Сны Удмира

Глава 1

Бойтесь своих снов, ибо они оживают…

Задумывались ли вы когда-нибудь, как выглядит волна высотой с семнадцатиэтажный дом? Я — нет. Кому вообще придет в голову тратить на это время? Бессмыслица какая-то. Однако в моей реальности этот вопрос из разряда риторических перешёл в разряд насущных. Прямо сейчас я стою и смотрю на ту самую волну. Она застыла у подножия вышеупомянутого здания — моего дома — словно гигантская скульптура, только вот материал явно не глина. Помните сцену из последней «Нарнии», где Лев идёт сквозь водную стену в свою страну? Здесь примерно то же самое. Удивлена ли я? Ни капли. Обычное дело.

Откуда это? Представьте себе, что реальность, в которой вы существуете, однажды взяла и схлопнулась с миром сновидений. Именно так. Все те ужасы и абсурд, что являлись вам прошлой ночью, наутро просто материализуются. Где и когда это произойдёт в следующий раз — неизвестно никому. Только что я шла по тротуару — и вот уже лечу в провал асфальта, к ядру Земли. А вот сижу на кухне, а из-под плиты ползёт вереница змей.

Недавно, например, приснилось такое... Будто мне мало «веселья» наяву.

Я оказалась в обычном супермаркете, где все продукты вдруг заговорили. Пакет молока жалуется на мигрень, банка с огурцами судачит о селёдке из соседнего отдела, а булка хлеба в панике кричит, что её вот-вот нарежут. Внезапно загорается красный свет, и всё замирает, притворяясь неодушевлённым. По проходу, шелестя, едет огромная ластиковая резинка на колёсиках и старательно стирает ценники. Я понимаю, что должна во что бы то ни стало отыскать «кассу сновидений», но вместо неё нахожу лишь аквариум с медузами, пульсирующими в унисон с моими мыслями. Самое странное — во сне это казалось абсолютно нормальным, и меня даже досада брала, что эти медузы отвлекают от главного — побега от Ластика.

А наутро, разумеется, это воплощается. Лучшие дни моей жизни — те, когда над снами можно посмеяться, а не заплакать...

Эти видения появляются внезапно и так же внезапно исчезают. И вся эта вакханалия доступна только вашим глазам. Представьте картину: мало того, что вы сами сходите с ума от собственных галлюцинаций, так ещё и наблюдаете за окружающими, которые выглядят полными идиотами, поскольку видят то, что доступно лишь им. Сидела я как-то на лавочке у дома, а мимо «проплывает» мужчина средних лет: знай себе гребёт невидимыми веслами, наяривая задом по асфальту. Зрелище, скажу я вам, интересное. Реальные мемы, честное слово. А сколько контента для блогеров! Закачаешься.

Этот самый «схлоп» длится уже три года. Причину ищут, но тщетно. Или не хотят находить? А может, нам просто чего-то не договаривают?

Ночи без сновидений (да, бывает и такое) — словно подарок небес. Просыпаешься утром и думаешь: наконец-то сегодня обойдется без глюков. Такие дни — редкость. Я насчитала примерно пятьдесят восемь за эти три долгих, злополучных года. Негусто, но и на том спасибо.

Главный же плюс (или минус — с какой стороны посмотреть) всей этой ситуации в том, что свои сны ты помнишь до мельчайших подробностей, а значит, можешь заранее знать, какой именно фильм тебе предстоит лицезреть наяву. Возвращаясь к моему «прекрасному» утру: из этой застывшей волны должны были вылезти твари, похожие на Чужих из известного фильма (к слову, понятия не имею, как они туда попали — ужастики я на дух не переношу и принципиально не смотрю), и один из них должен был откусить мне голову. Не спрашивайте, почему мне снятся такие сны. Вы лучше свои кошмары вспомните. И вот, как по заказу, я вижу эту морду. Она, конечно же, сразу замечает меня и несётся на всех парах, щелкая своей омерзительной пастью. Звуки, которые она издаёт, ещё более омерзительны. А следом за ней вылезает еще тысяча таких же.

Я знаю правило: иллюзия заканчивается, лишь когда полностью исполнится. Поэтому я просто закрываю глаза, раскидываю руки в стороны и в безысходном молчании жду приговора.

