- -
- 100%
- +
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ:https://litnet.com/shrt/_gtB
Вероника Северская пришла в дом стаи в тот момент, когда мы уже почти убедили себя, что хуже за ближайший час не станет. В этом, наверное, и заключалась главная ошибка: как только человек в нашей ситуации начинал думать «ну вот теперь хотя бы можно спокойно обсудить медцентр, детей, Полянскую, метку Дины, Мертина, мать под охраной, Виктора с его служебными протестами и воспалённое плечо Громова», мир тут же считал это приглашением добавить в комнату ещё одну проблему. Желательно высокую, красивую, с серебристо-тёмными волосами, идеальной осанкой, взглядом женщины, которая умеет входить в чужой дом так, будто когда-то имела право здесь жить, и запахом морозного леса, старой стаи и того самого прошлого, которое Громов обещал рассказать «не сейчас».
Я сразу поняла, что это она.
Не потому, что кто-то объявил её имя. Не потому, что Марта резко замолчала. Не потому, что Лука, сидевший над картой медцентра, поднял голову и впервые за день не нашёл ни одной шутки. И даже не потому, что Громов, стоявший у стола, стал неподвижен так, будто в доме вдруг открылась не дверь, а старая могила. Я поняла по тому, как воздух между ним и женщиной изменился. Не вспыхнул, не потемнел, не стал горячим, как со мной бывало через браслет, когда связь реагировала на опасность или близость. Нет. Он стал холоднее. Плотнее. Как вода под тонким льдом. Там что-то было. Было давно. Потом треснуло. Потом замёрзло. И теперь эта женщина вошла, наступила на старую поверхность, и весь дом затаил дыхание, ожидая, выдержит ли лёд.
Она стояла в дверях гостиной. Длинное тёмное пальто, сухая грязь на подоле, перчатки в руке, лицо бледное от дороги или от того, что ей тоже пришлось переступить порог, который не каждый пускал легко. Красивая - не в том смысле, в каком красивые женщины смотрят с обложек и делают вид, что у них нет крови, костей и плохих дней. Красивая иначе: собранно, холодно, породисто. В ней чувствовалась стая до распада, старая верхушка, привычка держать подбородок так, чтобы никто не видел усталости, и умение улыбаться без радости. Глаза светло-серые, почти прозрачные. Не серебряные, как у Мертина, слава всем богам, которых я не знала и не собиралась спешно признавать. Живые. Но очень осторожные.
- Роман, - сказала она.
Голос у неё был низкий, ровный, красивый. Конечно красивый. Было бы странно, если бы у бывшей женщины Громова голос оказался писклявый, нервный и с привычкой сбиваться на бухгалтерские термины. Нет, мир в таких вещах обычно бьёт точно. Она должна была войти в дом, произнести его имя так, будто оно когда-то лежало у неё на языке иначе, и заставить меня почувствовать что-то настолько глупое, что я тут же разозлилась на себя заранее.
Ревность - отвратительное чувство. Особенно когда оно приходит без приглашения, в неподходящий момент, к человеку, с которым у тебя формально временная связь, семь дней хаоса, никаких закреплённых статусов, уничтоженный реестр настоящих связей и личная договорённость не превращать возможность в приговор. То есть, если рассуждать здраво, никакого права ревновать у меня не было. Совсем. Ноль. Пустой бланк. Не оформлено. Павел Игоревич, будь он проклят своей юридической честностью, наверняка подтвердил бы: эмоционально-правовой статус не установлен. Но тело, эта древняя небюрократическая организация, которая вообще не уважает протоколы, всё равно сжалось где-то под рёбрами.
Громов не ответил сразу. Он смотрел на неё так, как смотрят не на человека, а на кусок прошлого, который почему-то пришёл сам, своими ногами, и теперь стоит между картой медцентра и будущей войной.
- Вероника, - сказал он наконец.
Вот и имя.
Вероника Северская. Даже без фамилии я уже знала, что она Северская. Потому что в этом имени было всё: холодный воздух, темные волосы, белая кожа, старые ветви стаи, женщины в длинных пальто, которые не бегают, а приходят вовремя - или слишком поздно. А ещё потому, что такие женщины не бывают просто «Викой». Они обязательно Вероника. И, конечно, Громов не сказал «Вероника» так, как говорил «Лиза». Нет. Глупо было бы сравнивать. Я не сравнивала. Почти.
