- -
- 100%
- +
Сижу на скамейке возле его подъезда. Жду.
Я знаю, что он вернулся из плаванья - на балконе окна открыты. Никита никогда бы так не оставил. Никита такой педант! Уезжая на несколько месяцев, всегда всё закроет, завинтит, проверит.
Он в городе.
Но уже очень поздно, неумолимо холодает, и ветер усиливается, гоняя по асфальту опавшую листву. А его всё нет.
Запахиваю с трудом на мне сходящуюся тонкую ветровку. До четырех месяцев живота почти не было видно, а к пяти он неожиданно начал увеличиваться так быстро, словно там внутри меня рос не ребенок, а арбуз!
Пытаюсь придумать, что ему скажу и как это сделаю. Но не могу!
Сейчас, спустя пять месяцев после нашего расставания, всё то, что он мне говорил в тот вечер, когда мы в очередной раз разругались вусмерть, кажется уже не таким ужасным. И даже то, что он не побежал за мной, чтобы остановить, тоже не ужасает - ну, я-то вообще пять месяцев не решалась к нему прийти! И да, он не пытался меня найти... Но, положа руку на сердце, стоило бы сказать, что я всегда умела прятаться! И отыскать меня в таборе у отца для Никиты было практически невыполнимой задачей.
Мне было так плохо сейчас, что я готова была оправдать всё! И простить ему всё...
Я только одного хотела. Чтобы он, наконец, вернулся домой. Увидел меня. Пусть выскажет все гадости, какие только придут на ум! И что я - взбаломошная, глупая, ненормальная, дикая цыганка! И что такой идиотки он за всю свою жизни ни разу не видел! И... Да что угодно!
Только пусть прижмет меня к себе, как раньше. Пусть поцелует, как раньше, мои волосы. Пусть психует и ругается, только снова станет моим...
Уткнувшись ледяным носом в воротник куртки, я вспоминала дни и ночи, проведенные вместе с ним. Это согревало и давало сил.
Я очень его любила. Нет, не так.
Я его очень люблю.
И он... Я уверена, тоже очень..
Иначе разве мог мужчина так целовать? Иначе разве признавался бы с таким жаром в своих чувствах? Говорил бы, что жить без меня, ненормальной, не сможет?
А какие он дарил цветы! Постоянно. Без причины и повода. А подарки!
Замерзшими пальцами касаюсь массивных сережек в своих ушах. Покачнувшись, они холодным ожогом толкаются в шею. Никита говорил, что эти серьги - настоящие, цыганские, что купил он их у какого-то там очень богатого барона в Италии, и я в них выгляжу, как гадалка, только тюрбана не хватает. И тогда я бежала к нашему шкафу, вытягивала первую попавшуюся вещь и сооружала на голове тюрбан. А он с хохотом ловил меня и... всё заканчивалось страстью... жаркими объятьями...
Он ведь простит меня, правда?
К одиннадцати часам уверенность в том, что Никита сегодня вернется домой начала таять. Как и время до последней маршрутки отсюда. А еще жутко хотелось кушать - в животе сосало так, что мутило и кружилась голова.
С трудом оттолкнувшись от скамейки, я встала и пошла прочь, решив, что завтра обязательно приду снова и дождусь его.
И в этот момент с улицы во двор свернула машина. Даже в кромешной темноте я, наверное, узнала бы его "девочку"! Специально, чтобы меня подразнить, он называл ее так... И ведь получалось! Я ревновала его даже к машине! Да что там! Я ревновала его даже к морю, которое отбирало у меня любимого на долгие месяцы!
Растерянно остановившись возле детских качелей, я замерла, судорожно подбирая, так и не придуманные слова.
Машина лихо затормозила неподалеку от подъезда, чуть ли не в вираже вмещаясь между двумя джипами соседей.
Я сделала пару неуверенных шагов в ее сторону.
Водительская дверь открылась. И оттуда шагнула, цокнув каблуками о тротуар, высоченная женщина явно намного старше меня, с длинными черными кудрявыми волосами, немного похожими на мои. Вульгарно нагнувшись, практически оголяя при этом тощую задницу, она заглянула в салон и игриво позвала:
- Никки, малыш, мы приехали, выходи!
- Отстань, - донеслось из салона. - Я сплю!