Когда всё заканчивается, физической боли нет — только гулкая пустота внутри. Такое ощущение, будто с каждой новой иллюзией из тебя высасывают часть жизненной силы. И лишь новый сон способен восстановить её, чтобы ты мог существовать дальше — настолько, насколько это вообще возможно. Забавно, правда? Словно злая насмешка над человечеством. Ты не можешь бодрствовать вечно — энергии не хватит, но именно сон, необходимый для восстановления, и запускает этот механизм истощения.

И здесь мы плавно подходим к главной особенности. Заключается она в том, что в этих снах-наяву тебе никогда не являются живые люди. Как думаете, сколько раз я мечтала, чтобы мой любимый актёр поскорее умер и начал навещать меня в иллюзиях? Бедолага, небось, уже и заикаться начал, и по сторонам оглядываться. И я такая не одна. Думаю, многие из них уже составили завещание — это без шуток. Как бы ужасно это ни звучало, но находятся совершенно безумные фанаты, готовые прикончить своего кумира, лишь бы видеть его в своих реалити-снах почаще. Весёлого, как вы понимаете, мало.

Едва я успела подумать, что мой сегодняшний кошмар исчерпан, как в кармане куртки завибрировал телефон. Взглянув на экран, я невольно застонала, увидев имя звонящего.

— Я вас внимательно слушаю, — с плохо скрываемым сарказмом поприветствовала я собеседника.

— Что, уже провалилась? — насмешливо отозвался голос в трубке. К слову, выражение «провалился» прочно вошло в обиход во всём мире, означая, что человек только что погрузился в свой персональный сон наяву.

— Дорогой мой бывший, ты только что отвлек меня от потрясающего зрелища. Закачаешься. Чужой вылезает из застывшей волны...

— Так, всё, замолчи. Я не желаю слушать бредни твоей больной головы, — перебил меня на полуслове раздраженный Тревис. Я молча скривила лицо в полуулыбке, довольная, что хоть немного вывела его из себя, и зашагала дальше по улице, плотнее кутаясь в вязаный снуд. Осень в этом году выдалась на редкость холодной, а до декабря рукой подать, но снега всё нет, и, судя по всему, не будет вплоть до самого Рождества.

— Слушай, чего тебе надо? Я и так из-за своих глюков на встречу опаздываю, — раздраженно поинтересовалась я. К слову, работа у меня интереснейшая. Я журналист-ищейка. Что это значит? Я вынюхиваю то, что дурно пахнет, и высматриваю то, что скрыто от глаз большинства. И это не хвастовство (ну, почти). Самое забавное: я не сотрудничаю ни с одним телеканалом или журналом, потому что преследую исключительно личные цели. Если конкретнее, я журналист-блогер, работающий исключительно на себя.

— Эм, ну, я это...

— Стой. Только не говори, что ты опять собрался занимать деньги. Как только тебя земля ещё носит? Уму непостижимо.

— Да подожди ты! В этот раз всё точно выгорит.

— Даже не надейся. На те деньги, что я тебе уже одолжила, ты бы давно мог себе мозги купить. Смекаешь? Пока. — Я так крепко сжала телефон, что костяшки пальцев побелели от злости. Кретин несчастный. Надо было давным-давно его заблокировать. И почему я до сих пор этого не сделала? Сама не знаю.

Холод въедался в кости. Не резкий укол, а вязкое, сырое проникновение сквозь шерсть пальто, будто осень выжимала из города последнее тепло. Я закуталась глубже в снуд, и дыхание, смешиваясь с морозной дымкой воздуха, уплывало в свинцовое небо. Под ногами хрустела не первая, уже притоптанная и подтаявшая корочка льда на лужах. Я шла, не глядя на витрины – они отсвечивали тускло, бессмысленно. Ветви голых деревьев чертили на небе беспорядочные трещины, как нервический почерк в моем блокноте.

Спуск в подземку встретил меня запахом сырости, машинного масла и усталости. Мне показалось, что этот запах не менялся десятилетиями, как и плитка на стенах. Я проскользнула через турникет в поток таких же укутанных, молчаливых людей. Их лица были приглушены, словно вытерты до полупрозрачности. В воздухе, каждый день витает чувство безысходности от того, что сегодня или завтра сбудется самый худший твой кошмар.

