- -
- 100%
- +
Глава 1
Четверг кончился ровно в семь вечера — секунда в секунду, как отрезало.
Рита подняла голову от монитора и несколько секунд просто сидела неподвижно, глядя в одну точку. Экран погас, оставив после себя темный прямоугольник, в котором отражался пустой офис. Глаза саднило — она терла их так часто за последний час, что кожа вокруг покраснела и стала сухой, как пергамент.
Офис дышал усталостью.
Днем здесь всегда шумно: гудят принтеры, звенят телефоны, кто-то смеется в курилке, кто-то спорит в переговорной. Но к вечеру пространство будто выдыхает. Лампы дневного света гудят ровно и монотонно, отбрасывая на столы мертвенно-бледные пятна. В углу, у окна, чей-то забытый цветок давно поник — его не поливали, наверное, с прошлой пятницы. Листья обвисли, как тряпки, и в этом было что-то безнадежно-осеннее.
Рита медленно провела ладонью по затылку. Шея затекла — она сидела в одной позе почти четыре часа, впившись глазами в макет, который этот придурок из отдела рекламы заставил переделывать в третий раз.
«Сделайте поярче».
Она сжала пальцы в кулак, вспоминая его голос. Спокойный, уверенный, будто он имеет право решать, что такое «ярче». Что значит «поярче», кретин? Я тебе не художник в шапито.
Она разжала кулак и посмотрела на ладонь. Ногти оставили на коже белые полумесяцы.
На столе — идеальный порядок. Так было всегда. Рита не выносила хаоса. Когда вокруг разбросаны бумаги, в голове тоже начинает мести. Поэтому перед уходом она всегда раскладывала всё по местам: ручки в стаканчик, стикеры в лоток, папки в стопку. Единственное, что выбивалось из этой стерильной геометрии, — листок с правками, который она сжимала в руке последние полчаса. Красная паста, зачеркивания, стрелки, приписки на полях. Она посмотрела на него, хотела разорвать, но передумала. Сунула в ящик стола. Завтра. Всё завтра.
Она встала. Ноги затекли — под колготками чувствовался легкий отек, пальцы в туфлях будто распухли. Она сделала несколько шагов по проходу между столами, разминая ступни.
В дальнем углу кто-то всё еще говорил по телефону. Голос был приглушенным, усталым, мужским. Обрывки фраз долетали до нее сквозь гул кондиционера — этот кондиционер никто не мог починить уже полгода, и теперь он просто гудел, не охлаждая, не нагревая, только напоминая о себе, как занудный сосед.
Рита накинула пальто, взяла сумку. Кружка с остатками кофе так и осталась стоять на столе — темная жижа на дне, разводы на эмали. Она посмотрела на нее, подумала: «Надо бы помыть», — и махнула рукой. Утром. Всё утром.
В лифт она не стала ждать. Нажала кнопку, подождала секунд тридцать, увидела, что он застрял на пятом, и пошла пешком.
Лестница пахла сыростью и цементной пылью. Стены были выкрашены в тот унылый серо-зеленый, который почему-то обожают во всех бюджетных учреждениях страны. Перила холодные, в мелкой пыли, которую никто никогда не вытирает. Шаги звучали гулко, разносились эхом, будто за ней кто-то шел.
Рита спускалась медленно, держась за перила, и думала о том, что ждет ее дома.
Пустой холодильник. Она опять не зашла в магазин. Молчаливые стены. Телевизор, который она включит для фона, чтобы не слышать тишину. Диван, на котором она заснет под какую-нибудь глупую передачу, потому что в постели слишком просторно и слишком тихо.
Нормально, — сказала она себе. — Ты привыкла.
На первом этаже она толкнула тяжелую дверь — и холод ударил в лицо так резко, будто ждал ее там всё это время.
***
— Наконец-то этот день закончился… — пробормотала Рита, выходя из здания редакции.
Тяжёлая стеклянная дверь с тихим стоном закрылась за её спиной, отрезая шум офиса и запах бумаги с кофе. Вечер уже успел укутать улицу синими сумерками, и холодный воздух ударил в лицо неожиданно резко — не просто холодно, а промозгло, глубоко, до костей. Но после духоты лестницы это было почти наслаждением.