- Я бы не пришла, если бы был другой выход, - сказала она.
- Обычно так и бывает, - ответил Громов.
Она приняла удар без внешней реакции. Только пальцы чуть сильнее сжали перчатки.
Марта вышла из-за стола. В её лице не было радости, но не было и ненависти. Только усталая, суровая оценка женщины, которая помнит слишком много, чтобы позволить себе простые реакции.
- Вероника, - сказала она. - В дом с чем пришла?
Не «зачем». Именно «с чем». Как будто важно было не намерение, а груз, который она принесла на порог.
Вероника перевела взгляд на Марту, и впервые в её лице дрогнуло что-то похожее на боль.
- С предупреждением.
- Поздновато ты полюбила предупреждать, - сказал Лука.
Он произнёс это тихо, почти без обычной насмешки, и оттого фраза прозвучала жёстче. Вероника посмотрела на него.
- Лука.
- Нет, - сказал он. - Не надо так. Не как раньше.
Она кивнула. Очень медленно. Приняла и это.
Я сидела рядом с Диной на диване, всё ещё держа её руку после проверки метки. Дина смотрела на Веронику с явным интересом, который только воспитание и недавний стресс удерживали от немедленного вопроса: «А вы, простите, бывшая большая любовь или просто трагический эпизод?» Впрочем, зная Дину, я не была уверена, что удержат надолго. Барсик, сидевший на спинке дивана, тоже смотрел. Причём таким взглядом, будто решал, допустит ли эту женщину к временной классификации «неопасная мебель». Пока не допускал.
- Предупреждение о чём? - спросил Орлов. Он, в отличие от остальных, не был частью старых стайных драм, поэтому держался служебно и даже почти здраво.
Вероника сняла пальто. Под ним оказался тёмный костюм - простой, дорогой, без украшений. На шее тонкая цепочка с маленьким камнем. Не серебро. Я почему-то отметила это сразу. У нас теперь вообще серебро вызывало желание проверить стены на наличие тайных архивов.
- Полянская двигается быстрее, чем вы думаете, - сказала она. - Особое мнение остановило официальные контурные действия по закрытым актам, но не тех, кто давно живёт вне официальных актов. Она собирает не только тихие семьи. Она собирает тех, кто помнит, что когда-то подписал молчание.
- Ты среди них? - спросил Громов.
Тишина стала острой.
Вероника посмотрела на него прямо.
- Да.
Одно слово. Без защиты. Без оправдания. И от этого в комнате как будто открыли окно на мороз.
Я знала, что она была. Та женщина, которая выбрала выжить. Громов говорил об этом во дворе перед первым походом в архив. «Она выбрала выжить». Тогда я подумала о предательстве. О женщине из прошлого, которая, возможно, сдала его, отказалась, ушла к другим, спасла себя. Всё было удобно. Неприятно, но удобно. Теперь она стояла перед нами и говорила «да» так, будто за этим словом лежали не только её жизнь, но и чужие.
Громов молчал.
Вероника продолжила сама:
- Когда тебя арестовали, мне дали выбор. Подписать показания о том, что ты знал о лаборатории больше, чем говорил, и что твой зверь был нестабилен после смерти Кирилла. Или они заберут младших, которых мы успели спрятать после первого рейда. Пятерых. Двое были из линии Луки. Один - из моей. Двое - не наши, но под нашим укрытием. Мне показали акты передачи. Уже готовые. С печатями Полянской.
Лука побледнел.
- Ты знала?
- Я знала, что их заберут, если я откажусь.
- Ты знала и молчала три года?
- Да.
Лука вскочил так резко, что стул ударился о пол.
- Трое из них пропали потом! Ты знала?
Вероника закрыла глаза на секунду.
- Да.
- И пришла сейчас?
- Да.
Он шагнул к ней, но Марта встала между ними. Не резко. Просто оказалась там. Лука остановился, дрожа от ярости.
- Не сейчас, - сказала Марта.
- А когда? - спросил он. - Когда все снова исчезнут? Когда она ещё что-нибудь вспомнит?
- Когда её слова перестанут быть нужными тем, кто ещё жив, - ответила Марта. - Тогда будешь решать, что делать с её молчанием. Сейчас она говорит.
Лука отвернулся, ругаясь сквозь зубы на языке, который я не знала, но смысл был понятен без перевода.
