- -
- 100%
- +
- Твой хотя бы не жжёт серебром.
Я замолчала. Плохо. Не потому что он пожаловался. Он не жаловался. Сказал ровно, почти буднично. Именно поэтому и стало плохо. Я посмотрела на его запястье внимательнее и только теперь заметила под краем браслета тёмные следы на коже. Старые ожоги. Не кровавые, не свежие, но достаточно заметные, чтобы понять: три года - это не абстракция. Это каждый день. Каждая ночь. Каждый раз, когда металл напоминал ему, что он опасен, заперт и должен быть ниже закона, стены и чужого приказа.
Я резко отвела взгляд.
- Ладно, - сказала я. - Надевайте вашу защитную удавку.
Орлов подошёл и защёлкнул браслет на моём левом запястье. Он оказался тёплым. Слишком тёплым, будто уже был живым. На серебристой вставке мигнул маленький красный огонёк, потом стал ровно-белым. На планшете Павла Игоревича появилась строка: «Гарант стабилен. Дистанция до объекта: 2,8 м».
- Объекта, - повторила я. - А мне нельзя его так называть.
- Это системное поле, - сказал юрист.
- Система хамит, а я должна быть вежливой. Понятно.
Громов смотрел на мой браслет слишком внимательно.
- Что? - спросила я.
- Тебе не идёт.
- Простите, в следующий раз попрошу подобрать к сумке.
- Снимишь, когда всё закончится.
- Через семь дней?
Он не ответил сразу. И я пожалела, что спросила.
- Посмотрим, - сказал он.
Вот это «посмотрим» повисло над столом хуже любого проклятия. Потому что семь дней внезапно перестали выглядеть сроком. Они стали только первым пунктом в чём-то гораздо более длинном, тёмном и неприятно связанном с отцом, старым делом Громова и людьми, которые почему-то заранее знали, что моя кровь может пригодиться.
Инесса Марковна поднялась.
- Теперь режим перемещения. До решения комиссии Роман остаётся на территории изолятора, но вне камеры. Елизавета находится рядом. Мы предоставим временное помещение в административном блоке.
- Что значит «рядом»? - спросила я.
- В пределах допустимой дистанции.
- То есть я тоже остаюсь здесь?
- До вечера точно.
- У меня работа.
Виктор Сергеевич посмотрел на меня так, будто я сказала что-то трогательно детское.
- Светлова, ваша работа сейчас здесь.
- Нет, моя работа в третьем отделе, где у меня заявки, принтер и недопитый кофе.
- Ваш начальник будет уведомлён.
- Моему начальнику я сама хочу кое-что уведомить.
- Позже, - сказала Инесса Марковна. - Вам дадут служебный канал связи после первичного медицинского осмотра.
- Медицинского?
- Нужно проверить влияние контура.
- На что именно?
- Сердечный ритм, давление, нервную систему, реакцию на дистанцию, возможные признаки магической совместимости.
- Я всё ещё надеюсь, что совместимость можно вернуть по гарантии.
Громов встал. Охрана сразу напряглась. Он поднял руки чуть в стороны, показывая, что ничего не собирается делать, но вышло это настолько снисходительно, что я поняла: если бы он всё-таки собрался, у нас было бы мало шансов и много красивых формулировок в посмертных актах.
- Ей нужно позвонить, - сказал он.
Инесса Марковна посмотрела на него.
- После осмотра.
- Сейчас.
- Роман.
- У неё кот.
Я медленно повернула голову.
- Что?
Он посмотрел на меня.
- Ты сказала, дома кот. Если тебя оставят здесь до вечера, его надо кормить.
В комнате снова стало тихо. Как-то особенно. Даже Виктор Сергеевич не нашёлся сразу, что сказать. А я вдруг почувствовала себя совершенно идиотски. Потому что из всех людей в комнате именно огромный опасный альфа из клетки вспомнил про моего кота. Не начальство, не юрист, не я сама, хотя я действительно утром ушла, бросив Барсика с половиной миски корма и обещанием вернуться после работы.
