. Но тишина, наступившая после его слов, была слишком страшной. Мать пошатнулась, Амина подхватила ее за локоть. Руслан сказал глухо:
— Нет.
Амир не отвел от меня глаз.
— Да.
— Ты не сделаешь этого.
— Уже сделал. Мои люди утром были у имама. Документы подготовят сегодня. Хасану можешь передать, что он опоздал.
В голове стало пусто. Я слышала отдельные слова, но смысл не сразу складывался. Имам. Документы. Хасан опоздал. Долг. Забираю. Потом все соединилось, и я почувствовала такой яркий, почти физический приступ отвращения, что на секунду мне показалось, будто я задохнусь.
— Что это значит? — спросила я.
Мой голос был тихим. Очень тихим. Но Амир услышал.
— Это значит, что за Хасана ты не выйдешь.
— Я не благодарила тебя за спасение.
— Я не просил благодарности.
— Тогда чего ты просишь?
Он помолчал. Впервые за все время. И это короткое молчание испугало меня сильнее его слов.
— Согласия, — сказал он наконец.
Я рассмеялась. На этот раз громко, некрасиво, почти хрипло. Мать всхлипнула. Руслан отвернулся. Амир стоял неподвижно.
— Согласия? — повторила я. — Ты врываешься в мой дом, говоришь о долгах, отменяешь один договор и предлагаешь другой. И называешь это согласием?
— Я мог бы не спрашивать.
— Как благородно с твоей стороны.
— Лейла, — сказал Руслан резко, но в его голосе уже не было власти. Только паника.
Я обернулась к нему.
— Ты знал?
Он молчал.
— Знал, что отец был должен Каримовым? Знал, что этот человек может прийти и потребовать что угодно?
— Никто не думал, что он потребует тебя, — выдавил Руслан.
— А ты думал отдать меня Хасану раньше, чем он успеет?
Руслан не ответил. Ответ и так был на его лице. Я вдруг увидела все ясно: спешка, платье, смотрины до окончания нормального траура, странная нервозность брата. Он торопился. Не только из-за своей чести. Он хотел закрыть меня в чужом доме до того, как старый долг постучит в наши ворота. И долг постучал. В черной машине. В дорогом костюме. С лицом мужчины, которого я ненавидела.
Я повернулась к Амиру.
— Зачем?
— Ты слышала.
— Нет. Я слышала про долг. Но я не мешок денег и не участок земли. Зачем тебе я?
Его лицо осталось спокойным, но взгляд стал темнее.
— Потому что твой отец умер, не вернув то, что должен был вернуть. Потому что твой брат слишком слаб, чтобы отвечать за его обещания. Потому что Хасан Султанов не получит того, на что уже смотрит как на добычу. И потому что ты, Лейла, единственное в этом доме, что еще имеет цену.
Я не сразу поняла, что ударила его. Просто комната вдруг дернулась, мать вскрикнула, Руслан шагнул ко мне, а моя ладонь горела так сильно, будто я приложила ее к огню. На щеке Амира медленно проступило красное пятно. Один из его людей у двери напрягся, но Амир поднял руку — едва заметно, не глядя, — и тот остался на месте.
Я дышала часто, почти с болью. Внутри меня все дрожало от ярости. От унижения. От страха, который я не собиралась показывать.
— Не смей говорить обо мне так, — сказала я. — Не смей оценивать меня в моем доме.
Амир медленно повернул голову обратно. Его глаза встретились с моими. Я ожидала злости, угрозы, мужского бешенства, которое я уже видела у других. Но он не сорвался. И это было хуже. Он сделал шаг ко мне, остановился достаточно близко, чтобы я почувствовала слабый запах холодного дыма, дорогого одеколона и улицы после жары.
— Запомни это чувство, — сказал он тихо. Так тихо, что, кажется, услышала только я. — Оно пригодится тебе, когда ты захочешь снова считать себя жертвой.
Я вскинула подбородок.
— Я не поеду с тобой.
— Сегодня нет.
— Никогда.
— Никогда — слишком длинное слово. Особенно для тех, кому некуда идти.
Я вздрогнула, будто он все-таки ударил меня в ответ. Не рукой — правдой. Потому что идти мне действительно было некуда. Этот дом уже не был моим. Хасан ждал меня как вещь. Брат видел во мне проблему. Мать любила, но не защищала. Мир за воротами давно решил, кто я. Амир просто произнес вслух то, что все остальные прятали под словами «честь», «семья», «так надо».
— Убирайся, — сказала я.
Руслан резко повернулся ко мне, но Амир вдруг усмехнулся. Коротко, без веселья.
