- -
- 100%
- +
Неважно.
Нет уж. Вы не можете сказать женщине, которую видите первый раз в жизни, что она пахнет домом, и потом сделать вид, что ничего не было.
Могу.
Не можете.
Лиза.
Что?
Замолчи.
Я открыла рот. Закрыла. Потому что в этот момент в сектор вошла женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и лицом человека, который видел всё, включая конец света, и остался недоволен оформлением документов. За ней спешил худой юрист с планшетом, красными глазами и таким видом, будто он мечтал быть кем угодно, только не юристом специзолятора для оборотней.
Кто активировал печать? - спросила женщина.
Все посмотрели на меня. Я подняла раненый палец.
Здравствуйте.
Женщина изучила меня с головы до ног.
Фамилия?
Светлова Елизавета Андреевна.
Возраст?
Двадцать четыре.
Вид?
Уставший человек.
Магическая принадлежность?
Нет.
Родовая линия?
Обычная. Кажется. Мы не храним фамильные проклятия, только долги за коммуналку.
Юрист что-то быстро вносил в планшет. Женщина повернулась к Громову.
Роман.
В её голосе не было страха. Это сразу заставило меня посмотреть на неё внимательнее. Громов чуть склонил голову.
Инесса Марковна.
Объясни.
Она активировала старый контур.
Это я вижу.
Кровью.
Это тоже.
Контур принял её как гаранта.
Временного?
Громов молчал. Женщина сузила глаза.
Роман.
Не только.
Юрист тихо застонал. Мужчина в костюме выругался. Я подняла руку.
Простите, можно мне перевод с вашего древнего оборотничьего юридического на человеческий?
Инесса Марковна посмотрела на меня. В отличие от остальных, она не потребовала замолчать. Уже плюс.
Вы доставили пакет на условное освобождение Романа Громова. Его родовой контур требовал подтверждения передачи через кровь доверенного гаранта. Обычно таким гарантом выступает представитель стаи или назначенный старший куратор Бюро.
Обычно.
Да.
А сегодня выступила я.
Да.
Почему?
Потому что ваша кровь была принята.
А почему она была принята?
Инесса Марковна перевела взгляд на старую печать.
Вот это нам и предстоит выяснить.
А что значит «не только временный гарант»?
Юрист кашлянул. Мужчина в костюме сказал:
Не надо сейчас…
Надо, - перебила я.
Голос мой дрожал, но это было уже неважно. Меня трясло не от страха даже, а от злости. Ненавижу, когда взрослые серьёзные люди разговаривают вокруг тебя так, будто ты шкаф. Особенно когда именно этот шкаф только что случайно открыл клетку с альфой.
Я имею право знать, что со мной произошло.
Инесса Марковна медленно кивнула.
Имеете.
Громов смотрел в сторону. Очень плохой знак.
Старые родовые печати оборотней иногда реагируют не только на юридические полномочия, - сказала Инесса Марковна. - Они могут распознать кровь, совместимую с линией заключённого.
Совместимую для чего?
Инесса Марковна молчала.
Для чего? - повторила я.
Громов ответил вместо неё:
Для пары.
Я моргнула. Один раз. Второй.
Для какой пары?
Никто не засмеялся. Очень жаль. Потому что я бы с удовольствием узнала, что это чья-то идиотская шутка. Скрытая камера. Проверка сотрудников на стрессоустойчивость. Новый тренинг Бюро. Что угодно. Но Громов смотрел слишком серьёзно. Инесса Марковна выглядела так, будто мысленно уже открыла бутылку чего-нибудь крепкого. Орлов держал шокер, но теперь не на Громова, а просто потому, что человеку надо было за что-то держаться.
Нет, - сказала я. Очень уверенно. Почти убедительно.
Громов поднял бровь.
Нет?
Нет. Я отказываюсь.
От чего?
От пары. От совместимости. От всего. У меня планы.
Какие?
Дожить до пятницы.
Он хмыкнул.
Достойно.
Не смейтесь!
