Невеста по ошибке для альфы из клетки

- Мысли не чувствую.

- Слава богу.

- Но запах меняется.

Я замерла.

- Не надо.

- Что?

- Не надо говорить про запах. Вообще. Никогда. Это ужасно неловко.

- Для оборотней нормально.

- Для людей нет. У людей есть личные границы. Стены. Двери. Дезодорант. Социальные нормы.

- У оборотней тоже есть нормы.

- Например, говорить женщине, что она пахнет домом?

Он отвёл взгляд.

Попала.

Я поняла это сразу. Наконец-то не он меня сбил, а я его. Маленькая победа, но в условиях оккупации личной жизни любая победа важна.

- Вы ведь сами не поняли, почему сказали, - произнесла я тише.

- Понял.

- И?

- Не скажу.

- Почему?

- Потому что ты испугаешься сильнее.

- Поздно.

- Нет.

В его голосе было что-то такое, от чего я перестала улыбаться.

- Что это значит?

Он положил недоеденное печенье на стол.

- Когда оборотень говорит, что кто-то пахнет домом, это не романтика. Не красивая фраза. Это глубже. Опаснее. Дом - это место, куда зверь возвращается. То, что он защищает. То, что может сделать его слабым.

Я медленно вдохнула.

- И вы решили, что я должна это знать?

- Ты спросила.

- Я много чего спрашиваю. Это не значит, что мне надо отвечать так, будто вы вручаете мне гранату без инструкции.

- Инструкции нет.

- Конечно нет.

Я встала и отошла к окну. Браслет мигнул жёлтым. Я остановилась. Двенадцать метров, будь они прокляты. За окном серый двор, мокрая трава, забор, лес. В стекле отражался Громов. Он не повернулся, но я видела, что он смотрит на меня через отражение.

- Я не хочу быть вашим домом, - сказала я.

- Я не просил.

- Но сказали.

- Да.

- И что мне теперь с этим делать?

- Ничего.

- Ничего?

- Семь дней. Проверка. Снятие связи. Ты вернёшься к коту и принтеру.

Я повернулась.

- А вы?

Он пожал плечом.

- А я посмотрю, кто решил использовать твою кровь.

- Вы так спокойно говорите «использовать твою кровь», будто речь о скидочной карте.

- Не спокойно.

- А как?

Он поднял глаза. И вот там, в глубине серого, на мгновение стало темно.

- Я очень не спокойно говорю.

Комната опять будто сжалась. Я поняла, что он злится. Не шумно, не вспыльчиво. Глубоко. Тихо. Так злится не человек, который собирается хлопнуть дверью. Так злится тот, кто умеет ждать, искать и ломать уже потом, когда точно поймёт, кому ломать. И самое неприятное - эта злость была не против меня.

Снова стук в дверь. На этот раз вошла Инесса Марковна. Лицо у неё было таким, что я сразу поняла: комиссия прошла плохо. Не «мы всё решили и вы сейчас поедете домой». Скорее «мы нашли новый способ сделать вашу жизнь ещё более юридически захватывающей».

- Решение принято, - сказала она.

Я села обратно, хотя ноги стали ватными.

- И?

Инесса Марковна посмотрела сначала на меня, потом на Громова.

- Роман Громов переводится из режима внутреннего содержания в режим внешнего временного надзора. На семь дней. Гарант - Светлова Елизавета Андреевна. Место пребывания - квартира гаранта, если она соответствует минимальным требованиям безопасности. До выезда группа проверит адрес. В случае несоответствия будет предоставлена служебная квартира.

Я слушала и чувствовала, как реальность медленно, с хрустом, складывается в очень некрасивую фигуру.

- Подождите, - сказала я. - Моя квартира?

- Да.

- Моя личная квартира?

- Да.

- Где мой кот, мои вещи, мой чайник и соседка Валентина Степановна, которая вызывает полицию, если кто-то громко чихает после десяти?

- Если адрес будет признан пригодным, да.

Громов молчал. И это молчание вдруг стало особенно подозрительным.

- А вы что молчите? - спросила я. - Вас всё устраивает?

- Нет.

- Правда?

- Правда.

- Тогда скажите им.

Он посмотрел на Инессу Марковну.