Громов всё ещё смотрел на Веронику. Я не могла понять его лицо. В нём не было ярости, которую я ожидала. Не было боли, которой боялась. Было что-то хуже: пустое место, где эти чувства давно выгорели, а теперь туда снова принесли угли.
- Ты подписала, что мой зверь сорвался, - сказал он.
- Да.
- Ты знала, что это ложь.
- Да.
- Ты знала, что это поможет посадить меня.
- Да.
Ни одного «но». Ни одного «я была вынуждена» - хотя вынуждена, наверное, была. Ни одной попытки начать с детей, страха, угроз, обстоятельств. Просто да, да, да. И от этой честности становилось тяжелее. Человек, который оправдывается, иногда раздражает меньше, чем человек, который ставит перед тобой свою вину без упаковки и говорит: вот.
Я поймала себя на том, что жду, как он отреагирует. Глупо, опять. Не моё прошлое. Не моя женщина. Не моя боль. Но связь была рядом, и через неё я чувствовала: внутри Громова не пусто. Там шла волна, такая глубокая и тихая, что хотелось отступить. Боль. Не свежая. Старая, поднятая со дна.
- Почему пришла? - спросил он.
Вероника посмотрела на карту медцентра на столе.
- Потому что один из тех, кого я тогда спасала, сегодня прислал мне старый знак. Полянская начала сбор. Она поднимает не только тихие семьи, но и тех, кто был под укрытием старых стай. Она использует метки. Если метка активируется полностью, человек идёт к ближайшему узлу сам. Думает, что это его решение. Едет, пишет, звонит, приходит. У кого-то болит голова. У кого-то снятся дети. У кого-то просыпается зверь. У кого-то - связь.
Дина тихо выругалась.
Вероника повернула к ней голову. Взгляд упал на серую метку под кожей. Её лицо изменилось. Очень быстро, но я заметила. Не удивление. Узнавание.
- Покажи руку, - сказала она.
Дина прижала запястье к груди.
- А можно без команд от красивых женщин из трагического прошлого?
Я почти подавилась воздухом.
Вероника перевела взгляд на неё, и на секунду между ними повисло что-то странное. Потом угол её губ едва заметно дрогнул.
- Можно. Пожалуйста, покажи руку. Если захочешь.
Дина посмотрела на меня.
- Она учится быстрее некоторых.
- У нас тут интенсивный курс, - сказала я.
Громов молчал. Но я почувствовала, что фраза долетела и до него.
Дина протянула руку. Вероника подошла не сразу, сначала посмотрела на Громова, будто спрашивая разрешения на шаг в его дом. Он не кивнул. Не запретил. Просто сказал:
- Решает она.
Вероника опустила взгляд на Дину.
Та подняла бровь.
- Я разрешаю подойти на безопасную дистанцию. Если начнёте шептать древние слова, я закричу.
- Древние слова обычно бесполезны, - сказала Вероника. - Люди боятся современных документов сильнее.
- О, вы точно из нашей истории.
Она подошла ближе и наклонилась над меткой. Не касалась. Просто смотрела. Чем дольше смотрела, тем жёстче становилось её лицо.
- Кто поставил? - спросила она.
- Люди Виктора, - ответил Орлов. - Но сеть старая. Мертин. Полянская.
Вероника медленно выпрямилась.
- Это не следящий браслет.
- Мы уже выяснили, что хуже, - сказала Дина.
- Нет. Хуже, чем вы думаете.
Вот за эту фразу надо было ввести штраф. Каждый раз, когда кто-то в этом доме говорил «хуже, чем вы думаете», действительно становилось хуже. Я даже мысленно представила форму Павла Игоревича: «Акт о запрете драматического ухудшения прогноза без предварительного согласования с нервной системой участников».
- Говорите, - сказал Громов.
Вероника посмотрела на него.
- Такие метки ставили не свидетелям.
У меня внутри всё сжалось.
- А кому? - спросила я.
Она не ответила мне сразу. Сначала посмотрела на Дину - внимательно, почти с сожалением. Потом сказала:
- Будущим парам.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как в камине треснула маленькая щепка.
Дина медленно убрала руку.
- Простите, что?