Рита глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются чем-то живым. Плотнее запахнула пальто и подняла воротник — ветер сегодня был особенно настойчивым, словно решил проверить её на прочность.
Он тянул за волосы, забирался под шарф, цеплялся за подол пальто и заставлял ускорять шаг. Но сегодня Рите не хотелось торопиться. Внутри было странное чувство — не усталость, не облегчение, а что-то между. День был длинным, тяжёлым, с бесконечными правками, звонками и раздражающими мелочами, но теперь всё это осталось там, за стеклянной дверью.
Она пошла не к остановке, а в другую сторону — туда, где улица становилась тише, где витрины магазинов уже зажгли тёплый свет и прохожих было меньше. Ей хотелось продлить этот момент между работой и домом. Между «надо» и «можно не надо».
Витрина продуктового светилась желтым. Рита замедлила шаг, разглядывая пирамиды апельсинов, коробки конфет, яркие этикетки. За стеклом женщина в фартуке раскладывала выпечку — свежие круассаны, ещё тёплые, наверное, пахнут маслом. Рита представила этот запах и поняла, что голодна. Но заходить не стала. Потом.
Она шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и окурками. Где-то вдалеке хлопнула дверь метро — этот звук прозвучал глухо, будто ватный.
И вдруг — вспышка.
Тот же звук, та же хлопающая дверь, но пятнадцать лет назад. Они с Женькой бегут на последнюю электричку, опаздывают, смеются так, что невозможно дышать. Зима, мороз, пар изо рта, он тащит её за руку, кричит: «Быстрее, Ритка, быстрее, мы не успеем!», а она спотыкается, падает в сугроб, и он падает рядом, и они сидят в снегу, оба мокрые, и хохочут до слез.
А потом он покупает ей горячий чай в бумажном стаканчике. Всегда покупал. Говорил: «У тебя вечно руки ледяные, как у лягушки».
Рита улыбнулась своим мыслям и пошла дальше.
Фары машин скользили по мокрому асфальту — днём был дождь, и теперь лужи отражали огни, дрожали, расплывались. Шины шуршали влажно, мягко. От ларька на углу тянуло шаурмой и жареным луком — запах тошнотворный, но до того знакомый, городской, что от него почему-то становилось спокойнее.
Мимо прошла женщина с тяжелыми сумками. Пакеты тянули ей руки, она шла, чуть ссутулившись, и смотрела под ноги. За ней — двое подростков, парень и девушка. Девушка смеялась, запрокинув голову, и в свете фонаря блеснули ее зубы, молодые, белые. Парень что-то говорил в телефон, но одной рукой обнимал ее за талию.
Рита отвела взгляд.
У всех всё просто, — подумала она. — Или только кажется?
Она достала из кармана резинку и, не останавливаясь, собрала волосы в хвост. Пальцы мерзли, несмотря на перчатки. Она подышала на них, потерла друг о друга и сунула обратно в карманы.
Мысли сами собой вернулись к Насте.
Настя — это единственное, что у неё осталось по-настоящему ценного. Если бы не она, Рита давно превратилась бы в соль. В стоячую лужу. В тишину, в которой никто не отзывается.
Они выжили вдвоем. В интернате, где чужие стены пахнут казенным мылом и страхом. Где по ночам хочется плакать, но нельзя, потому что если Настя услышит — она тоже заплачет. Поэтому Рита научилась молчать. Сжимать зубы и молчать.
Но с ней я еще могу двигаться, — подумала Рита. — Ради нее стоит держаться.
Она подняла голову и увидела машину.
Чёрная, знакомая до последней царапины на бампере. Эта царапина появилась пять лет назад, когда они с Женькой учились кататься на этой машине. Он купил её подержанную, гордый, счастливый, и в первый же день они въехали в столб на парковке. Не сильно, но царапина осталась. Женька тогда сказал: «Это память. Первая любовь».
Рядом с машиной — фигура, оживлённо разговаривающая с кем-то внутри салона.
Сердце на секунду замерло.
Неужели?
Рита прищурилась, вглядываясь сквозь полумрак. Свет фонаря упал на плечи, на профиль, и она узнала.
— Женька… — выдохнула она.