- У него автокормушка, - сказала я зачем-то.
- Тогда хорошо.
- Вы запомнили про кота?
- У меня хорошая память.
- Из всех деталей сегодняшнего безумия вы решили запомнить кота?
- Коты важны.
Я уставилась на него. Он был абсолютно серьёзен. Никакой улыбки, никакой провокации. Просто констатация факта: коты важны. И, чёрт возьми, именно в этот момент злиться на него стало почти невозможно. Почти. Я быстро взяла себя в руки, потому что один разумный комментарий про животное не отменяет всего остального, включая «малышку».
- Барсик всё равно вас не одобрит, - сказала я.
- Переживу.
- Он дерётся.
- Я тоже.
- Он кастрирован, но не сломлен.
Орлов у стены не выдержал и тихо кашлянул, пряча улыбку. Павел Игоревич смотрел на нас с выражением человека, который начал подозревать, что в старых протоколах о парной совместимости не хватает отдельного раздела про домашних животных.
Инесса Марковна вздохнула.
- Дайте ей телефон на пять минут. Под наблюдением.
Виктор Сергеевич хотел возразить, но, кажется, понял, что спорить сейчас с ней - плохая идея. Через пару минут мне принесли мой телефон в прозрачном защитном пакете, разблокировали служебный режим и разрешили позвонить только по одному номеру. Я выбрала Дину. Маме я бы сейчас звонить не смогла. Не с новостью «привет, я случайно связалась с альфой, который знал папу, а ещё, возможно, меня подставили». Некоторые разговоры требуют предварительного алкоголя, завещания и психотерапевта.
Дина взяла трубку на первом гудке.
- Лиза?!
- Я жива.
- Что случилось? Почему твой телефон был недоступен? Почему в чате все пишут, что в «Северном» тревога? Почему Маргарита Павловна закрылась у себя и орёт на кого-то по защищённой линии? Ты где?
- В юридическом секторе.
- Почему?
Я посмотрела на Громова. Он стоял у окна между двумя охранниками и делал вид, что не слушает. Врал, конечно. С его слухом он, наверное, слышал даже как Дина моргает на другом конце линии.
- Потому что я немного задержусь.
- Лиза.
- Совсем немного. Возможно, до вечера. Возможно, на семь дней.
- Что?!
- Не кричи. Я сама уже кричала. Не помогло.
- Что значит на семь дней?
- Это сложно.
- Тебя задержали?
- Формально нет.
- Неформально?
- Неформально моя жизнь решила сменить жанр.
- Лиза!
Я закрыла глаза.
- Дин, покорми Барсика вечером, ладно? Ключ у тебя есть. И не давай ему много паштета, он потом делает вид, что умирает без добавки.
- Ты просишь меня покормить кота голосом человека, которого взяли в заложники.
- Меня не взяли в заложники.
Я посмотрела на браслет на руке.
- Кажется.
- Кто рядом с тобой?
- Все.
- Что значит все?
- Юристы, охрана, женщина, которая умеет разочаровываться сильнее Маргариты Павловны, и…
Я замолчала.
- И? - спросила Дина.
Громов повернул голову к мне. Очень медленно. И я поняла, что не хочу произносить его имя в трубку. Не потому, что боюсь. А потому что, если скажу, всё станет ещё реальнее.
- И причина задержки, - закончила я.
Дина молчала секунду.
- Это Громов?
Я не ответила.
- Лиза, только не говори мне, что ты контактировала с Громовым.
- Хорошо, не говорю.
- Ты контактировала с Громовым?!
- Дина, мне правда нельзя сейчас объяснять. Покорми кота. И если Семёнов попросит мой степлер, скажи, что я восстала из мёртвых и запрещаю.
- Я приеду.
- Нет.
- Лиза…
- Нет. Здесь тебе делать нечего. Я сама разберусь.
Громов чуть заметно поднял бровь. Я отвернулась.