Вагон встретил меня знакомой тряской и скрежетом. Я прижалась к холодной стене у двери. Я никогда не сажусь на новенькие сидения, так как привыкла наблюдать за всем и подмечать детали – так удобней наблюдать и писать в потертом блокноте. Свет внутри был желтоватый, больной. Он падал на сонные лица, на замызганный пол, на рекламу, кричащую о чем-то ненужном. Кто-то кашлял сдавленно, кто-то листал ленту в телефоне, и синий отблеск экрана лежал на его щеке как пятно. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела архивные фотографии. Пожелтевшие снимки, строгие лица в круглых очках, схемы непонятных установок. То самое «старое дело», трехлетней давности, которое я расследовала все это время. Почему же все это случилось с нами?

Ученый, к которому я ехала, был одним из последних свидетелей, которых мне удалось разыскать за последнее время. Старик, отсидевшийся в своем институтском кабинете, как моллюск в раковине. Согласился на встречу неохотно, голос в трубке звучал сухо и настороженно: «Зачем вам это? Уже ничего не изменить». Но именно этот мрак и вел меня сейчас по унылым тоннелям и страх за то, что весь этот кошмар никогда не прекратится.

Вагон дернулся, замедляя ход на моей станции. Я открыла глаза, оттолкнулась от стены. Движение, казалось, разбудило меня от тягостного полудрема. В толпе, вытекающей на платформу, я почувствовала давно знакомый, острый толчок адреналина – тот самый, что гнал меня за историями. Страх, холод, уныние метро отступали, превращаясь в фон, в антураж. Впереди была встреча. Впереди была попытка расшевелить окаменевшую память, вытащить на свет обрывки правды, которая, возможно, не хотела, чтобы ее тревожили.

Я поднялась по эскалатору наверх, навстречу колючему ветру, уже не замечая его. В руке я невольно сжала старый блокнот с записями. Внутри – вопросы без ответов, на которые я надеялась найти ключ сегодня. Город вокруг был все так же сер и неприветлив, но теперь он был просто декорацией. Главное ждало впереди, за дверью тихого кабинета, где время, казалось, застыло.

Кабинет встретил меня запахом – густым, сложным, как слоеный пирог из пыли старых бумаг, древесины полированного стола, лака от переплетов книг и сладковатого лекарственного одеколона, каким пользовались в семидесятых. Воздух стоял неподвижный, застывший, словно его не проветривали с тех самых пор. Я сделала шаг внутрь, нервно сминая блокнот в руке, и скрип половиц под моими кроссовками прозвучал невежливо громко.

За массивным столом, заваленным стопками папок и журналов, сидел он – профессор Патрик Миллер. Сухонький, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Его глаза, светлые и острые, скользнули по мне из-под густых седых бровей, не выразив ничего, кроме усталой настороженности.

– Проходите, – его голос был тихим, но твердым, без гостеприимных нот. – У нас немного времени.

Я села в жесткое кресло напротив. Не спрашивая разрешения, я положила на стол напротив свой телефон и включила диктофон.

– Спасибо, что согласились, Мистер Миллер. Давайте начнем с октября 2020-го. Протокол испытаний установки «Отражение». Подписи ваша и Леонардо Вербера. Что на самом деле произошло в ту ночь?

Ученый медленно откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой. Его взгляд ушел куда-то мимо нее, в книжные полки, уходящие в полумрак.

– Много же вы узнали, мисс Шекспир. Протоколы – они для отчетности. В них пишут то, что можно написать. А что произошло… давно это было. Детали стерлись.

– Детали не стираются, – мягко, но настойчиво парировала я, уже строча в блокноте “уходит от ответа”. Моя черная ручка скрипела по бумаге, нарушая тишину. – Особенно такие. Вспомните. Скажем, показания датчиков электромагнитного поля. Они зашкалили за два часа до официально зафиксированной «технической неполадки». Почему их вычеркнули из итогового отчета?

Он поморщился, будто от головной боли.

– Как вы…? Впрочем, не важно. Приборы могут ошибаться. Было много помех.

– Каких помех, Мистер Миллер? Свидетели говорили о странном свечении. О гуле, который сводил с ума. О том, что у Вербера потом неделю шла носом кровь, и он ничего не помнил.

Ученый заерзал. Его пальцы постукивали по дереву стола.