- Предварительная парная маркировка, - сказал Павел тихо. - Мы это видели в структуре, но…
- Вы не поняли тип, - перебила Вероника. - Это не просто поиск совместимости. Это метка для человека, которого собираются подвести к нужной связи. Иногда настоящей, иногда ложной, иногда гибридной. Её ставили тем, кого ещё не связали, но уже выбрали как подходящий элемент. Чтобы в нужный момент подтолкнуть кровь, запах, память, страх или зверя в сторону нужного носителя.
Дина посмотрела на меня. В её лице не было привычной насмешки. Только ужас.
- То есть меня…
- Да, - сказала Вероника. - Тебя могли готовить как чью-то будущую пару. Или как приманку для того, кто должен стать парой. Метка ищет не просто место. Она ищет отклик.
Громов тихо зарычал.
Не громко. Не на Дину. Не на Веронику. Но дом ответил низким гулом. Я повернулась к нему.
- Роман.
Он закрыл глаза на секунду.
- Держу.
- Я знаю.
И правда знала. Зверь поднялся, но он держал. Уже не потому, что браслет, не потому, что Савельев запретил, не потому, что все смотрят. Потому что Дина сидела перед ним с чужой меткой будущей пары, и если он сорвётся, она испугается ещё сильнее. Он держал не ярость - он держал пространство для её страха. И это было так странно красиво, что я тут же разозлилась на себя за слово «красиво». Не время.
Дина медленно встала.
- Нет, - сказала она.
Никто не спорил.
- Нет, - повторила она громче. - Я не будущая пара. Не чья-то. Не заготовка. Не элемент. Не канал. Нет.
Павел поднял руку, будто хотел что-то сказать, но Марта бросила на него взгляд, и он мудро опустил.
Я тоже встала рядом с Диной.
- Нет, - сказала я. - Не будущая пара. Просто Дина.
Метка на её руке вспыхнула серым и тут же погасла.
Вероника посмотрела на меня так, будто увидела подтверждение чему-то, чего боялась.
- Ты открывала дверь именем, - сказала она.
- Уже все знают?
- Полянская знает. Значит, скоро узнают все, кто ещё подключён к старым каналам.
- Прекрасно. Может, сразу выпустить бюллетень: «Светлова Е.А. теперь открывает двери собой, обращаться строго по записи»?
Дина фыркнула, но звук вышел дрожащим.
Вероника не улыбнулась.
- Если ты умеешь фиксировать имя против метки, ты можешь помочь ей. Но осторожно. Метка будущей пары не ломается только отказом. Она будет искать вторую точку, пока не найдёт или пока её не выжгут.
- Выжечь можно? - спросил Громов.
- Можно. Но риск большой. Если метка уже пустила корень в кровь, выжигание ударит по сердцу, памяти и гормональному контуру. Человек может выжить, но потерять способность к естественной связи. Иногда навсегда.
- Весело, - сказала Дина очень тихо.
Я сжала её плечо.
- Значит, не выжигаем без плана.
- Есть другой способ, - сказала Вероника.
Все повернулись к ней.
Она посмотрела на Громова. И вот тут я почувствовала, как во мне снова шевельнулась ревность. Нелепо, мерзко, некстати. Потому что женщина сейчас говорила о спасении моей подруги, о метках, о детях и лаборатории, а я всё равно заметила, как её взгляд задержался на нём не просто как на альфе. Как на человеке, которого она знала до клетки. До меня. До всех этих «можно» и «по нашим правилам». Она знала его другим. Может быть, смеющимся. Может быть, спящим не у стены. Может быть, ещё не сломанным. Или наоборот - всегда слишком серьёзным, как говорил Кирилл. И это кольнуло так глупо, что я сама себе мысленно сказала: Светлова, следите за тоном. Потом тут же возненавидела внутреннюю Маргариту Павловну.
- Другой способ, - повторил Громов.
Вероника кивнула.
- Найти того, к кому метку тянет, до того, как Полянская завершит подбор. Если это ложный канал, его можно отменить через свидетельство крови и отказ носителя. Если настоящий - сложнее.
- Почему? - спросила Дина.
- Потому что настоящая возможность сопротивляется грубому разрыву. Её нельзя уничтожить без последствий. Можно только вернуть в состояние выбора.
Я почувствовала, как слова ударили не только по Дине.
Настоящая возможность.