Я не смеюсь.
Вы внутренне.
Возможно.
Я повернулась к Инессе Марковне.
Это можно отменить?
Нужно провести проверку.
Нет, вы не поняли. Я спрашиваю: можно ли это отменить прямо сейчас?
Прямо сейчас - нет.
Почему?
Потому что первичное ограничение уже снято, а вы внесены в контур как гарант. Насильственный разрыв может повредить вам обоим.
Повредить - это как?
Юрист уткнулся в планшет с видом человека, который очень надеется, что его не спросят. Я посмотрела на него.
Вы. С планшетом. Как?
Он поднял глаза.
Теоретически возможны болевые реакции, потеря сознания, нарушение сердечного ритма, агрессия объекта, неконтролируемый выброс звериной формы…
Достаточно, - сказала я.
…летальный исход при грубом снятии, - всё-таки закончил он.
Спасибо. Очень хотелось знать.
Я медленно вдохнула. Потом выдохнула. Потом снова вдохнула. Не помогло.
То есть я приехала отвезти бумажку, - сказала я. - Порезала палец о вашу дурацкую биометрию, капнула кровью на древнюю железяку, открыла камеру опасному альфе, стала его гарантом и, возможно, совместимой парой, которую нельзя просто так отцепить, потому что мы оба можем умереть?
Инесса Марковна помолчала.
В грубом изложении - да.
Отлично.
Я посмотрела на Громова.
А вы чего молчите?
Жду, когда ты закончишь кричать.
Я не кричу!
Уже нет.
У вас совесть есть?
Нет.
Ответ прозвучал так спокойно, что я на секунду сбилась.
Очень удобно.
Да.
Вы хоть понимаете, что из-за вас…
Из-за меня?
Он сделал шаг. Охрана снова напряглась. Громов остановился, но теперь в его голосе появилось железо.
Я сидел в своей камере. Никого не трогал. Свободы не просил. Сотрудников Бюро к себе не звал. Кровью в печати не капал.
Я открыла рот. Закрыла. Вот же гад. Формально он был прав. Как неприятно, когда опасный мужик прав. Сразу хочется найти новый аргумент, желательно тяжёлый и тупой.
Значит, виновата я?
Нет.
А кто?
Тот, кто отправил тебя сюда вместо старшего куратора.
Маргарита Павловна. В голове сразу возникло её лицо. Укладка. Очки. Сухие губы. «Не геройствуй, Светлова». Ах ты ж…
Мне нужно позвонить начальнице, - сказала я.
Позже, - отрезала Инесса Марковна. - Сейчас сектор закрыт до стабилизации.
Какой стабилизации?
Юрист снова зашевелился. Инесса Марковна вздохнула.
Контур должен убедиться, что гарант находится в безопасности рядом с объектом.
То есть?
Вам нужно будет подойти к Роману.
Нет.
Громов одновременно сказал:
Не надо.
И мы оба посмотрели друг на друга. Это было странно. Очень. Я ожидала, что он будет доволен. Ну конечно. Опасный альфа, внезапная связь, испуганная девица, которую древний закон подталкивает ближе. Готовая сцена для какого-нибудь дешёвого романа с обложкой, где мужчина без рубашки смотрит так, будто у него аллергия на ткань. Но Громов не выглядел довольным. Он выглядел злым. Не на меня. На ситуацию. На печать. На всех. Может, даже на себя.
Роман, - сказала Инесса Марковна жёстко. - Если контур не стабилизировать, её начнёт ломать. И тебя тоже.
Я выдержу.
А она?
Он не ответил. Спасибо, конечно.
Я подняла руку.
Она вообще-то здесь.
Инесса Марковна посмотрела на меня уже мягче.
Елизавета, никто не заставит вас делать ничего опасного.
Я огляделась. Открытая камера. Охрана с оружием. Красный свет. Сирена. Альфа в двух шагах. Древняя печать, которая решила устроить мне личную жизнь.
Мы, видимо, по-разному понимаем слово «опасное».