- Спать будешь в нашей квартирке, в нашей кроватке, под одеяльцем, - ворковала женщина, пытаясь выудить из салона мужчину.
Я уже узнала. Конечно, я узнала его! Разве могла не узнать - и эту машину, и этот голос, и это "Никки" - его друзья частенько так сокращали Никитино имя... И мне нужно было бы уходить, убегать отсюда! Но я стою и смотрю...
И где-то в глубине души мне верится, что вот сейчас Никита выйдет из машины, увидит меня и всё обязательно объяснится! Всё станет ясно и не больно. Всему найдётся разумное объяснение.
Никита пьян.
За почти год, что мы прожили вместе, я ни разу его пьяным не видела. А чтобы вот так, с трудом выползать из машины - в это даже поверить сложно.
-Девушка, а девушка, чего вы так уставились? - словно сквозь слой ваты до меня доносится голос женщины, которая его привезла. - Пьяного мужчину не видели, что ли?
И я не сразу понимаю, что это она говорит мне.
Я во все глаза смотрю на Никиту. Пошатываясь и матерясь, держась за машину, он распрямляется. И мы встречаемся взглядами.
И он делает шаг в мою сторону.
-Яся? - с наглой усмешкой. - Чем обязан?
По-шутовски якобы снимает с головы несуществующую шляпу.
В эту секунду ровно между нами зажигается фонарь - словно какой-то мистический знак, что вот кто-то там, наверху, за нами наблюдает.
Я не могу от его лица отвести взгляда - он просто прикипел, прирос и не желает отрываться.
Непривычно растрепанный, рубашка на груди неприлично низко расстегнута. И я уверена, что пятна на его лбу и щеках - это вульгарная помада вот этой женщины...
Она сбоку врезается в него, демонстративно обвивает талию рукой, прижимается губами к щеке:
-Никки, кто это? Она больная, да?
-Это Ясмина, я тебе рассказывал, - усмехается он.
Он ей рассказывал! Что он обо мне ей рассказывал? Этой женщине? Да как он посмел?
Разумный человек где-то очень глубоко в моей голове говорит мне, что я сейчас в настолько хреновом положении, что уже не любви у него просить должна, а помощи. Но гордость моя, врождённая, от мамы доставшаяся, заставляет запахнуть на животе куртку, гордо выпрямиться и, бросив напоследок "Подонок. Ненавижу!", рвануть прочь отсюда.
-Яська! Дура! Стой! - кричит Никита вслед.
Обливаясь слезами, сворачиваю в ближайшую подворотню, чтобы не догнал и не нашел, если вдруг решит догнать и найти.
Прятаться я умею.
2 глава. Наши дни. Чтобы ждали...
- Дядя Ник, - Милана, шестнадцатилетняя дочка моей жены Илоны, стрельнув глазами в спину выходящей из комнаты матери, неожиданно накрывает ладонью мою руку, держащую вилку.
И я мог бы счесть этот жест за просто дружеский, практически родственный - я эту девочку по мере сил и возможностей "воспитываю" уже почти пять лет - но она начинает поглаживать мою кожу большим пальцем. И это переходит рамки.
Поднимаю глаза в лицо девчонке.
Отрепетированно, со знанием дела, но пошло, очень пошло стреляет в меня из-под густых и длинных, словно веера, накладных ресниц. Зачем шестнадцатилетнему ребенку накладные ресницы? Я не понимаю! Вместо того, чтобы учиться, она бесконечно хлопает ими, изображая из себя легкомысленную дурочку. Впрочем, она таковой и является.
Выдергиваю руку.
- У-у-у, чего это ты такой сегодня недобрый, дядя Ник? - дует губки. И вот хоть убейте меня, но мне кажется, что губы у нее подколоты! Ну, не такими они были, кажется, когда я в крайний свой рейс уходил!
- Милана, ты в курсе того, что такое "личное пространство" человека? - сухая и пересоленная яичница не лезет в горло, аппетит пропал окончательно, но я самоотверженно ем, потому что встать и уйти сейчас будет означать для этой девчонки победу надо мной в ее игре, каковой бы она там ни была!