— Через час приедут люди Хасана. Скажешь ему то же самое?
— Если захочу.
— Не скажешь. Ты будешь сидеть, опустив глаза, потому что мать заплачет, брат надавит, а старик улыбнется так, будто уже знает, в какой комнате поставит твою кровать. Ты будешь ненавидеть всех, но промолчишь. Потому что тебя учили терпеть дольше, чем сопротивляться.
Я хотела ответить, но слова застряли. Он говорил слишком точно. Откуда? Какое право он имел видеть меня насквозь? Ненависть к нему стала такой горячей, что даже страх отступил.
— А ты предлагаешь что? — спросила я. — Другую клетку? Покрасивее? С охраной у ворот и твоей фамилией на двери?
— Да.
Он сказал это без попытки смягчить. Без лжи. И этим выбил у меня почву.
— По крайней мере, в моей клетке Хасан не тронет тебя.
— А ты?
В комнате кто-то резко вдохнул. Кажется, Амина. Может быть, мать. Я не посмотрела. Все мое внимание было на Амире.
Он молчал несколько секунд. Его взгляд опустился к моим губам, но так быстро, что я могла бы решить, будто мне показалось. Потом снова вернулся к глазам.
— Я не беру силой то, что женщина не хочет отдать, — сказал он.
— Как удобно. Значит, замуж ты берешь не силой, а все остальное — по согласию?
— Брак и постель не одно и то же.
Я почувствовала, как к лицу прилила кровь. Не от стыда. От ярости и чего-то еще, что я тут же задавила.
— Не говори со мной о постели.
— Тогда не задавай вопросов, ответов на которые боишься.
Я сделала шаг назад. Мне хотелось снова ударить его. Хотелось разбить чашку, перевернуть этот стол, сорвать с себя серьги, платье, все признаки послушной невесты. Но за моей спиной стояла мать. Рядом — брат, который уже проиграл. В дверях — люди Амира. А за воротами скоро должен был появиться Хасан Султанов, и впервые за весь день я поняла, что между двумя приговорами мне предлагают выбрать тот, где хотя бы не надо сразу ложиться под старика.
От этой мысли стало так мерзко, что меня едва не вывернуло.
— Мне нужно поговорить с дочерью, — вдруг сказала мать.
Все посмотрели на нее. Она стояла очень бледная, но голос ее прозвучал неожиданно твердо. Впервые за долгое время я услышала в нем ту женщину, которая когда-то могла одним взглядом остановить нас с Русланом, когда мы ссорились детьми.
Амир кивнул.
— Десять минут.
— Это мой дом, — резко сказал Руслан. — Не тебе давать здесь время.
Амир посмотрел на него. Просто посмотрел. Руслан замолчал.
Мать взяла меня за руку и повела в соседнюю комнату. Я шла за ней как во сне. Дверь закрылась, отрезав нас от мужских голосов. Комната была маленькая, с сундуком у стены и старым ковром, который еще бабушка ткала своими руками. Здесь хранили постельное белье, зимние одеяла, коробки с фотографиями. В детстве я пряталась здесь, когда отец сердился на нас за шалости. Теперь мать закрыла дверь, повернулась ко мне и вдруг прижала ладони к моему лицу.
— Лейла, — прошептала она. — Доченька моя.
От этого слова, сказанного так, будто оно вырвалось у нее через три года запрета, у меня подогнулись колени. Я вцепилась в ее запястья.
— Мама, что происходит? Какой долг? Почему ты боишься Каримовых?
Она закрыла глаза.
— Я не все знаю.
— Но что-то знаешь.
— Твой отец… — Она осеклась, сглотнула. — У мужчин были дела. Старые. Сложные. Он не рассказывал мне всего. Я знала только, что Каримовым нельзя отказывать. И что если они однажды придут, лучше не спорить.
— Прекрасно. Значит, мне просто надо сказать да человеку, который покупает меня за отцовский долг?
— Лучше Амир, чем Хасан.
Я отшатнулась.
— Ты слышишь себя?
— Слышу. — Она схватила меня за руки. — И ненавижу себя за это, но слышу. Ты не знаешь Хасана. Ты думаешь, старик — значит, слабый. Нет. Он жестокий человек, Лейла. У него первая жена умерла не от счастья.
Я замерла.
— Что?
— Люди говорят разное. Я молчала, потому что Руслан уже решил, а я… — Голос ее сорвался. — Я боялась. Боялась, что если начну спорить, он скажет, что это из-за моей мягкости ты тогда сбежала. Что я опять защищаю тебя против семьи. Я слабая, Лейла. Я знаю. Но я мать. И если выбирать между Хасаном и Амиром…
— Ты выбираешь Амира?