Вам нужно будет подойти на расстояние вытянутой руки. Не больше. Роман не причинит вам вреда.
Откуда вы знаете?
Инесса Марковна посмотрела на Громова.
Потому что если причинит, я лично прослежу, чтобы остаток жизни он провёл не в камере, а в серебряной шахте.
Громов усмехнулся.
Скучали, Инесса Марковна?
Не особенно.
Я тоже.
Я переводила взгляд с одного на другого.
У вас тут клуб старых знакомых? Может, чай принести?
Лиза, - сказал Громов.
Я резко повернулась к нему.
Что?
Дыши.
Не указывайте мне, как пользоваться лёгкими.
Ты сейчас упадёшь.
Не упаду.
И, конечно, в этот момент пол слегка качнулся. Не сильно. Так, чтобы доказать, что тело у меня тоже с чувством юмора. Громов дёрнулся вперёд, но остановился, потому что охранники вскинули оружие. Орлов успел подхватить меня за локоть.
Садитесь.
Не надо.
Садитесь, Светлова.
Меня посадили на стул, который кто-то быстро притащил из коридора. Я опустила голову, пытаясь справиться с тошнотой и звоном в ушах. Печать продолжала гудеть. Тише, но настойчивее. Будто где-то далеко билось чужое сердце. Нет. Не чужое.
Я подняла глаза. Громов стоял неподвижно. Но теперь я почему-то чувствовала его присутствие даже с закрытыми глазами. Не запах. Не звук. Не взгляд. Просто знала, где он. Как знаешь, где окно в тёмной комнате. Как чувствуешь огонь рядом с кожей.
Это ненормально, - прошептала я.
Да, - сказал он.
Впервые без насмешки. И это почему-то подействовало лучше любых успокоительных слов. Инесса Марковна подошла ближе, но держалась сбоку, не перекрывая мне Громова.
Елизавета. Послушайте меня внимательно. Старый контур уже связал вас на первичном уровне. Сейчас он не понимает, враждебна ли среда. От этого болевая реакция. Если вы добровольно подойдёте и позволите Роману коснуться вашей руки, контур должен признать отсутствие угрозы. Боль уйдёт. После этого мы сможем перевести вас в юридический сектор и оформить временный статус без риска.
Позволю коснуться руки, - повторила я.
Да.
И всё?
Для стабилизации первичного контура - да.
А потом я уеду домой?
Снова тишина. Я закрыла глаза.
Что опять?
Юрист жалобно сказал:
До решения комиссии гарант не может покинуть объект без сопровождаемого лица.
Отлично. Дайте сопровождаемое лицо, я поеду домой.
Сопровождаемое лицо - объект, - добавил он почти шёпотом.
Я открыла глаза.
Объект - это он?
Юрист кивнул на Громова, стараясь не смотреть прямо.
До выяснения обстоятельств Роман Громов может быть освобождён только под вашим внешним контролем.
То есть он поедет со мной?
Предварительно…
Он. Поедет. Со мной?
Инесса Марковна сухо сказала:
Вероятнее всего, да.
Я медленно повернулась к Громову. Он молчал. И вот на его лице снова появилась эта проклятая почти-улыбка. Маленькая. Наглая. Еле заметная.
Нет, - сказала я ему.
Я ничего не сказал.
Вы подумали.
Возможно.
Не думайте.
Поздно.
Я не повезу вас домой!
Уверена?
Абсолютно!
Печать на стойке вспыхнула. В груди снова кольнуло. Я стиснула зубы. Громов перестал улыбаться.
Хватит спорить с контуром.
Я не спорю с контуром! Я спорю с вами!
Ему всё равно.
А мне нет!
Лиза.
Что?!
Он протянул руку. Медленно. Ладонью вверх. Не хватая. Не требуя. Не приказывая. Просто протянул. И это почему-то выбило меня сильнее, чем если бы он рявкнул. Потому что в моей голове он уже был чудовищем. Зверем из клетки. Альфой с красным уровнем риска. Мужчиной, который ломает рёбра и говорит про ошейники так, будто пробовал на вкус чужую свободу. А он стоял передо мной с открытой ладонью и ждал. Не приближался. Не давил. Ждал, пока я сама решу.