Плечи расслабились сами собой. Напряжение, которое держало её весь день — в шее, в челюсти, в сжатых кулаках, — вдруг отпустило. Она даже не замечала его, пока оно не исчезло.
Рита улыбнулась так, как улыбалась немногим: без осторожности, без маски, без внутренней проверки. Эта улыбка рождалась сама — изнутри, из того места, где ещё жила та девчонка, которая падала в сугробы и пила чай из бумажных стаканчиков.
Она ускорила шаг. Почти побежала.
— Женька! — окликнула она его уже вслух.
Он обернулся — и в его лице сразу появилось что-то домашнее, родное. Та самая улыбка, которую она помнила с Академии. Немного дурацкая, открытая, тёплая.
— О, привет, красавица!
Через секунду они уже обнимались.
Рита уткнулась носом в его куртку и вдохнула. Запах мороза, его парфюм — тот же, что и десять лет назад, какой-то свежий, цитрусовый — и что-то ещё, неуловимо родное. Его руки на спине — крепкие, уверенные. Он обнимал не для галочки, не потому что так надо, а по-настоящему. Так обнимают людей, которых не боятся потерять.
— Господи, — прошептала она ему в плечо. — Как же я соскучилась.
Он отстранился, взял её лицо в ладони и придирчиво осмотрел с головы до ног.
— Ну всё, глаз от тебя не оторвать. Как всегда шикарно выглядишь.
— Да ладно тебе, хитрюга, — рассмеялась она и шутливо толкнула его в грудь. — Ты меня ждёшь?
— А как же! Мы только сегодня приехали, а Настя уже срочно требует твоего присутствия. Ей жизненно необходимо посплетничать.
Он закатил глаза так выразительно, что Рита снова рассмеялась. Это было их старым приколом: Женька всегда изображал, что Настя его мучает сплетнями, хотя сам обожал все эти разговоры не меньше.
— Я по вам соскучилась… — сказала Рита уже тише, глядя на него с той теплотой, которая бывает только у старых друзей. — Как родители? Не надоело им жить у моря?
— Куда там! — фыркнул Женька. — Они уже разбили сад и строят дополнительные комнаты. Минимум на дюжину внуков, которых мы, по их мнению, просто обязаны им подарить.
— Ну да, конечно, — усмехнулась Рита. — План по демографии.
— Именно, — рассмеялся он. — Я уже чувствую себя племенным производителем.
В этот момент дверь машины открылась.
Сначала Рита увидела ногу — длинную, обутую в дорогой ботинок. Потом мужчина выпрямился во весь рост. Высокий. Очень. Он словно занял собой сразу слишком много пространства — воздуха стало будто меньше.
Свет фонаря упал на его лицо: тёмные волосы, чёткая линия скул, тень от ресниц, которая делала взгляд глубже, чем он был на самом деле. Он посмотрел на Риту — и она физически почувствовала этот взгляд. Словно по коже провели чем-то колючим и тёплым одновременно.
Мужчина подошёл к ним и без всякого стеснения встал между ней и Женькой, словно не замечая, что прерывает чужой разговор.
— Жека, а это кто такая красотка? — его взгляд скользнул по Рите медленно, с ног до головы, с ленивой уверенностью кота, который знает, что ему ничего не будет. — Почему я до сих пор с ней не знаком?
Рита мгновенно напряглась.
Плечи поднялись сами собой. Руки в карманах сжались в кулаки. Пульс участился — от злости, и от того самого неприятного, чужого ощущения, которому она отказывалась давать название.
Дорогая куртка. «Канада Гус», оригинал. Часы блеснули — «Ролекс», тоже не подделка. Осанка. Улыбочка. Сейчас начнёт пыль в глаза пускать: «Мадам, вы так прекрасны».
— Смотри, красавчик, не обожгись, — сказала она холодно, глядя ему прямо в глаза. Голос прозвучал ровно, ледяно, но внутри всё кипело. — А то слишком прыткий.
Она повернулась к Жене, демонстративно игнорируя мужчину.
— Кир, это Рита. Я тебе про неё рассказывал, — строго сказал Женька, и в его голосе появились нотки старшего брата. — Так что держись от неё подальше.