Моя любимая новая формулировка личного кошмара. Между мной и Громовым тоже была возможность. Не реестр, не приговор, не приказ. Возможность, которую Мертин хотел использовать, отец пытался защитить, а мы уничтожили список, чтобы не знать заранее. И теперь Вероника, женщина из его прошлого, стояла в комнате и говорила, что настоящую возможность нельзя уничтожить без последствий - только вернуть в состояние выбора.
Прекрасно. Философская ревность с элементами магического права. То, чего мне так не хватало.
- Значит, медцентр, - сказал Орлов. - Там может быть узел подбора.
- Да, - ответила Вероника. - И вход, о котором вы не знаете.
Громов поднял голову.
- Ты знаешь вход?
- Один из старых. Не главный. Не тот, что на карте. Северный дренажный коллектор под третьим корпусом. Его использовали для вывода детей, которых нельзя было показывать через санитарный блок.
Марта опёрлась ладонями о стол.
- Ты знала это и молчала?
Вероника не отвела взгляд.
- Да.
Лука снова дернулся, но на этот раз не вскочил. Может, устал. Может, понял, что злости понадобится много и лучше распределять её экономно.
- Почему теперь? - спросила Марта.
- Потому что один из тех детей сейчас у меня. Уже взрослый. Он начал вспоминать вчера ночью. Зверь проснулся неправильно. Если Полянская продолжит, он умрёт или сорвётся. И он не один.
- Сколько? - спросил Орлов.
- У меня - трое. В разных местах. Ещё двое у людей Северных. Один, возможно, в пансионе, откуда вы вывели сына Черновой. Я не знаю всех. Только тех, кого когда-то удалось спрятать не через Бюро.
Громов медленно произнёс:
- Ты просишь защиты.
- Да.
- У меня?
- У дома, - сказала Вероника. - У того, что от него осталось. У того, что, кажется, снова собирается.
В комнате стало тихо.
Дом глухо отозвался. Не рыком. Скорее вопросом.
Громов смотрел на Веронику, и я впервые увидела в его лице не только старую боль, но и старую власть. Не ту, которой он давил, не ту, которой пугал охранников или останавливал двери. Другую. Альфа, которого когда-то слушали не потому, что боялись, а потому что за ним стоял дом, люди, дети, линии, ответственность. И мне вдруг стало ясно, что Вероника пришла не только к мужчине, которого предала. Она пришла к альфе, которого когда-то помогла закопать, потому что теперь ей снова понадобился тот, кто может защитить.
Я не знала, что с этим делать.
Ревность была мелкой и стыдной рядом с этим. Но она никуда не делась. Она просто стояла в углу, очень злая, и говорила: да, конечно, она знает, каким он был альфой раньше. А ты знаешь только клетку, раны, браслет, первые попытки спать в кровати и то, как он спрашивает, можно ли коснуться. Может быть, это тоже знание. Может быть, даже более важное. Но ревность не обязана быть умной. Она вообще редко получает образование.
- Защиту получат те, кто в опасности, - сказал Громов.
Вероника закрыла глаза. Почти незаметно, но я увидела облегчение.
- Спасибо.
- Не тебе, - сказал он.
Она открыла глаза.
- Знаю.
Это было честно. Больно. Но честно.
- Ты останешься, пока не дашь всё, что знаешь, - сказал он. - Потом Марта решит, где тебя разместить.
- Марта? - Вероника посмотрела на неё.
Марта улыбнулась без тепла.
- А ты думала, после трёх лет молчания сразу в гостевую с хорошими шторами?
- Нет, - сказала Вероника. - Не думала.
- Правильно. Думать начала - уже польза.
Дина тихо прошептала мне:
- Я её боюсь.
- Марту?
- Конечно Марту. Красивую бывшую я пока просто оцениваю.
- Дина.
- Что? У нас стресс. Красота - ресурс наблюдения.
Я попыталась не улыбнуться. Получилось плохо.
Громов, конечно, услышал. Вероника, кажется, тоже. Но сделала вид, что нет. За это ей маленький плюс. Очень маленький. Почти микроскопический.
Павел Игоревич уже печатал новый акт. Я даже не удивилась.
- Что вы оформляете? - спросила я.
- Временное свидетельское пребывание Вероники Северской в доме стаи под условием предоставления сведений о медцентре, Полянской и лицах, находящихся под угрозой активации закрытых меток.
- А можно добавить пункт, что она не имеет права говорить загадками старой стаи?
Павел поднял глаза.
- Это сложно юридически.