- Это плохое решение.

- Это единственное решение, которое не нарушает условия контура и не оставляет тебя в изоляторе, где каждая стена будет конфликтовать с кровью гаранта, - ответила она. - Служебная квартира сейчас хуже: её адрес знают слишком многие. Квартира Светловой не фигурировала в материалах дела до сегодняшнего дня.

- Уже фигурирует, - сказал Громов.

- Поэтому проверка будет немедленной. Охрана - скрытая. Браслеты - активны. Нарушение дистанции - фиксируется. Любая попытка покинуть адрес без согласования - возврат в изолятор для тебя и медицинский блок для неё.

- Для меня? - переспросила я.

- При резком разрыве связи возможны последствия.

- Вы так говорите, будто я зарядное устройство.

- Скорее предохранитель, - сказал Павел Игоревич, появляясь за её спиной с планшетом.

Я медленно повернула к нему голову.

- Павел Игоревич.

- Да?

- Исчезните.

- Понял.

Он сделал шаг назад.

Громов встал.

- Я не поеду к ней.

В комнате снова стало тихо. Я посмотрела на него с удивлением, которое почему-то оказалось не таким радостным, как должно было быть.

- Что значит не поедете?

- То и значит.

- А боль? Контур? Семь дней?

- Решим иначе.

- Как?

Он не ответил. Инесса Марковна ответила вместо него:

- Никак. Он не хочет вести опасность в ваш дом.

Вот оно. Просто. Без романтической упаковки. Без «малышки». Без игры. Не хочет вести опасность в мой дом. И я вдруг увидела всю картину с другой стороны. Не я одна была втянута в его дело. Его тоже привязали к незнакомой женщине, к её квартире, к её коту, к её нормальной жизни, которую теперь могут заметить те, кто три года назад, возможно, убрал моего отца и посадил его в клетку. Для меня он был угрозой. Но для него угрозой было всё, что идёт за ним следом.

И, конечно, именно в этот момент мне надо было разозлиться. Потому что сострадание - роскошь, которую нельзя позволять себе рядом с альфой из клетки.

- Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я, вставая. - Вы, конечно, можете изображать благородное чудовище, которое не хочет портить мне коврик у двери своим опасным прошлым, но давайте уточним. Вы уже испортили мне день, неделю, рабочие отношения и, возможно, семейную историю. Не надо теперь делать вид, что именно вы будете решать, что для меня опасно, а что нет.

Он повернулся ко мне. Медленно.

- Я знаю, что опасно.

- За меня не знаете.

- Знаю достаточно.

- Нет. Вы знаете камеры, стаи, старые дела и как звучат стены, когда человек три года сидит один. А я знаю свою квартиру, свою соседку, своего кота и свою способность не умирать там, где все уже заранее за меня решили, что я жертва.

Его взгляд потемнел.

- Ты не понимаешь, во что попала.

- Так объясните.

- Не здесь.

- Все сегодня только это и говорят.

- Потому что здесь стены слушают.

Я замолчала. Внутри стало холодно. Не метафорически. По-настоящему.

Инесса Марковна не стала возражать.

Виктор Сергеевич, стоявший у двери, слишком быстро отвёл взгляд.

Ох.

Вот так, значит.

- Стены слушают, - повторила я. - В специзоляторе?

- Особенно в специзоляторе, - сказал Громов.

Я посмотрела на Инессу Марковну. Она выдержала мой взгляд, но ничего не сказала. А молчание умных взрослых людей, как я уже сегодня усвоила, обычно хуже сирены.

- Отлично, - сказала я. - Тогда тем более поедем ко мне. У меня стены слушают только Валентину Степановну, и та слышит плохо, когда сериал начинается.

Громов смотрел на меня долго. Потом сказал:

- Ты упрямая.

- Семейное. Вы сами сказали.

- Это плохо кончается.

- У меня сегодня всё плохо началось. Пусть хотя бы кончается интересно.

Инесса Марковна резко хлопнула ладонью по папке.

- Решено. Группа выезжает на проверку адреса. Светлова, вы составляете список необходимых вещей. Громов, тебе выдадут гражданскую одежду, временные документы и внешний браслет. Орлов пойдёт с вами до передачи на адресе.