- Слышишь? Сама. Разберусь.
- Ты всегда так говоришь перед тем, как всё идёт не так.
- Я знаю. Но иногда традиции надо уважать.
Мне пришлось отключиться, пока Дина не начала задавать вопросы, на которые я всё равно не могла ответить. Телефон забрали. Вместе с ним будто забрали последний кусок нормального мира: отдел, кофейный автомат, Дину, Барсика, мою квартиру с кривой полкой на кухне и жизнь, в которой главной проблемой были дедлайны, а не древняя кровь.
- Барсик, - сказал Громов негромко.
Я медленно повернулась.
- Что Барсик?
- Имя кота.
- И?
- Серьёзный зверь.
- Не смейте смеяться над моим котом.
- Я не смеюсь.
- Опять внутренне?
- Нет. Барсик - хорошее имя.
- Вы сейчас пытаетесь быть приятным?
- Нет.
- Получается странно.
- Учту.
- Не надо ничего учитывать. Вообще ничего обо мне не учитывайте.
- Поздно.
Это слово он сегодня говорил уже второй раз, и оба раза мне хотелось немедленно подать жалобу на судьбу.
Медицинский осмотр проходил в соседнем блоке. Меня усадили в кресло, подключили датчики к запястьям, вискам и груди, измерили давление, просветили браслет, заставили несколько раз встать, сесть, отойти от Громова на пять метров, потом на десять. На десяти в груди снова натянулась та самая струна, и монитор тревожно пикнул. Громов, которого держали у стены, напрягся так, что один охранник тут же поднял оружие.
- Всё нормально, - сказала я сквозь зубы.
- Нет, - сказал врач, маленькая сухая женщина с холодными руками. - Не нормально. Порог реакции ниже ожидаемого.
- А можно ожидать от меня что-нибудь поприятнее? Например, что я сейчас проснусь?
Она проигнорировала.
- Двенадцать метров пока максимум. Дальше начинается болевая реакция у гаранта и мышечное напряжение у объекта.
- У объекта мышечное напряжение, потому что он объект или потому что он смотрит так, будто сейчас кого-то убьёт?
Врач посмотрела на Громова поверх очков.
- Роман Владимирович, расслабьтесь.
- Не могу.
- Почему?
Он смотрел на меня. Не на врача.
- Ей больно.
Я резко отвернулась к монитору.
- Мне не больно. Мне неприятно.
- Уровень реакции говорит о боли, - сказала врач.
- Уровень реакции не знает, какая у меня богатая внутренняя жизнь.
- Ближе, - распорядилась она.
Громов сделал шаг. Потом ещё. На восьми метрах боль ослабла. На шести исчезла. Я ненавидела своё тело за предательство. Бюрократическую печать - за инициативность. Громова - за то, что он молчал и всё понимал. Врача - за то, что она записывала мои показатели с выражением человека, наблюдающего редкий лабораторный феномен. Себя - за то, что где-то в самой глубине, под страхом, злостью и абсурдом, мне становилось спокойнее, когда он подходил ближе.
Это было самое неприятное.
Не химия. Не «ах, какой мужчина». Не дурацкая дрожь от его взгляда, хотя она тоже была, и я честно планировала отрицать её до последнего вздоха. Неприятным было именно спокойствие. Будто рядом с этим опасным, огромным, невозможным человеком мир почему-то переставал рассыпаться. Как будто сама связь, будь она проклята, не только тянула и жгла, но и шептала телу: вот здесь безопасно.
Разум, разумеется, был против. Разум стоял на столе, махал красным флагом и кричал: «Лиза, это альфа-рецидивист, бывший глава стаи, человек, который сломал кому-то три ребра в суде, и вообще ты его знаешь меньше часа!» Тело отвечало: «Зато рядом не болит». Тело сегодня было идиотом.
После осмотра врач выдала заключение: физически я стабильна, магических признаков нет, связь активная, дистанция до дальнейшей адаптации - не более двенадцати метров, резкий разрыв запрещён, ночное наблюдение желательно. Ночное. Наблюдение. Я зацепилась именно за это слово.