Ненавижу такие моменты. В них сложнее злиться.
Если я подойду, - сказала я медленно, - вы ничего не сделаете.
Сделаю.
Я замерла.
Что?
Коснуcь твоей руки. Как сказали.
И всё?
И всё.
Не зарычите?
Постараюсь.
Это плохой ответ.
Честный.
Я посмотрела на Инессу Марковну.
Он точно не кусается?
Громов тихо сказал:
Кусаюсь.
Я ткнула в него пальцем:
Вам слово не давали.
Инесса Марковна, кажется, едва заметно улыбнулась. Или мне показалось.
Елизавета, решение за вами. Но чем дольше мы ждём, тем сильнее будет реакция.
Конечно. Вселенная всегда так делает. Сначала подсовывает тебе выбор между плохим и ужасным, а потом ещё ставит таймер.
Я медленно встала. Орлов придержал меня за локоть.
Осторожно.
Спасибо.
Не делайте резких движений.
Я уже поняла. Сегодня вообще день нерезких движений.
Я сделала шаг к Громову. Боль в груди ослабла. Ещё шаг. Ещё. Каждый сантиметр казался странным. Не страшным даже - неправильным. Словно я двигалась не к человеку, а к чему-то, что давно ждало меня в тёмном углу мира, и теперь весь этот мир затаил дыхание.
Громов стоял неподвижно. Близко. Слишком близко. Я оказалась перед ним и вдруг поняла, что едва достаю ему до плеча. В отчётах надо было писать не «альфа», а «шкаф с тяжёлым характером».
Ну? - сказала я, потому что молчать стало невозможно.
Что «ну»?
Стабилизируйте уже.
Он посмотрел на мою руку.
Ты дрожишь.
От восторга.
Конечно.
Не комментируйте.
Пытаюсь.
Плохо.
Знаю.
Я протянула ему руку. Раненую. Капля крови уже подсохла, оставив красный след на подушечке пальца. Громов не схватил. Он коснулся осторожно. Кончиками пальцев. И мир провалился в тишину.
Не исчез. Не погас. Просто всё лишнее отступило. Сирена. Голоса. Красный свет. Дыхание охраны. Гул вентиляции. Мои собственные мысли, обычно носящиеся в голове как стая испуганных куриц. Осталось только тепло его пальцев. И удар сердца. Не моего. Или моего тоже.
Я резко вдохнула. Громов сжал мою руку чуть крепче, но всё ещё осторожно. Его ладонь была горячей, сухой, шершавой от старых мозолей. Большая настолько, что моя рука почти исчезла в ней. Боль в груди исчезла мгновенно. Словно её выключили.
Печать на стойке вспыхнула ярко-красным и погасла. На панели появилась новая строка: «Контур стабилизирован. Гарант подтверждён. Дистанция связи: активна». А ниже, после короткой паузы: «Срок первичного решения: 7 дней».
Я уставилась на цифру. Семь. Семь дней. Семь дней чего?
Громов тоже посмотрел на панель. Его лицо стало мрачным.
Нет, - сказала я.
Никто не ответил.
Нет-нет-нет. Что значит семь дней?
Юрист тихо прочистил горло.
Минимальный срок проверки первичной связи до безопасного снятия или подтверждения.
То есть?..
Он сглотнул.
В течение семи дней вы и Роман Громов должны находиться в пределах допустимой дистанции.
Какой дистанции?
Первично - не более двадцати метров. После адаптации, возможно, больше.
Я медленно повернулась к Громову. Он всё ещё держал мою руку. Я выдернула её. Не резко. Я уже научилась.
Поздравляю, - сказала я ему. - Кажется, вы испортили мне неделю.
Он посмотрел на меня сверху вниз. И впервые улыбнулся по-настоящему. Медленно. Темно. Совершенно не к месту.