- В курсе. Но мы же родственники. Почти, - закатывает глаза, ресницы слипаются, и мне даже кажется, что когда она начнет их возвращать в нормальное состояние, они не разлипнутся, и ей придется раздирать их руками. Но нет, разлипаются не синхронно и с усилием, заставляя свою хозяйку проморгаться. - А родственникам можно друг друга... трогать...
Слышу, как возвращаясь, стучит каблуками на домашних шлёпанцах Илона.
Притворно ласково улыбаюсь её дочке и говорю тоже ласково. Неласковые слова.
-Денег не дам. Можешь не просить.
-Почему? - корчит обиженную моську.
-Потому что заход на просьбу был в корне неверный.
-А я думала, что тебе понравится... папочка, - ядовито шепчет, срываясь из-за стола.
Мне не понравилось.
И не могло понравиться. Никогда.
Потому что все вот эти намеки на заигрывания, на подкаты с ее стороны отвратительны. А еще более отвратительно для меня то, что Илона подобные поползновения своей дочки в мою сторону явно поощряет. Как будто не понимает, что это переходит границы нормальных отношений!
Да и в принципе, я не желаю общения с женщинами как таковыми. Будь моя воля, я бы так и не уходил со службы. Море и давно слаженный коллектив лечили любые душевные раны. Но... Оказалось, что в 36 лет тоже можно быть негодным - неожиданно у меня появились проблемы с сердцем и пока временно, на год, а возможно, и на более длительный срок, я был списан на сушу.
Только однажды я позволил себе влипнуть в молоденькую девчонку. Да так, что просто еле выжил. Впрочем, выжил ли я тогда? Или что-то важное во мне умерло, а оболочка так и передвигается по земле до сих пор. Как биоробот...
-Никки, дорогой, что-то не так?
-А? - задумавшись, не понимаю, о чем это она.
Кивает на мою тарелку, в которой остаётся практически нетронутой, ненавистная яичница, которой я за неделю нахождения дома уже наелся просто до кукарекания.
-Не ешь... - обиженно дует губы.
Смотрю на неё. Красивая? Ну-у-у, это смотря что считать красотой.
Ухоженная. Ногти, макияж, волосы, одежда... Даже дома при параде всегда. Ну, во всяком случае, когда я дома. Я её, кажется, даже по утрам не видел растрёпанной и без помады. И никогда не видел ее настоящей.
- Ты чем сегодня заниматься будешь?
- Пара клиентов после обеда... и один поздно вечером, так что ужинать будете с Милашкой вдвоем, - Илона заглядывает в свой ежедневник на телефоне. - А ты?
И да, я в курсе, что она делает массажи мужчинам. И нет, меня это не торкает. И не торкало никогда.
Почему-то вдруг представляется, что на месте Илоны сейчас находится Яська... Такая, какой я ее помню. Роскошная внешне, и при этом наивная, непосредственная, жутко эмоциональная, невыносимо вспыльчивая, самое необычное создание, какое мне приходилось видеть в жизни... И она мне говорит, что будет массировать каких-то мужиков?
Во мне вихрем поднимается дикая злоба и желание убивать! А я, блять, это себе только представил!
А еще стоило бы представить, что она, возможно, замужем сейчас, что у нее, возможно, куча цыганских детишек...
Ярость мечется во мне, не находя выхода и возможности ее применить! Я понимаю, что у меня нет и быть не может никаких причин сейчас так агонизировать! Но аганизирую. Взрываюсь внутренне. Как обычно, когда вспоминаю о ней. А вспоминаю о ней я всегда невовремя...
- Тебя подвезти? Я еду знакомиться с коллективом. Решил согласиться и пойти замом в Лёхину фирму.
- Ну-у, подвези, - подходит со спины, обнимает сзади.
Нет, я всё еще не стал импотентом. И всё также, как и раньше возбуждаюсь от мыслей о сексе. И, наверное, от женских ласк тоже. Но секс с Илоной - это нечто механическое, как в спортзале - ритмично и бездумно, практически без эмоций, иногда даже думая о чем-то отвлеченном. Никакой радости. Никакого удовольствия.
То ли я старею, то ли черноглазая цыганская ведьма пять лет назад прокляла меня.
Илона касается губами кромки моего уха.