— Да ладно, понял, — Кирилл поднял руки в примирительном жесте, будто сдаваясь. — Очень приятно познакомиться.
Но глаза его при этом смеялись. Откровенно, нагло, с вызовом.
— Не скажу, что взаимно, но будем знакомы, — спокойно ответила Рита. — Ты ведь тот самый Кирилл, за которым тянется шлейф разбитых сердец?
Он усмехнулся — красиво, уверенно.
— Видимо, это я. Но слухи явно преувеличены. Я вообще-то ангел.
Рита невольно оглядела его ещё раз. Теперь внимательнее, уже не скрывая, что изучает.
Высокий. Тёмные волосы — чуть длиннее, чем надо, падают на лоб. Дорогая куртка из мягкой кожи, сидит идеально, будто сшита на него. Уверенная осанка — такие не сутулятся, даже когда устали. Взгляд человека, привыкшего, что ему улыбаются. Что перед ним открываются двери и женские сердца.
Типаж, который всегда раздражал её больше всего.
Красивый, гад, — подумала она. — Но это ничего не меняет. Такие, как он, ломают жизнь. Я знаю. Я уже проходила.
— Ну конечно. Очередной, — одними губами прошептала она и отвела взгляд.
— Ты домой? — вмешался Женька, чувствуя нарастающее напряжение. — Давай подвезём.
— Нет, — Рита покачала головой. — Мне хочется прогуляться. Воздухом подышать.
— Тогда я заеду за тобой в шесть тридцать, — сказал он. — Форма одежды?
— Свободная.
— Это просто ужин для своих. Без пафоса, — подмигнул Женька. — Хотя ты в любом случае будешь выглядеть идеально.
Рита наклонилась и чмокнула его в щёку. Щека была колючей — он не брился, наверное, со вчерашнего дня.
— До вечера.
Она выпрямилась, мельком махнула рукой Кириллу — даже не глядя в его сторону — и быстрым шагом пошла прочь.
Спина прямая. Шаг четкий. Она знала, что он смотрит ей вслед. Чувствовала этот взгляд между лопаток, как прикосновение. Но не обернулась.
— А мне что, не положен поцелуй? — донеслось ей вслед.
Голос насмешливый, тягучий, как карамель.
Рита только сильнее сжала челюсти и ускорила шаг.
— Успокойся, ловелас, — отрезал Женька. — Не лезь к ней. Вы мне оба дороги.
— Понял, — Кирилл проводил её взглядом. — Ну и язва же она.
— И почему-то именно это тебя задело, — усмехнулся Женька. — Поехали.
Машина резко сорвалась с места.
— Эй, аккуратнее! — возмутился Женька, вцепившись в ремень безопасности. — Настя меня убьёт, если ты не довезёшь меня живым. Это ты у нас беззаботен и свободен.
В салоне было тепло. Пахло кожей, деревом и легким ароматом парфюма — дорогого, сдержанного. Из колонок лился тихий джаз.
— И вполне доволен своей жизнью, — пожал плечами Кирилл, но в голосе проскользнула нотка, которой Женька раньше не слышал.
— А я вот влюбился. Раз и навсегда, — Женька откинулся на сиденье и улыбнулся своим мыслям.
Кирилл покосился на него.
— Настя у тебя чудо. И готовит так, что невозможно не влюбиться.
— Сегодня будут твои любимые заварные.
— Тогда я точно приду раньше всех.
— Как будто были сомнения!
Кирилл вел машину уверенно, но мысли его были не на дороге. Перед глазами всё ещё стояла эта рыжая. Её взгляд — холодный, острый, будто лезвие. Её осанка. То, как она развернулась и ушла, даже не удостоив его взглядом.
Интересно, — подумал он. — Обычно такие колючки внутри мягкие. Надо проверить.
Он усмехнулся своим мыслям и нажал на газ.
***
У дома Женька вышел и махнул рукой:
— Не опаздывай!
— Ради пирожных? Никогда! — крикнул Кирилл и, развернувшись, уехал.
В квартире пахло едой и уютом. С порога Женька вдохнул этот запах — жареного лука, специй, свежего теста — и почувствовал, как напряжение рабочего дня отпускает.
— Ммм, что за запахи! — он обнял Настю с порога, уткнувшись носом в её макушку. Волосы пахли ромашкой и чем-то домашним. — Как прошёл день?