– Свидетели… Люди склонны преувеличивать. Особенно со временем. Страх – плохой советчик для памяти. А если учесть тот факт, что мы три года живем в наших кошмарах…

– А что насчет вас? – Я наклонилась чуть вперед. – Вы ведь не преувеличиваете. В вашем личном дневнике, который мне… удалось найти, есть запись от 12 октября. Всего одна фраза: «Мы открыли дверь. Дверь тоже открылась». Что это значит?

Он резко посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то живое – испуг, ярость, а потом снова глухая стена. Он молчал так долго, что слышно было лишь тиканье маятниковых часов в углу и приглушенный шум пустынного переулка за закрытым окном.

– Вы копаете не в том месте, мисс, – наконец выдавил он. – Вы ищете виноватых в забытой аварии. А настоящая правда… она не в протоколах. И не в дневниках.

– Тогда где? – почти прошептала я с явным ударением на последнем слове.

Профессор обвел взглядом свой кабинет. Потом его взгляд уставился в пространство перед собой, но мне показалось, что он смотрит куда-то очень, очень далеко.

– Вы видите мир вокруг? – тихо спросил он. – Хаос. Войны, которые вспыхивают на пустом месте, как эпилепсия у здорового организма. Странные мутации вирусов. Климатические аномалии, не поддающиеся нашим моделям. Каждый видит свой сон наяву. Глупость и агрессия, растущие в геометрической прогрессии. Вы верите, что это все – случайность? Результат лишь человеческой глупости?

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть его слов.

– Мы, в той лаборатории… мы не просто играли с полями. Мы стучались. Стучались в темноту, чтобы узнать, есть ли там стена. Оказалось, стены нет. Есть… слух. И внимание.

Я перестала писать. Ладонь стала влажной.

– Все, что вы перечислили было и до иллюзий. Люди всегда были такими. Просто сейчас эту глупость и агрессию подпитывают кошмары наяву. Вы не сказали мне ничего нового, но, чье внимание, Мистер Миллер? Чье же внимание вы тогда привлекли? Потусторонних сил? – с усмешкой говорю я

Ученый усмехнулся в ответ, но в тут не было ни капли веселья.

– Вы хотите, чтобы я сказал «инопланетное»? Хорошо. Допустим, инопланетное. Но не в смысле кораблей и зеленых человечков. Это примитивно. Речь о… разуме иного порядка. Потустороннем. Холодном. Возможно, даже не понимающем нас. Мы стукнули. И нас услышали. «Отражение» сработало. Оно не сломалось. Оно… показало. Показало им нас. Нашу частоту. Нашу уязвимость.

Он замолчал, тяжело дыша.

– Вербер не сошел с ума от перегрузок. Его разум… не выдержал того, что он увидел в обратной связи. А все, что происходит сейчас в мире – это не политика. Это… эхо. Слабые, но учащенные импульсы. Ответные сигналы. Они вносят диссонанс в нашу реальность. Ломают логику. Усиливают хаос. Мы открыли щель. И теперь ее не закрыть.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже часы, казалось, замерли. Красная кнопка на диктофоне горела, как раскаленный уголь.

– У вас есть доказательства? – наконец спросила я, не то, чтобы веря во всю эту чушь, что сказал старик, но три года назад мир перевернулся с ног на голову и ожидать можно все что угодно. Скептицизма своего я не показала, иначе бы этот диалог стал бы короче.

Мистер Миллер медленно покачал головой.

– Доказательства – для вашего мира. У меня есть только знание. И предупреждение. Оставьте это. Засыпьте эту яму землей. Потому что чем больше вы копаете, тем больше вероятность, что… они посмотрят прямо на вас.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Его фигура в потрепанном пиджаке казалась вдруг не жалкой, а трагически величественной – стражем у врат, в которые он сам же когда-то постучался.

Я механически выключила диктофон, собрала вещи. Холод, исходивший теперь не от осенних улиц, а из самого нутра услышанного, сковал меня. Так близко к чему-то новому я еще не подступала.

– Мисс Шекспир, – прилетело мне в спину

– Да?

– Вот, возьмите, это номер человека, который тоже причастен к этому всему и который знает больше. Но будьте осторожны. Он не любит гостей. – Он протягивает мне клочок пожелтевшей бумаги с номером и именем. Я медленно забираю его и поднимаю на ученого глаза.