- Простите, какое наблюдение?
- Если вас оставят в административном блоке, датчики будут отслеживать состояние дистанционно.
- А если меня не оставят?
Врач посмотрела на Инессу Марковну. Та, в свою очередь, посмотрела на Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич посмотрел куда-то в сторону, будто там внезапно появилась прекрасная возможность умереть и не участвовать в разговоре.
- Этот вопрос решит комиссия, - сказала Инесса Марковна.
- А комиссия когда?
- Через час.
- А до этого?
- До этого вы будете находиться в комнате ожидания под наблюдением.
- С ним?
- Да.
- Почему не в разных комнатах через стенку?
- Двенадцать метров, - напомнила врач.
- Отлично. Посадите его в соседний кабинет.
Громов, стоявший у двери, сказал:
- Боишься остаться со мной в одной комнате?
- Да.
Он замолчал. Не ожидал. И я сама не ожидала, что отвечу честно. Слова вышли раньше, чем включилась защитная насмешка. В комнате снова стало тихо, но теперь иначе. Без комизма. Без перепалки. Громов смотрел на меня, и в его лице впервые не было ни тени улыбки.
- Правильно, - сказал он.
Вот это было совсем не то, что я ожидала.
- Что?
- Правильно, что боишься.
- Вы сейчас зачем это сказали?
- Чтобы ты не решила, что я безопасный, потому что не тронул тебя при охране.
- Я и не решила.
- Хорошо.
- Вы специально пытаетесь сделать всё хуже?
- Нет. Лучше.
- Каким образом?
- Честностью.
Я медленно выдохнула.
- Честность у вас какая-то с зубами.
- Другой нет.
И вот опять. Опять этот короткий ответ, после которого невозможно было просто отшутиться. Потому что за ним чувствовалась не поза, а жизнь, в которой действительно не осталось другой честности, кроме зубастой. Я не хотела понимать его. Не сейчас. Не в первый день. Не после печати, браслета, отца и семидневного приговора. Понимание - опасная вещь. Сначала ты просто замечаешь, что человек не только чудовище, потом начинаешь видеть причины, потом оправдания, потом уже сидишь ночью на кухне и думаешь, что у него, возможно, тоже болит. Нет уж. Спасибо. У меня и своих проблем достаточно.
Комната ожидания в административном блоке оказалась почти уютной, если забыть, что снаружи стояла охрана, а внутри со мной находился мужчина, которого нельзя было выпускать из поля зрения контура. Диван, стол, два кресла, чайник, шкаф с одноразовыми стаканчиками, окно с решёткой и вид на внутренний двор изолятора. Во дворе серые бетонные дорожки пересекали мокрую траву, вдоль забора стояли прожекторы, а за забором темнела полоска леса. Странно было видеть лес рядом с этим местом. Лес всегда казался мне чем-то свободным, живым, не поддающимся учёту. Здесь же он выглядел как декорация за пределами клетки.
Громов вошёл первым, остановился у окна и сразу занял пространство так, будто комната была не комнатой, а очередной камерой, размер которой он мысленно измерил, оценил и признал временно приемлемой. Я села в кресло подальше от него. Браслет мигнул жёлтым. Я подвинулась на полметра ближе. Браслет стал белым. Я показала ему неприличный жест. Браслет, к счастью, не отреагировал. Громов видел. Конечно, видел.
- Вежливая, - сказал он.
- Стараюсь соответствовать обстоятельствам.
- Получается.
Он остался у окна, не приближаясь. И это было правильно. Даже почти деликатно. Что раздражало, потому что я не хотела замечать его деликатность. Мне нужна была простая картина: опасный альфа, хам, проблема, держаться подальше, дождаться снятия связи, забыть. Но он то вспоминал про кота, то поправлял юридическую формулировку в мою пользу, то не подходил, пока я сама не разрешала, то честно говорил, что бояться его правильно. Для чудовища он слишком мешал с ненавистью.