- Жаль.
Вероника посмотрела на меня впервые по-настоящему внимательно. Не как на приложение к Громову, не как на шумную девочку рядом с ним, не как на свидетельницу крови. Как на человека.
- Ты Лиза, - сказала она.
- Елизавета, если официально. Лиза, если я разрешила. Светлова, если хотите, чтобы я начала раздражаться.
- Роман говорил?
Я почувствовала, как внутри снова кольнуло.
- Что именно?
- Что ты не любишь, когда тебя уменьшают.
- Он внимательный, когда не командует.
- Он всегда был внимательным.
Вот оно.
Старое знание. Спокойная фраза. Никакого кокетства, никакого вызова. И именно поэтому больнее. Он всегда был внимательным. Она знала это до меня. До камеры. До крови. До того, как он начал учиться спрашивать. У него была жизнь, где кто-то уже знал его внимательность. И я снова разозлилась. На себя. На неё. На весь идиотский механизм, который заставляет женщину думать о таком, когда рядом метки будущих пар и дети, которых могут собрать обратно в ад.
- Хорошо, - сказала я. - Значит, у него была база. Сейчас дорабатываем.
Лука тихо присвистнул.
Вероника посмотрела на меня ещё секунду, потом вдруг - совсем неожиданно - улыбнулась. Не широко. Не тепло. Но по-настоящему.
- Понимаю, почему дом отозвался.
- Дом отзывается на всех подряд последнее время. У него социальный голод.
- Нет, - сказала она. - Не на всех.
Громов стоял слишком тихо. Я не стала смотреть на него. Если посмотрю, он увидит моё лицо. А на моём лице наверняка было написано что-то вроде: «Я не ревную, просто ваша бывшая слишком красива, слишком многое знает и слишком вовремя пришла с важной информацией, а у меня рука болит, подруга помечена как будущая пара, мама под угрозой, и вообще я не подписывалась на эмоциональную конкуренцию в доме оборотней».
Да, лучше не смотреть.
Марта хлопнула ладонью по столу.
- Хватит стоять. Вероника, садись. Рассказывай всё про вход в медцентр, про тех троих, кто у тебя, и про Полянскую. Лука, рисуй схему. Павел, пиши. Орлов, связывайся с Инессой. Савельев, проверь Дину. Роман, сядь, пока я не решила, что ты снова мебель. Лиза…
- Что я?
Марта посмотрела на меня.
- Ешь.
- Почему всегда я?
- Потому что ты хуже всех делаешь вид, что не голодная.
- Это неправда.
Громов тихо сказал:
- Правда.
Я повернулась к нему.
- Вы вообще на чьей стороне?
- Твоей.
И опять так просто. Так спокойно. При Веронике. При всех. Без пафоса, без романтического наклона, без желания что-то доказать. Просто ответ на вопрос. На моей. У ревности в углу стало очень неудобное лицо. Не исчезла, конечно. Но присела.
Дина, несмотря на бледность, довольно посмотрела на меня.
- Записала?
- Ешь, - сказала я ей.
- Уход от темы.
- Учусь у лучших.
Вероника села за стол. Не во главе, не рядом с Громовым, а сбоку, напротив Марты. Правильно выбрала. Или слишком хорошо помнила правила дома. Сняла перчатки, положила ладони на стол, и я заметила тонкие шрамы на пальцах. Не декоративные. Рабочие. Значит, не только красивые пальто и старые признания. Тоже выживала.
- Медцентр назывался «Лесная линия» только в верхних документах, - начала она. - Внутри его называли Третьим тихим блоком. Там держали не тех, кого ломали с нуля. Туда привозили после. Детей, подростков, иногда взрослых после ложных пар. Стабилизация, блокировка памяти, оценка совместимости, подготовка к передаче. Полянская курировала передачу. Мертин - связи и архив. Виктор тогда был мелким, но имел доступ к допускам. Маргарита Чернова могла оформлять условные выходы, сама не понимая всего масштаба. Или понимая больше, чем говорит.
- Она понимает достаточно, - сказала я.
Вероника кивнула.
- Северный вход ведёт через санитарный коридор. Там ловушки. Главный - под наблюдением. Южный, который у вас на карте, скорее всего, уже ждут. А вот дренаж под третьим корпусом старый. Им пользовались, когда надо было вывести ребёнка без записи в основном журнале.