- Я? - спросил Орлов.

- Ты.

- Понял.

По его лицу было видно, что он надеялся на другое развитие карьеры. Например, спокойную смерть от старости.

Следующие полчаса прошли в странной суете. Меня снова заставили подписать документы. Потом ещё. Потом ещё один, где я подтверждала, что понимаю правила дистанции. Потом бумагу о неразглашении. Потом уведомление о рисках. Потом приложение к уведомлению о рисках. В какой-то момент я перестала читать и начала просто искать слово «смерть». Оно встречалось подозрительно часто. Павел Игоревич уверял, что это стандартная формулировка. Я сказала, что если у них слово «смерть» стандартное, им нужен не юрист, а экзорцист.

Громова увели переодеваться. И вот когда он вышел, стало хуже. Потому что тюремная форма хотя бы выполняла полезную функцию: напоминала, кто он и откуда. В гражданской одежде он выглядел не менее опасно, но опасно иначе. Тёмные джинсы, чёрная футболка, тяжёлая куртка, ботинки. Всё простое, без лишних деталей. Но на нём это смотрелось так, будто одежда не скрывает зверя, а просто временно договаривается с ним о приличиях. Браслет на руке заменили на другой - тоньше, но, судя по лицам охраны, не менее серьёзный. Борода, серые глаза, широкие плечи, шрамы на руках. Да уж. Если я приведу это домой, Валентина Степановна не полицию вызовет. Она сначала перекрестится, потом позовёт подруг смотреть в глазок.

Громов заметил мой взгляд.

- Что?

- Ничего.

- Опять врёшь плохо.

- Просто думаю, что вас невозможно незаметно провести в подъезд.

- Я умею быть незаметным.

Я медленно оглядела его с головы до ног.

- Вы? Незаметным?

- Да.

- В каком смысле? Если все свидетели уже мертвы?

Орлов подавился воздухом. Громов улыбнулся. Совсем немного.

- Почти.

- Не шутите так.

- Ты первая начала.

- Мне можно. Я нервная.

- А я нестабильный зверь. Мне тоже можно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент браслет на моей руке мигнул. Не жёлтым, не белым, а красным. Одновременно я почувствовала резкий укол в груди. Громов шагнул ко мне почти мгновенно.

- Что? - спросил он.

- Не знаю.

Браслет пискнул. На планшете Павла Игоревича что-то вспыхнуло. Юрист побледнел.

- Дистанция нормальная, - сказал он. - Реакция не от дистанции.

Инесса Марковна выхватила планшет.

- Внешний импульс?

- Похоже.

- Откуда?

Павел Игоревич быстро провёл пальцами по экрану.

- Сторонний запрос к контуру. Кто-то пытается считать статус гаранта.

Громов изменился.

Вот просто взял и изменился. Только что передо мной стоял мрачный, язвительный мужчина в чёрной куртке. Через секунду - хищник, который услышал шаги за дверью. Лицо стало жёстким, глаза холодными, тело неподвижным. Даже воздух рядом с ним будто стал тяжелее.

- Кто? - спросил он.

Павел Игоревич сглотнул.

- Запрос идёт через старый внешний ключ. Не из изолятора.

- Из Бюро? - спросила я.

Он молчал слишком долго.

- Возможно.

В комнате все посмотрели друг на друга. И я вдруг поняла: это уже не бюрократическая ошибка. Не странность древней печати. Не случайный сбой. Кто-то где-то узнал, что контур активирован. И этот кто-то уже пытается посмотреть на меня через связь, как на новую запись в чужом реестре.

Браслет снова мигнул красным. В груди кольнуло сильнее. Я невольно схватилась за стол. Громов оказался рядом, но не коснулся. Просто встал так близко, что тепло от него перекрыло холод.

- Закройте контур, - сказал он.

- Пытаемся, - ответила Инесса Марковна.

- Быстрее.

- Не командуй мне в моём секторе.

- Тогда не заставляй меня делать это самому.

Виктор Сергеевич резко сказал:

- Громов, шаг назад.

Громов даже не повернулся.

- Кто-то тянется к ней через мой родовой контур. Если ты сейчас скажешь ещё одно слово не по делу, я забуду, что на мне браслет.