И вместо того, чтобы думать о чем-то приятном, я думаю о том, что она испакает меня сейчас помадой и нужно не забыть перед выходом ее стереть. И ловлю себя на мысли, что мне неприятно.
Впрочем, мне кажется, Илоне безразличны мои мысли и чувства.
...Высаживаю ее у массажного салона. Убегает туда, на работу, как на праздник, виляя тощей задницей.
Через мгновение после того, как скрывается за входной дверью, приходит сообщение от нее:
"Вечером с Милашкой меня не ждите. Задержусь. У Катюхи др. Уложи ее спать пораньше".
В смысле "её уложи"? Ей так-то уже немало лет. Пусть сама укладывается!
Накрывает раздражением от того, что Илона не понимает всей сути наших отношений с её дочерью, не видит её всё более откровенных взглядов, не желает слышать намёков, которые Милана без стеснения отвешивает в мою сторону. Может быть, она считает это игрой, но для меня-то это не игра!
Не ответив, еду в Лëхин офис, с трудом паркуюсь в центре города и, подгоняемый Лехиными постоянными сообщениями с требованием поторопиться, буквально врываюсь в длинное одноэтажное здание с яркой вывеской на которой написано: "Территория радости". И ниже: "Мы сделаем каждый ваш праздник неповторимым".
В огромном помещении, чём-то напоминающем ангар для самолётов, только с отделкой поприличнее, куча разномастной мебели, шарики-фонарики-корзинки-картины и чего только нет! А нет, кстати, нормального освещения.
Рискуя сломать ноги, по узкому проходу лавирую между всем этим хламом, пробираясь на далёкий Лехин голос.
Ему нестройно отвечают женские и мужские голоса, хохочут, Что-то переспрашивают.
И вдруг...
Замираю, услышав голос.
Сердце, ухнув в рёбра, устраивает бешеную пляску в груди. А я, идиот, таблетки свои, кажется, не взял - не привык как-то носить с собой, не верится, что я уже дожил до таблеток...
Прислушиваюсь. Да нет! Показалось!
Раньше мне часто её голос мерещился везде. Даже в собственной каюте. Даже в шуме корабельных двигателей...
-Воронец! Ну, Наконец-то! Мы тебя заждались, блин! - из-за какого-то ящика выныривает мой давний дружбан Леха.
Обнимаемся, радостно вглядываясь друг в друга.
-Золотарёв, да ты на суше-то раздобрел, округлился, - шутливо толкаю в его широкое плечо, обтянутое белой футболкой.
-А ты всё такой же...
-Какой?
-Пропали все мои девочки теперь. Вскружишь им голову!
-Я, вообще-то, человек женатый, но...
Я позорно теряю дар речи, выйдя в центр помещения. Потому что первая, на кого натыкаюсь взглядом, это - Ясмина, сучка, испоганившая всю мою жизнь...
3 глава
-Я сказала Золотареву, что увольняюсь.
-Ясенька, дурочка моя стоеросовая, и как подобное тебе могло в голову прийти? - Валентина Александровна, подогнав свою инвалидную коляску вплотную к столу, тянется к чайнику, чтобы налить нам чай.
Как обычно дергаюсь, чтобы ей помочь, но меня останавливает строгий предупреждающий взгляд. Моя квартирная хозяйка, а по совместительству, женщина, спасшая жизнь не только мне, но и моей дочке, не любит, когда её отстраняют от работы. Старается по мере возможностей всё делать сама.
А ещё её надо звать Валюшей и только на ты.
-Я же тебе говорю, Валюша, что компаньоном нашего Лехи оказался Воронец. Тот самый. Отец Розочки. Я же тебе о нём рассказывала! - говорю с укором, искренне не понимая, как до Валентины Александровны не может дойти простая мысль - работать с Воронцом я не хочу и не буду! Я его видеть не могу. Причем физически. Когда вижу, просто умопомрачение какое-то наступает. - Ты не слышишь меня, что ли?
-Валюша у нас, конечно, инвалид, - закатывает глаза в своей обычной манере. - Но пока ещё не оглохла окончательно.
К ней надо привыкнуть. Она - специфический человек, с особенным чувством юмора, но потрясающей доброты. Она может обложить такими матами, что поверить в два высших образования, одно из которых у Валюши педагогическое, станет просто невозможно. Но при этом она для нас сделала столько, сколько не захотел сделать родной отец.