— Отлично, — Настя повернулась в его объятиях и поцеловала в подбородок. — Встретил Риту?
— Конечно. Кир тоже был.
Она сразу напряглась — чуть-чуть, неуловимо, но Женька почувствовал.
— И как прошло знакомство?
— Кир пытался распустить хвост. — Женька закатил глаза. — Безуспешно.
— Я так и думала.
— Его это только раззадорило. Он не привык, что при виде него не падают в обморок.
Настя вздохнула и прошла на кухню. Женька за ней.
— После всего, что Рита пережила, она вряд ли посмотрит на такого, — сказала она задумчиво, помешивая что-то в кастрюле.
Женька подошел сзади, обнял за талию.
— Ну, он не совсем плох…
— Он кобелина, — Настя усмехнулась, но без злости. — Добрая, но кобелина.
— Я надеялся, что они просто найдут общий язык, — вздохнул Женька. — Но, чувствую, нас ждёт шоу.
— Запасаться попкорном?
— Именно.
Они рассмеялись. Настя выключила плиту, повернулась к нему и вдруг стала серьёзной.
— Я переживаю, как мы им скажем, что решили пожениться.
Женька взял её лицо в ладони. Такое родное, такое любимое. Чуть тронул большим пальцем ямочку на щеке.
— Они скажут: «Наконец-то».
Она улыбнулась — той самой улыбкой, из-за которой он влюбился в неё пять лет назад.
— Тогда всё точно будет хорошо.
Он поцеловал её — долго, нежно, забывая обо всём на свете.
А где-то в ночном городе, в потоках машин и огней, Рита шла домой, считая шаги, и думала о том, что день всё-таки закончился не так уж плохо.
Глава 2
Завернув за угол, Рита сбавила шаг.
Шум проезжей части остался позади — сначала просто приглушился, а потом и вовсе растаял, будто его отрезало невидимой стеной. Улица стала тише, словно город вдруг сделал вдох и замер, проверяя, не слишком ли громко дышал всё это время.
Фонари только начинали загораться — один за другим, неуверенно, как будто проверяли, достаточно ли темно. Между кругами света оставались тёмные пятна, провалы, в которых вечер казался особенно густым, почти осязаемым. Под ногами шуршал песок, принесённый ветром с дороги, смешанный с мелкими камешками и чьими-то окурками.
Рита шла медленно, почти нарочно растягивая дорогу домой. Каблуки стучали по асфальту ровно, размеренно — цок-цок-цок, как метроном.
Настроение неожиданно стало легче. Мысли, которые весь день метались и путались, наконец начали выстраиваться в спокойные цепочки. Дыхание выровнялось, плечи понемногу расслабились.
Вечер обещал быть тёплым. Не по температуре — по ощущению.
Где-то за открытой форточкой запахло жареной картошкой — чей-то поздний ужин, домашний, уютный. Рита втянула носом воздух и вдруг, без всякой причины, вспомнила бабушкин дом.
Тот самый, куда их с Настей привезли после смерти родителей. Маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и геранью на подоконниках. Бабушка всегда жарила картошку с луком в чугунной сковороде — пахло на всю улицу. Они втроём сидели за столом, накрытым старой клеёнкой в цветочек, и бабушка говорила: «Ешьте, девоньки, ешьте. Силы вам понадобятся. Жизнь — она долгая».
Жизнь — она долгая...
Рита сглотнула комок в горле.
Из открытого окна второго этажа донеслась музыка — старая, ещё на кассетах, «Земляне» кажется. Кто-то подпевал фальшиво, но с душой. Рита невольно улыбнулась.
Она шла и собирала этот вечер по кусочкам: запахи, звуки, огни в окнах, силуэты за шторами. Чужая жизнь текла параллельно, тёплая, настоящая, и от этого внутри становилось спокойнее.
Впереди показался её дом.
Рита сбавила шаг ещё сильнее — почти остановилась. Не хотелось заходить. Там, за дверью, её ждала тишина. А здесь, на улице, была жизнь.
Ладно, — подумала она. — Ещё пять минут. Самых медленных пять минут в моей жизни.
Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений нет. Ни от кого.