Ошибаешься, Лиза.
Да неужели?
Я, похоже, испортил тебе не только неделю.
Сзади кто-то выругался. Инесса Марковна сказала:
Роман.
Но я уже смотрела только на него. На огромного альфу из клетки. На мужчину, которого сегодня утром не было в моей жизни. На проблему с серыми глазами, горячей ладонью и семью днями, которые теперь висели между нами как приговор.
Ещё раз назовёте меня Лизой таким тоном, - сказала я, - и я подам жалобу.
На что?
На всё.
В Бюро любят жалобы?
Обожают. Особенно если к ним приложить три экземпляра моей истерики.
Он наклонился чуть ниже. Совсем немного. Но воздух между нами снова стал горячим и тесным.
Тогда пиши, малышка.
Я застыла. Орлов тихо сказал:
О нет.
И он был прав. О нет. Потому что если этот огромный бородатый кошмар думал, что после одной древней печати, одного случайного пореза и одного слова «пара» может называть меня малышкой, то его ждало разочарование. Большое. Шумное. С бюрократическими последствиями.
Я подняла голову и улыбнулась. Не мило. Не нежно. А так, как улыбаются женщины, у которых только что отняли спокойную жизнь, но забыли отнять язык.
Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я сладко. - Малышка у вас, возможно, в личном деле написана. А мне двадцать четыре, у меня стаж в Бюро, просроченная квартплата, нервный кот и очень плохой характер. Поэтому следующие семь дней вы будете называть меня Елизавета Андреевна.
Громов смотрел на меня. Потом на его лице снова появилась эта невозможная улыбка.
Как скажешь, малышка.
И вот тогда я окончательно поняла: сегодня утром Маргарита Павловна отправила меня не в специзолятор. Она отправила меня в ад. Просто у ада оказались серые глаза, чёрная борода и временное освобождение под мою личную ответственность.
Глава 2. Не смотреть в глаза
Если когда-нибудь в Бюро магического надзора решат ввести новую форму дисциплинарного взыскания, я готова предложить им прекрасный вариант: оставить сотрудника наедине с последствиями его же случайной капли крови. Без премии, без объяснений, без права позвонить маме и сказать, что сегодня она, кажется, была права, когда советовала мне идти работать в библиотеку. Потому что в библиотеке максимум на тебя падает книжная полка. Полка, конечно, тоже неприятно, но она хотя бы не смотрит на тебя серыми глазами, не пахнет лесом после дождя и не становится твоим «сопровождаемым объектом» на ближайшие семь дней.
Я стояла в секторе тринадцать, всё ещё чувствуя на коже тепло пальцев Романа Громова, и пыталась сделать вид, что у меня не дрожат колени. Получалось плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что даже Орлов, который видел перед собой, судя по лицу, людей в куда более жалком состоянии, смотрел на меня с выражением профессиональной осторожности: как на гранату, у которой уже вынули чеку, но она почему-то ещё спорит о трудовом законодательстве. Красный свет тревоги продолжал бить по стенам, но сирена наконец стихла, сменившись глухими короткими сигналами где-то в коридоре. От этого стало не спокойнее, а хуже. Пока сирена выла, можно было делать вид, что вокруг чрезвычайная ситуация и никто не ждёт от тебя разумного поведения. Когда она замолчала, разумное поведение снова стало бы уместным. А мне его взять было негде.
Громов стоял в двух шагах от меня и, к моему раздражению, выглядел так, будто именно он здесь единственный не собирается падать в обморок, ругаться с начальством, требовать адвоката, чай, плед и моральную компенсацию. На нём всё ещё была тёмная тюремная форма, браслет подавления на запястье тускло мерцал, волосы чуть взъерошены, на лице та самая непереносимая каменная собранность, от которой хотелось одновременно отойти подальше и швырнуть в него чем-нибудь канцелярским. Если бы не открытая камера за его спиной, не охрана с оружием и не древняя печать, которая решила превратить мой рабочий день в брачный цирк с элементами уголовного права, можно было бы подумать, что это не он три года просидел в изоляторе, а все остальные только что пришли к нему на неудобный приём.