-Ну, прости, я не хотела тебя обидеть...
-Не прощу! - припечатывпет ладонью, увешанной перстнями, по столу. - Не прощу, если уволишься! Ты так любишь свою работу и из-за какого-то мудака должна её лишаться? Это надо быть совсем уж безвольной амёбой, чтобы свою жизнь так уродовать из-за кого-то! А тем более из-за козла, который бросил тебя беременной.
-Да он не знал, что я беременна...
-Ты уже его оправдываешь? - она ахает, подозрительно всматриваясь в мои глаза. - Батюшки мои!
-Да нет же! Нет!
Но я не знаю! Не знаю! Это глупо, невыносимо, неприятно, больно, но... Я когда увидела его чуть сознание не потеряла. И не от ненависти, нет! Хотя было бы логично. От восторга. От того, что он такой, какой есть - красивый невозможно. Да, немного более серьёзный и хмурый, чем раньше, но и ещё более мужественный, ещё более харизматичный... Из тех людей, которые входят в комнату, и все взгляды к себе приковывают.
Вот ничему нас, баб, жизнь не учит!
Сдаюсь. Сдуваюсь.
Падаю на табуретку, сложив руки на коленях.
- Что мне делать? Как жить? Я не могу каждый день его видеть? Я не выдержу!
- Я бы на твоем месте, - мечтательно протягивает Валюша. - Отомстила бы ему. Влюбила бы в себя до безумия, а когда он снова потеряет голову, когда будет на коленях умолять тебя быть только его, вот тогда и кинуть, послать на х.. со всеми вытекающими!
- Во-первых, не факт, что в прошлый раз он уже терял голову. Возможно, это только мне не повезло. А во-вторых, он вообще-то женат. На безымянном пальце кольцо.
- Мудак, ох, и мудак! - Валюша стукнула кольцами по столу, как делала в минуты наивысшего своего возмущения.
- Кто мудак? - вбежала в комнату Розочка.
- Да есть тут один...
- Роза, эт-то что за выражения? Разве можно так говорить девочке?
- Ну, Валюша же тоже девочка. Она же говорит! - моя маленькая черноволосая дочка с ногами забралась на табуретку и с любопытством оглядела стол в поисках чего-то вкусненького для себя.
- Валюша больше никогда так говорить не будет! - я выразительно посмотрела на старушку.
Та сделал вид, что закрывает рот на замок и даже изобразила виноватое выражение лица. Но по яростному взгляду ее я понимала, что разговор на эту тему не окончен, а Воронец еще не все нелестные эпитеты получил.
Нет, я не тешила себя бессмысленными фантазиями о том, как влюбляю его в себя, как, вскружив голову, бросаю, фигурально вытерев ноги о его чувства. Я боялась, что элементарно влюблюсь сильнее, чем он, и снова буду предана.
На телефон пришло очередное сообщение от Золотарева. Предыдущее я не читала, потому что ясно сказала ему, что увольняюсь. Директор был удивлен и не возражал. Правда, заявление я не написала, потому что Алексея позвал Воронец, а я сбежала, чтобы только не оставаться с ними рядом.
Вслед за сообщением начальник позвонил сам.
Поразмыслив, я решила, что веду себя странно, тем более по отношению к Алексею, который, как начальник, был всегда на высоте, да и как мужчина не раз выручал меня - да даже неделю назад сам, лично, менял нам розетки!
- Да, Алексей Романович! Я вас слушаю! - нарочно бодро и даже весело ответила я.
- Ясмина, это что за демарш был с увольнением? А? У нас завтра детский праздник, который на тебя записан! Послезавтра ты фотографируешь выездную свадьбу. В четверг юбилей у жены губернатора. А кто зал будет оформлять? Короче, ты как хочешь, но я тебя не отпускаю! Если вопрос в зарплате, то, честное слово, в январе обещаю повышение тысяч на пять, не больше! И...
Он замялся, словно хотел сказать что-то не совсем по теме, а так как я молча ждала и не вставила ни слова, продолжил:
- И вообще, я тебя сегодня на ужин приглашаю! Да, часиков в восемь. Пойдешь?
Тот факт, что я нравлюсь своему начальнику, был мне известен давно.