Я налила себе воды из графина. Руки уже почти не дрожали.
- Вы правда знали моего отца? - спросила я.
Громов не повернулся.
- Да.
- Каким он был?
Вопрос вылетел неожиданно. Я не планировала спрашивать именно это. Хотела начать с фактов: когда, где, какие документы, почему встреча, кто ещё знал. Но вместо этого спросила как девочка, которой когда-то не хватило взрослых ответов и которая вдруг увидела человека, помнящего того, кого у неё забрали.
Громов молчал долго. За окном ветер шевелил мокрые ветки. Где-то в коридоре переговаривались охранники.
- Упрямый, - сказал он наконец.
Я невольно усмехнулась.
- Это семейное.
- Видно.
- Ещё?
- Не боялся смотреть туда, куда остальные не хотели.
- Звучит красиво, но непонятно.
- Он копал дело глубже, чем ему разрешали.
- Из-за вас?
- Не только.
- Из-за чего ещё?
Громов повернулся от окна. Красного света здесь не было, и в обычном холодном освещении он выглядел не менее опасным, но более настоящим. Не демоном из камеры. Уставшим человеком, которому очень долго не давали быть человеком.
- Из-за ложных связей, - сказал он.
Я нахмурилась.
- Парных?
- В том числе.
- То есть то, что произошло со мной…
- Может быть связано.
- Вы знали?
Он резко посмотрел на меня.
- Нет.
- Точно?
- Если бы знал, не подпустил бы тебя к печати.
- Почему я должна вам верить?
- Не должна.
Ответ снова был слишком ровным. Он не просил доверия. Не убеждал. Не играл в благородного обиженного. Просто поставил факт на стол, как оружие: не должна. И именно поэтому почему-то стало чуть легче верить. Манипуляторы обычно обижаются, когда им не верят. Громов, похоже, считал недоверие нормой. Почти уважал его.
- Но хотите, чтобы поверила?
- Хочу, чтобы ты выжила.
- Звучит драматично.
- Так и есть.
- Вы всегда так разговариваете? Короткими фразами, будто каждую выдаёте под расписку?
- Три года в одиночке не развивают любовь к длинным беседам.
Я прикусила губу. Опять он это сделал. Одной фразой обрубил шутку и оставил после неё пустоту. Я уставилась в стакан.
- Простите, - сказала я тихо.
- За что?
- За… не знаю. За глупую реплику.
- Она не глупая. Просто ты ничего не знаешь.
- Это вы сейчас меня утешили или оскорбили?
- Да.
Я подняла глаза. Он всё-таки улыбался. Едва заметно. Совсем немного. И, к сожалению, это ему шло. Чтоб ему пусто было.
- Невыносимый, - сказала я.
- Шумная.
- Опять?
- Это тоже не оскорбление.
- А что?
Он посмотрел на меня внимательнее.
- Признак жизни.
Я замолчала. На этот раз надолго. Потому что в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. И мне вдруг стало очень неуютно от мысли, что для человека, который три года провёл среди бетона, рун и тишины, моя нервная болтовня может действительно звучать как что-то живое.
Спас меня стук в дверь. Не то чтобы я мечтала о новых бюрократических ужасах, но сейчас была готова обнять любого, кто прервёт этот странный разговор. В комнату вошёл Орлов с подносом: два стакана чая, пачка печенья, какие-то сэндвичи в пластиковой упаковке.
- Перекус, - сказал он. - Комиссия задерживается.
- Конечно задерживается, - сказала я. - Комиссии вообще питаются ожиданием простых людей.
Он поставил поднос на стол и посмотрел на Громова.
- Для вас тоже.
Громов кивнул.
- Спасибо.
Орлов явно не ожидал благодарности. Я тоже, если честно. Он чуть замялся, потом вышел, оставив нас с чаем, печеньем и той неловкостью, которая возникает, когда похитители нормальной жизни вдруг приносят тебе сэндвич с курицей.