– Зачем вам это? – с подозрением спросила я.

– Вы не такая, как другие журналисты, приходившие сюда раньше. Я увидел в ваших глазах то, чего не видел уже давно. – Немного отходя, проговорил старик.

– И что же это? – скрестив руки на груди, спросила я.

– Другие искали сплетню, наживу, сенсацию. Называйте как хотите. В вас же вера в то, что это все можно закончить. И я тоже верю, что вам это под силу.

– Ну, эм… спасибо.

Он кивнул, я сунула бумагу в карман джинс и развернулась в сторону двери.

Выходя из кабинета, пропитанного запахом старости и тайны, я понимала, что пришла за фактами о прошлом, а ухожу с ключом к безумию настоящего. И этот ключ был слишком тяжел и страшен, чтобы держать его в руках. Но назад пути уже не было. Дверь была приоткрыта. Что же меня ждет за ней?

Глава 2

Дверь захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком, отсекая мир, полный холодного ветра и леденящих откровений. Квартира встретила меня привычной тишиной, но теперь эта тишина казалась настороженной, притворной. Я повесила пальто на вешалку в прихожей, и оно грузной бесформенной массой соскочило на пол. Я не стала поднимать, сил небыло. Эта беготня по городу высасывает все силы. А еще блог с расследованиями надо вести. Это моя страсть и средство оплаты по счетам – это вся моя жизнь.

Сознание гудело, как трансформаторная будка, переполненное обрывками фраз, образов: «потусторонний разум», «стучались в темноту», «они посмотрят прямо на вас». Я прошла на кухню, движения были механическими, как у заведенной куклы. Холодильник гудел в такт моим мыслям. Внутри – полупустая пачка масла, яйца, вялый помидор. Достала все, не глядя.

Сковорода зашипела под струей масла. Я разбила яйца, наблюдая, как белок мгновенно сворачивается, белеет, захватывая желток в тугой кокон. Процесс был простым, предсказуемым. Здесь были четкие правила: огонь, белок, готовность. Не то, что там, в том кабинете, в том прошлом, где физика сходила с ума, а реальность оказывалась дырявой, как решето.

Я ела, стоя у окна, глядя на идущих людей и спешащие машины. Один парень танцевал вальс на тротуаре с невидимым партнером. Да уж, это точно лучше, чем волны и чудовища.

В стекле, как в черном зеркале, отражалась девушка, которую я видела каждый день, но сейчас – словно впервые.

В каштановых волосах с медовым оттенком, собранных в небрежный пучок с выбившимися прядями, тускло поблескивал уличный фонарь за окном. Глаза большие, миндалевидные, цвета потускневшей весенней листвы или глубокого морского стекла. Все зависело от освещения. Черная пластиковая оправа очков, простая и строгая, обрамляла этот взгляд, подчеркивая его отстраненность, будто барьер между ней и миром.

Черты лица были не кукольно-идеальными, но четкими и выразительными: аккуратный, прямой нос, и полные, мягко очерченные губы, которые сейчас были плотно сжаты в тонкую линию. Я не была классической красавицей, но во мне была та притягательность, что идет изнутри – от интеллекта, упрямства, скрытой силы. У меня есть привычка смотреть на все адекватно и поэтому я частенько пользовалась привелегиями своей не заурядной внешности. В пределах разумного, конечно. Моя фигура, угадывающаяся даже под просторной домашней футболкой, не была хрупкой; в ней читалась мягкая, но уверенная женственность, привлекательность здорового, живущего в своем ритме тела.

И на правой руке, которой я держала тарелку, резкой нитью выделялся на белой коже шрам. Небольшой, в пару сантиметров, но глубокий и неровный, будто от разрыва. Он тянулся от косточки запястья и до кончика мезинца. История его была тихой и стыдной: не нападение, не героическая битва. Страшный сон, кошмар такой силы, что я, не проснувшись до конца, в панике рванулась с кровати и рукой пробила стеклянную дверцу книжного шкафа. Физическая метка от метафизического ужаса. Теперь, выше низенькой прикроватной тумбочки, ничего не стояло около кровати. Если только стену пробить и сломать руку. Сейчас этот шрам казался мне не случайностью, а зловещим предзнаменованием, первой ласточкой того хаоса, о котором сегодня говорил старик. Я поймала в отражении свой напряженный взгляд и быстро отвела глаза, но было поздно – холодная тревога уже поползла от запястья к солнечному сплетению.