Виктор Сергеевич побледнел от злости или страха. Может, и того и другого.

Инесса Марковна работала с планшетом быстро, без лишних движений. Павел Игоревич что-то подключал к моему браслету. Орлов закрыл дверь и встал у неё с оружием. Я сидела за столом и старалась не паниковать. Получалось примерно как всё сегодня: формально старалась, практически нет.

- Что значит «тянется ко мне»? - спросила я.

Громов посмотрел вниз, на меня.

- Тебя ищут.

- Кто?

- Тот, кто ждал активации.

- То есть это правда не случайность?

Он молчал. Снова это проклятое молчание.

- Роман.

Он впервые не поправил обращение. Не улыбнулся. Не съязвил.

- Да, - сказал он. - Похоже, не случайность.

И вот тогда страх стал другим. До этого я боялась камеры, печати, близости, странной связи, его самого. Всё это было рядом, видимо, ощутимо. А теперь появился кто-то невидимый. Кто-то за стенами. За документами. За Бюро. Кто-то, кто мог знать моего отца, дело Громова, мою кровь и сегодняшний маршрут раньше меня самой.

Браслет погас. Боль исчезла. Инесса Марковна выдохнула.

- Закрыла. Но ключ был настоящий.

- Чей? - спросил Громов.

Она посмотрела на экран. Лицо её стало каменным.

- Ключ Андрея Светлова.

Я перестала дышать.

Наверное, всего на секунду. Может, на две. Но мир успел сузиться до этой фразы.

Ключ Андрея Светлова.

Моего отца.

Человека, который, как мне говорили, давно ушёл из Бюро. Человека, который, по словам Громова, не исчез добровольно. Человека, чей старый ключ только что пытался считать мой статус через родовой контур опасного альфы.

- Это невозможно, - сказала я.

Громов посмотрел на Инессу Марковну.

- Запрос свежий?

Она медленно кивнула.

- Только что.

Я рассмеялась. Тихо, коротко, совсем без веселья.

- Ну конечно. Потому что сегодня день, когда всё невозможное происходит по расписанию.

Громов наклонился ко мне ближе. На этот раз я не отстранилась.

- Лиза.

- Елизавета Андреевна, - сказала я автоматически, но голос прозвучал слабо.

- Слушай меня. Теперь ты точно не остаёшься одна.

- Да я уже поняла, что романтический побег от вас отменяется.

- Это не шутка.

- А я не умею иначе.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то резкое, но передумал. Вместо этого протянул руку. Не касаясь. Просто рядом. Как тогда, в секторе. Выбор, будь он проклят.

- Пойдём.

Я посмотрела на его руку. Потом на браслет. Потом на Инессу Марковну, которая уже кому-то звонила. На Орлова у двери. На Павла Игоревича, который смотрел в планшет так, будто там открылся вход в ад. На Виктора Сергеевича, слишком напряжённого для человека, который ни при чём.

А потом снова на Громова.

- Куда?

- К тебе домой.

- После того, что только что произошло?

- Именно после того, что произошло.

- Почему?

Его лицо стало совсем жёстким.

- Потому что если здесь кто-то использует ключ твоего отца, то в этом здании ты не в безопасности.

Я медленно вложила свою руку в его. Не потому, что доверяла. Не потому, что хотела. Не потому, что связь тянула. А потому что пол под ногами снова начал превращаться в зыбкую поверхность, и рядом с ним, как бы я ни злилась, было устойчивее.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони осторожно, почти бережно. Боль не пришла. Только тепло.

- Предупреждаю сразу, - сказала я, поднимаясь. - Барсик вас возненавидит.

Громов посмотрел на дверь.

- Пусть встаёт в очередь.

И с этой фразой мы вышли из комнаты ожидания. Я - младший специалист регистрационного отдела, которая утром хотела всего лишь пережить рабочий день. Он - альфа, которого три года держали в клетке и которого теперь выпускали под мою личную ответственность. А где-то между нами, под кожей, под браслетами, под всеми этими актами, протоколами и страхами, тянулась живая, горячая нить, которую уже пытались дёрнуть чужими руками.

И впервые за весь день я поняла: клетка открылась не только для него. Она открылась и для меня тоже.