Ну и хорошо, — соврала она себе. — Значит, никто не дёргает.
Но в груди всё равно кольнуло.
***
С Настей они были близки. Не просто подруги — они были семьёй.
Настоящей, выстраданной, сложенной не из крови, а из общей боли и общей привычки держаться друг за друга.
Родных у них не осталось ещё в детстве. Они рано стали сиротами — и это слово всегда звучало для Риты как приговор, который она не заслужила. Их не усыновили, не забрали добрые люди. Их отправили в интернат.
Рита помнила тот день, как будто это было вчера.
Серое здание с облупившейся краской. Высокий забор, за которым росли старые тополя. Запах хлорки и казённого мыла, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, сам воздух здесь был пропитан им насквозь. Узкие коридоры, где эхо шагов звучало глухо, будто кралось.
Их привели в спальню — длинную комнату с рядами железных кроватей, заправленных серыми одеялами. На тумбочках — ничего лишнего. Ни игрушек, ни книжек, ни фотографий. Только кружка и ложка.
Настя тогда заплакала. Тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали. Рита обняла её и прошептала на ухо:
— Не плачь. Я рядом. Мы справимся.
Ей было восемь лет.
В первую же ночь Рита не могла уснуть. Кровать была жёсткой, матрас продавленным, одеяло колючим. Где-то в соседней комнате плакала новенькая девочка — захлёбывалась слезами, не могла остановиться. Воспитательница цыкнула на неё, и та затихла, но всхлипы ещё долго разрывали тишину.
Рита лежала, глядя в потолок, и считала трещины на побелке. Рядом зашевелилась Настя.
— Ты не спишь? — шепнула она.
— Нет.
Настя перелезла к ней под одеяло. Кровать жалобно скрипнула, но никто не проснулся.
— Мне страшно, — прошептала Настя, прижимаясь к сестре.
— Я знаю. Мне тоже.
Они лежали, обнявшись, грея друг друга своим детским теплом, и это стало их ритуалом на много лет вперёд. Ночью, когда становилось невыносимо, они забирались в одну кровать и молчали. Иногда разговаривали шёпотом. Иногда просто слушали дыхание друг друга.
Мы выжили только потому, что были вдвоём, — думала Рита сейчас, идя по вечерней улице. — Если бы не она, я бы давно озверела. Или сломалась.
Они были разными — как огонь и вода, как спичка и свеча.
Рита — рыжеволосая, стройная, миниатюрная, с взрывным характером и острым языком. Та, кто не умел молчать, если больно. Та, кто всегда шёл первым в бой. В интернате её боялись даже старшеклассники. Не потому что она была сильной — потому что она была отчаянной. За Настю — убила бы.
Настя — тоже невысокая, но светлая, мягкая, будто созданная для уюта и спокойствия. Она умела ждать, терпеть, слушать. Умела делать так, чтобы рядом с ней становилось тише внутри. В интернате она выбрала другую стратегию — быть незаметной, удобной, не привлекать внимания. Но внутри у неё был тот же стержень, что у Риты. Просто она прятала его под мягкостью.
Именно в этом они и находили равновесие.
Одна — вспыхивала, другая — согревала.
Иногда Рите казалось, что если бы не Настя, она давно бы ожесточилась окончательно. Превратилась бы в комок нервов и злости. Но Настя каждый раз вытаскивала её из этого состояния — одним своим присутствием, одной своей улыбкой.
Как ты там, сестрёнка? — подумала Рита. — Скучаю. Скоро увидимся.
Воспоминания накатывали волнами, и Рита не сопротивлялась. Она позволяла себе плыть по ним, как по тёплой воде.
Бабушка.
Её маленький домик, куда их отпускали на каникулы. Как пахло там пирогами и сушёными травами! Бабушка встречала их на крыльце, старая, сгорбленная, но с такими глазами, что сразу становилось тепло.
— Девоньки мои, — прижимала она их к себе. — Худющие-то какие! Кормить вас надо, кормить.
Она и кормила. От души, от сердца, до отвала.
А по вечерам они сидели на крыльце, и бабушка рассказывала истории из своей молодости. Про деда, которого уже не было в живых. Про войну. Про то, как они полюбили друг друга.