Правда, ответить ему взаимностью я, как ни старалась, не могла. А без чувств затевать что-то серьезное, не имела желания.
Но вот именно сегодня данная ситуация вдруг для меня заиграла новыми красками... А что если, действительно, попробовать начать встречаться с Алексеем - он станет отличной защитой для меня от Воронца!
И я согласилась.
4 глава
Это был, пожалуй, самый нелепый день в моей жизни! Нелепый, глупый, дебильный день.
Отчаянно хотелось постучаться головой об стенку, чтобы прийдя в себя, вдруг понять, что мне моя действительность просто почудилась и на самом деле всё абсолютно иначе.
Я не хотел ее видеть.
Если бы мне сказали, что она будет работать у Лехи в фирме, ну, точнее, в нашей с ним фирме, я бы туда не пошел! Ни за что.
Усмехаюсь, закуривая у открытого окна.
Кому ты врешь, Воронец?
Ты бы всё равно пришел. Чтобы в ее лживые глаза посмотреть...
А когда-то её глаза казались мне самими красивыми в мире.
Ей было девятнадцать тогда. Она была неукротимой, невыдержанной, жутко эмоциональной, острой на язычок. Мы ругались постоянно, вспыхивая из-за мелочей, как спички. Потом мирились... Страстно, безудержно, так, словно это - наш последний день вместе.
Она была безумно красивой, чувственной, яркой. Когда я смотрел на нее, у меня перехватывало дыхание и в мыслях был только секс.
А секс с ней был вообще чем-то за гранью фантастики...
Зависаю на своём отражении в окне.
Бляять. Я и сейчас её хочу. Безумно.
Она стала ещё красивее. Ещё сексуальнее.
Память услужливо посылает в мозг картинки одна за другой.
Вот ведь всё у неё не как у людей - ни тебе коротких юбок, ни декольте, ни облегающих платьев, как у моей жены, но при этом так маняще, так притягательно, кажется, не выглядит ни одна женщина в мире.
Тонкая фигурка с гордо выпрямленными плечами, но при этом ткань белой футболочки так облегает высокую грудь, что глаза отвести невозможно. Какого хрена я даже это успел разглядеть? При том, что был поражён и убит этой встречей?
А лицо... А глаза? Каждый взгляд, как удар ножом в сердце. Смуглая кожа. Но не тёмная, с таким неопрятным грязноватым отливом, как у всех цыганок, которых я видел, а золотистая, словно подсвеченная изнутри. Чёрные брови, изогнутые, "говорящие". Смотрит на тебя, поднимая одну, и тебе чудится, что вот она - королева, с презрением рассматривающая своего никчемного пажа.
И Золотарёв на неё смотрел, истекая слюной...
-Ну, ты готов? - словно почувствовав мои о нём мысли, Леха вошёл в свой кабинет, где для меня был сегодня любезно поставлен новый стол.
-К чему? - вяло ответил я.
Я был готов. Да.
Потому что недавние мысли просто не оставили мне шанса не быть готовым... Но вряд ли Леха интересовался сейчас вопросами моей физиологии.
-Как это "к чему", Никита! Ты меня поражаешь! Мы не виделись два года! Два! Если не считать коротких разговоров по делу, то и не общались совсем. Нужно обсудить, дорогой, как работать будем, чем конкретно ты займёшься. Да и вообще... за жизнь, за дружбу нашу выпить. Расслабиться. Ты против?
Я пожал плечами.
Пить не хотелось.
Но и возвращаться домой тоже желания не было.
-Как предпочитаешь, в ресторане посидеть или сюда еду заказать? У меня везде связи, через полчаса будет всё в ажуре.
-Сюда.
Я вздохнул с облегчением, что можно будет, действительно, расслабиться, а не сидеть на людях и держать марку.
-Я тут ещё наших девчонок позвал - Ясмину и Лерочку. Только, чур, уговор, Яська моя.
От этого заявления я задохнулся дымом.
Леха всегда был ловеласом. Во время наших совместных плаваний в каждом порту находил себе подругу на ночь, причём обычно "по любви", как говорится, а не за деньги. То, что вечер без бабы для него не вечер, я знал давно. Но вот то, что Яська может повестись на подобное... Впрочем, за пять лет многое могло измениться.