Я взяла стакан. Чай был слишком сладкий. Печенье - дешёвое. Сэндвич - холодный. Всё это показалось лучшей едой на свете, потому что я вспомнила, что с утра кроме фальшивого кофе ничего не ела. Громов сел не на диван, а в кресло напротив, но наискосок, соблюдая дистанцию так старательно, что я снова разозлилась на себя за то, что заметила. Он взял сэндвич, но не стал есть сразу.
- Что? - спросила я с набитым ртом. - Боишься, что отравили?
- Нет.
- Тогда почему смотрите?
- Давно не ел нормальную еду.
Я медленно перестала жевать.
- Это нормальная?
Он посмотрел на пластиковый треугольник в руке.
- После изоляторной - да.
- А чем там кормят?
- Не спрашивай.
- Теперь точно хочу спросить.
- Зря.
- Настолько плохо?
- Достаточно, чтобы сэндвич из автомата казался праздником.
Я посмотрела на свой сэндвич. Потом на него. Потом отломила половину печенья и подвинула пачку ближе к нему.
- Берите. Праздник так праздник.
Он посмотрел на печенье. Потом на меня.
- Делишься едой с опасным оборотнем?
- Не обольщайтесь. Я просто не люблю это печенье. Оно как прессованная тоска.
- Всё равно спасибо.
- Не привыкайте к моей доброте. Она сегодня уже чуть не убила меня.
Он взял печенье. И это тоже было странно. Огромная рука, дешёвая пачка, тёмный браслет, старые ожоги. В этой картинке было что-то неправильное, почти болезненное. Как будто кто-то взял обложку с альфой, клеткой и красным светом, а потом внезапно вставил туда человеческую бытовую деталь, от которой вся поза начинала трескаться.
- Почему вас называют Громом? - спросила я, чтобы не молчать.
- Кто называет?
- В деле было прозвище. Гром. Или это журналисты придумали?
- Стая.
- Почему?
- Фамилия.
- Серьёзно? Я думала, там будет какая-то страшная история. Мол, в юности вы одним рыком остановили бурю, разорвали врагов и станцевали на развалинах.
- Разочарована?
- Немного.
- Я подрался в тринадцать с четырьмя старшими. После этого кто-то сказал, что я не рычу, а гремлю. Прилипло.
- Победили?
- Нет.
- О.
- Но они тоже не победили.
- Это как?
- Все лежали.
Я почему-то рассмеялась. Нормально, не истерично. Громов смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти тёплое, но тут же исчезло.
- А вас в детстве как называли? - спросил он.
- Меня? Лисой.
- Из-за имени?
- Из-за фамилии. Светлова, Лиза, Лиса. Дети не очень изобретательны, но жестоки последовательно.
- Подходит.
- Что именно? Лиса?
- Да.
- Потому что хитрая?
- Потому что маленькая, шумная и кусаешься, когда страшно.
Я подавилась чаем.
- Я не маленькая.
- Для меня - да.
- Это не аргумент, это ваша личная проблема роста.
- Я заметил.
- И я не кусаюсь.
Он посмотрел на меня так, что я сразу вспомнила свой палец, поднятый в его сторону, перепалки в секторе и желание писать жалобу на всё живое.
- Ладно, - сказала я. - Иногда кусаюсь. Но заслуженно.
- Удобная система.
- Не смейте цитировать меня против меня.
Он улыбнулся чуть шире. И вот тут связь предательски дрогнула. Нет, не болью. Чем-то другим. Словно невидимая нитка между нами натянулась не от расстояния, а от внимания. Я почувствовала жар под браслетом и резко отодвинула стакан.
- Что? - спросил Громов.
- Ничего.
- Лиза.
- Елизавета Андреевна.
- У тебя пульс поднялся.
- А вы теперь ещё и мой пульс чувствуете?
- Немного.
- Прекрасно. Может, вам ещё список моих мыслей выдать? Там много интересного про то, куда вам стоит отправиться.