Инесса Марковна, женщина с седым пучком и взглядом генерального прокурора в мире оборотней, отдала несколько коротких распоряжений, после чего сектор начал медленно возвращаться из режима «все умрут» в режим «все будут оформлять документы до ночи». Охранники не убрали оружие, но опустили стволы. Мужчина в тёмном костюме, которого, как выяснилось из обрывков разговоров, звали Виктором Сергеевичем и который занимал какую-то важную должность начальника внутреннего режима, отошёл к стене и разговаривал по защищённой связи таким тоном, будто лично я за десять минут уничтожила его карьеру, здоровье и веру в регламент. Юрист с красными глазами продолжал лихорадочно листать протоколы на планшете. Орлов держался рядом со мной, и это было даже почти мило, если забыть, что при первой же необходимости он, скорее всего, должен был стрелять не в меня, а через меня, если Громов вдруг решит, что сегодня хороший день для побега.
- Елизавета Андреевна, - сказала Инесса Марковна, подходя ко мне, - сейчас мы переведём вас в юридический сектор. Там оформят временный акт гаранта, после чего комиссия примет решение о режиме сопровождения.
Мне очень не понравилось слово «режим». В Бюро вообще любили такие слова: режим, акт, сопровождение, допуск, процедура, объект. За ними всегда скрывалось что-то человеческое, живое и ужасно неудобное, но завернутое в бумажку так плотно, что можно было не слышать, как оно внутри шевелится.
- А можно без режима? - спросила я. - У меня сегодня вообще-то был обычный день. Я планировала внести три заявки, поссориться с принтером, пообедать чем-нибудь вредным и вернуться домой к коту, который, в отличие от некоторых, не требует стабилизации контура.
Громов чуть повернул голову. Кажется, слово «кот» его заинтересовало. Или он просто продолжал делать вид, что всё слышит случайно.
- Нельзя, - ответила Инесса Марковна. - Вы внесены в родовой контур Громова. До выяснения обстоятельств ваши перемещения, контакты и физическое состояние будут иметь юридическое значение.
- Моё физическое состояние давно имеет юридическое значение. Его можно использовать как доказательство плохой организации труда.
- Светлова, - тихо сказал Орлов.
- Что?
- Сейчас не время.
- А когда будет время? Когда мне выдадут поводок в двух экземплярах?
Громов фыркнул. Почти неслышно, но я услышала. Разумеется, услышала, потому что после этой проклятой стабилизации мне казалось, что я слышу даже то, как у него меняется настроение. Не мысли, конечно. До мыслей дело, слава всем богам бюрократии, не дошло. Но где-то под кожей постоянно жило ощущение его присутствия. Как источник тепла. Как тяжёлая тень. Как включённый прибор, который стоит за спиной и тихо гудит, хотя его никто не просил.
Я резко повернулась к нему.
- Вам весело?
- Нет.
- Опять врёте плохо.
- Учусь у перспективного младшего специалиста.
- Я сейчас официально потребую внести в акт, что объект ведёт себя хамски.
- Внеси.
- И внесу.
- Елизавета Андреевна, - сказала Инесса Марковна уже жёстче, - чем быстрее мы уйдём из сектора, тем быстрее вы получите ответы.
- Ответы я получаю уже полчаса. Пока они все сводятся к тому, что я случайно стала приложением к опасному оборотню.
- Не приложением, - заметил юрист, не поднимая головы от планшета. - Временным внешним гарантом с признаками первичной парной совместимости.
Я посмотрела на него. Он медленно поднял глаза и сразу пожалел, что родился.
- Простите, - сказал он.
- Вот именно. Запомните это чувство.
Громов снова почти улыбнулся. Я решила, что следующие семь дней, если они действительно состоятся, будут посвящены не романтическому напряжению, а моему постепенному желанию ударить его чем-нибудь тяжёлым и служебным.