— Я выбираю шанс, что ты останешься живой.
Я смотрела на нее и не могла произнести ни слова. Мир, который и так был страшным, вдруг раскрыл под собой еще один слой. Все утро я думала, что меня отдают в дом, где я буду несчастна. Мать говорила так, будто речь шла о доме, откуда я могла не вернуться.
— Почему ты раньше не сказала?
— А ты могла бы что-то изменить?
Я хотела сказать да. Из гордости, из злости, из привычки спорить с судьбой. Но рот не открылся. Потому что правда была проще и страшнее: нет, не могла. Меня слишком долго лишали права выбирать, и теперь, когда выбор все-таки появился, он оказался между двумя мужчинами, каждый из которых считал себя вправе решать, что для меня лучше.
— Амир ненавидит меня, — сказала я глухо.
— Может быть.
— Он не спасает. Он мстит.
— Может быть.
— Ты отдаешь меня ему, не зная, что он сделает.
Мать заплакала. Беззвучно, некрасиво, сразу постарев еще на десять лет.
— Я уже однажды не смогла тебя удержать. Потом не смогла защитить, когда ты вернулась. Теперь я не знаю, как поступить правильно. Я только знаю, что когда Амир сказал, что Хасан тебя не получит, я впервые за весь день смогла вдохнуть.
Я отвернулась. В груди было больно так, будто там медленно растягивали тугую веревку. Я хотела ненавидеть ее. Хотела обвинить. Но передо мной стояла не предательница, а женщина, которую жизнь годами учила выбирать не счастье, а меньшую беду. И теперь она предлагала мне то же самое наследство.
В дверь постучали. Не резко, но твердо.
— Время, — сказал за дверью голос Амира.
Я усмехнулась сквозь сжатые зубы.
— Какой вежливый палач.
Мать вытерла слезы краем платка.
— Не говори так при нем.
— Я буду говорить что захочу.
— Лейла, прошу. Он не Хасан. Но он тоже не человек, которого можно унижать без последствий.
— А меня можно?
Мать не ответила.
Я сама открыла дверь. Амир стоял в коридоре один. Его люди куда-то отошли, Руслана рядом не было. На щеке еще виднелся слабый след от моей ладони. Мне почему-то стало неприятно, что я это заметила.
— Ну? — спросил он.
— Я хочу условия.
Он чуть приподнял бровь.
— Говори.
— Не здесь. Не в коридоре. И не так, будто ты уже получил мое согласие.
— Разумно.
Это слово прозвучало почти с уважением, и мне захотелось сделать что-нибудь неразумное. Я прошла мимо него обратно в гостиную. Руслан стоял у стола, сжимая телефон. Наверное, уже думал, как отменить приезд Хасана так, чтобы не потерять остатки лица. Амина сидела рядом с матерью, бледная и тихая. Тетю Зухру наконец куда-то убрали, но я не сомневалась: к вечеру весь район узнает, что к нам приезжали Каримовы.
Я остановилась посреди комнаты.
— Я не говорю да, — сказала я. — Я говорю, что выслушаю.
Руслан резко поднял голову.
— Лейла, хватит устраивать театр.
— Замолчи.
Он будто не поверил, что я сказала это вслух. Даже Амир посмотрел на меня внимательнее.
— Сегодня ты уже достаточно за меня говорил, — продолжила я, глядя на брата. — Теперь я буду говорить сама.
Руслан шагнул ко мне, но Амир коротко произнес:
— Оставь.
И, к моему почти бешеному раздражению, Руслан оставил. Не потому, что уважал меня. Потому что боялся его.
— Какие условия? — спросил Амир.
Я повернулась к нему.
— Первое. Я не перееду сегодня.
— Завтра.
— Через неделю.
— Завтра, — повторил он. — Сегодня я закрываю вопрос с Хасаном. Завтра ты переходишь в мой дом. Между этими двумя точками не будет недели для сплетен, давления и глупых попыток сбежать.
— Я не собираюсь сбегать.
— Ты уже однажды собиралась.
Я вспыхнула.
— Не смей.
— Тогда не заставляй меня делать вид, что прошлого не было.
Я сжала зубы. Он бил точно, но я не дала ему увидеть, насколько больно.
— Второе. Ты не прикасаешься ко мне.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном снова залаяла собака. Руслан отвернулся, будто я сказала неприличное. Амина опустила глаза. Мать застыла.
Амир не смутился.