Неужели за столько лет, я наконец-то продвинулась? Но даже радоваться не было сил.

Еда была безвкусной, жевалась, как бумага. Тарелка со скрипом уехала в посудомойку. Главное было – заглушить пустоту внутри, а не утолить голод.

Плечи, шея, виски – все ныло от напряжения. Меня тянуло в ванну, но мысль о том, чтобы неподвижно лежать в воде, в тишине собственного тела, была невыносимой. Там, в тишине, начнется обдумывание. А обдумывать не было сил.

Я прошла в спальню, скинула одежду, оставив ее лежать на полу, и нырнула под холодное одеяло. Ткань пахла пылью и одиночеством. Конечно, целыми днями не бывать дома и питаться в забегаловках, как иначе? Я сжалась калачиком, пытаясь согреться, но холод шел изнутри, из самой сердцевины, куда проникли слова старика.

И тут зазвонил телефон. Веселый, навязчивый рингтон Мэри заставил дрогнуть от испуга. Картинка всплыла перед глазами: лучшая подруга, наверное, с бокалом вина, хочет поделиться свежей сплетней или позвать в кино. Ее мир был простым, ясным, построенным на понятных связях: работа, отдых, любовь, ссоры.

Звонок резал тишину, настойчиво вибрировал на тумбочке. Палец сам по себе потянулся к экрану, чтобы смахнуть в ответ, чтобы услышать этот нормальный, живой, бессмысленный голос. Это был бы якорь. Спасение.

Но рука не поднялась. Я замерла. В горле стоял ком. Что мне сказать? «Привет, Мэр. Как дела? А я сегодня говорила с безумным стариком, который считает, что мы пробудили космическое зло, и теперь все проблемы – это его эхо»? Нет. Любые обычные слова – о погоде, о работе – казались бы чудовищной ложью, предательством той ужасающей истины, что поселилась во мне. А молчать, слушая болтовню подруги, было бы невыносимо.

Звонок оборвался. На экране всплыло уведомление о пропущенном вызове и смайлик от подруги: «Ты где? Перезвони!»

Не сейчас, Мэр, прости.

Я потушила свет и уткнулась лицом в подушку. Сон не приходил. Я лежала с открытыми глазами в темноте, чувствуя, как стены квартиры, ее привычная, уютная реальность, истончаются, становятся прозрачной пленкой. А за ними – холодная, безразличная пустота, в которой что-то теперь действительно обращало внимание на себя. Как будто в эту секунды кто-то начал слежку.

Сон навалился внезапно, как густой туман, поглотив дремотные обрывки мыслей о кабинете, папках и леденящем гуле.

Я оказалась в белом пространстве, лишенном стен, пола и потолка, но полном мягкого, рассеянного света. И в центре этого света стоял Он.

Мужчина. Высокий, статный, с плечами, которые казались выточенными из мрамора под отлично сидящим темным кафтаном старинного покроя. Его белые волосы как снег, гладкие и тяжелые, были стянуты в высокий хвост, открывая высокий чистый лоб и решительные линии скул. Но главное – глаза. Глубокого, пронзительного синего цвета, как лед в замершем темном озере. Они смотрели на меня не со странностью пришельца, а с бесконечной, древней печалью и… узнаванием.

И я знала. Знала с той абсолютной, неоспоримой ясностью, которая доступна только во сне. Он не существует. Он не может существовать. Потому что живые люди не являются во снах. Только умершие. Они приходят обрывками, символами, искаженными воспоминаниями.

Он не сказал ни слова. Просто протянул руку. Длинные, изящные пальцы коснулись моей щеки. Прикосновение было настолько реальным, что я вздрогнула: теплое, живое, с легкой шероховатостью кожи у суставов. Он провел большим пальцем по моей скуле, словно стирая след усталости. Потом та же рука мягко обвила мое запястье, и его большой палец лег точно на старый шрам. И в этом прикосновении не было боли, было понимание. Будто он говорил: «Я вижу твои раны. И те, что снаружи, и те, что внутри».