— Пока ты сама не захочешь, — сказал он.
Я почти рассмеялась.
— Не дождешься.
— Посмотрим.
— Нет. Не посмотрим. Ты обещаешь сейчас, при моей матери и брате, что не возьмешь от меня ничего как муж.
В его глазах мелькнуло что-то темное. Не злость. Может быть, раздражение. Может быть, уважение. Может быть, я придумывала.
— Обещаю, что не принужу тебя к близости, — сказал он отчетливо. — Этого достаточно?
Слова были правильные. Но я знала, как мужчины умеют обходить правильные слова. Давлением. Молчанием. Виной. Лаской, которая тоже может быть насилием, если за ней нет выхода. Но сейчас у меня не было роскоши требовать идеального договора.
— Третье. Я хочу знать правду о долге отца.
— Нет.
— Тогда нет и моего согласия.
— Правду ты узнаешь, когда сможешь выдержать ее и не разрушить себя.
— Какая забота.
— Это не забота.
— А что?
— Расчет.
Я горько улыбнулась.
— Наконец-то честно.
— С тобой иначе, похоже, нельзя.
— Со мной можно было бы по-человечески. Но никто не пробовал.
На этот раз он промолчал. И почему-то это молчание не было пустым.
Снаружи снова послышался звук машины. Руслан резко подошел к окну и выругался сквозь зубы.
— Хасан.
Все повернулись. Ворота еще не открылись, но машина действительно остановилась рядом с домом. По двору прошел гул голосов. Тетя Зухра где-то ахнула так выразительно, что даже в такой момент хотелось усмехнуться: для нее этот день становился подарком судьбы.
Руслан схватил телефон, потом опустил. Он не знал, что делать. Впервые за все годы я увидела брата растерянным до беспомощности. Он торопился выдать меня за Хасана, чтобы закрыть одну опасность, но другая уже стояла в гостиной и спокойно ждала, пока первая войдет в ворота.
Амир достал из внутреннего кармана телефон и что-то коротко написал. Один из его людей появился в дверях почти сразу, будто ждал сигнала.
— Скажи Султанову, что встреча отменена, — произнес Амир. — Если захочет объяснений, я выйду сам.
Руслан резко обернулся.
— Ты не можешь так унизить его у моего дома.
— Могу.
— Это будет скандал.
— Скандал уже был три года назад, — сказал Амир. — Этот просто будет полезнее.
Он направился к выходу, но у двери остановился и посмотрел на меня.
— Решай, Лейла.
Я почти не слышала шум за воротами. Перед глазами стояли два пути, и оба были чужими. В одном — Хасан Султанов, старые руки, большой дом, где я стану удобной тенью умершей жены. В другом — Амир Каримов, долг, тайна, ненависть, опасность, обещание не трогать меня и уверенность человека, который привык выигрывать. В нормальной жизни я отказалась бы от обоих. В нормальной жизни я ушла бы работать, сняла комнату, сменила фамилию, начала сначала. Но нормальная жизнь закончилась в ту ночь, когда я села в автобус рядом с Рафаэлем и решила, что любовь сильнее мира.
Теперь мир пришел за сдачей.
Мать смотрела на меня с мольбой. Руслан — с яростью и страхом. Амина — с надеждой, что все закончится как-нибудь без крови. За дверью ждал Хасан. Передо мной стоял Амир.
Я подняла руку и сняла с уха одну серьгу. Потом вторую. Положила их на стол рядом с нетронутыми сладостями. Мать тихо всхлипнула: она поняла раньше остальных. Эти серьги были из прошлой жизни. Из той, где отец еще называл меня своей гордостью. Сегодня я не хотела входить в новый приговор с его подарком в ушах.
— Я не стану женой Хасана, — сказала я.
Руслан закрыл глаза. Может быть, от облегчения. Может быть, от ужаса.
Амир не двинулся.
— И твоей женой я тоже не хочу становиться, — продолжила я. — Запомни это. Если я скажу да, то не потому, что ты победил. Не потому, что ты имеешь право. Не потому, что я испугалась. А потому, что я выбираю сама из того ада, который вы все для меня приготовили.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Запомню.
— И еще. Если ты нарушишь слово, я не буду молчать. Не перед твоей матерью, не перед людьми, не перед Богом. Я уже пережила один позор. Вторым меня не убить.
Впервые за все время его лицо изменилось. Совсем немного. Взгляд стал глубже, тяжелее, и в нем мелькнуло что-то похожее на признание силы. Не нежность. Не восхищение. Но, может быть, понимание, что вещь, которую он пришел забрать, умеет говорить.