Ты видишь меня?

Глава 1

Телефон в руке нагрелся и вибрировал.

Пятый звонок или десятый, я сбился со счёта где-то на третьем.

— Да. — Заскрипел собственный голос, словно я спал неделю, а не… сколько там времени?

Я приоткрыл один глаз, чтоб посмотреть на настенные часы. Свет из окна резанул по сетчатке с такой беспощадностью, что я зажмурился обратно.

— Тим, твою мать, сколько можно тебе звонить?!

Голос Тома — «приятное» дополнение в восемь утра.

Я перевернулся на спину, чувствуя, как в висках пульсировала вчерашняя ночь.

— И твою мать, между прочим, тоже. — Прохрипел я в трубку.

— Хорош паясничать. — Сквозь зубы процедил брат.

Я хмыкнул.

В комнате пахло вчерашним весельем.

Нет, погодите, не так.

В комнате пахло позавчерашним, смешавшимся со вчерашним весельем, и всё это было щедро приправлено чем-то цветочно-цитрусовым — кажется, чьи-то духи остались на подушке, вперемешку с моими.

Чьи — я, разумеется, не помнил.

Я вообще много чего не помнил из вчерашнего вечера, и это было нормально.

Московский бомонд, частная вечеринка в баре, шампанское, потом виски, потом ещё что-то, что наливали в высокие бокалы и поджигали. Кажется, я танцевал на барной стойке. Или это был стол.

Или это был не я.

Стоп. А где мои штаны и боксеры?

Я скосил глаза вниз, потом очень медленно поднял наверх, чтоб не улететь в стратосферу.

Штаны обнаружились на люстре. Как они туда попали — отдельный жанр драматургии, который я решил не исследовать в ближайшее время, а боксеры оказались на полу у кровати.

— У меня голова сейчас лопнет, — сообщил я Тому доверительно, как будто это могло его разжалобить. — Это, знаешь, когда внутри нудный оркестр, а дирижёр настоящий псих.

— Мне плевать на твой оркестр. У нас съёмки через три часа.

Три часа…

Я, заставляя мозг сработать на полную катушку, мысленно пересчитал время: душ — тридцать минут, если не усну в процессе. Кофе — обязательно, иначе я не смогу отличить тушь от консилера. Одежда — ну, что-нибудь найдётся, я же Тим, в конце концов.

— Через три часа — это почти вечность, — философски заметил я. — За три часа можно переплыть Босфор, тем самым попасть из Европы в Азию или наоборот. Это как пойдёт. А ещё написать сонет и дважды развестись.

— Ты не переплывал Босфор и не писал сонеты. Собирайся.

— Я тебя ненавижу, но люблю. Ты в курсе?

— Взаимно. Кофе выпей и закуси жвачкой. От тебя несёт перегаром через трубку.

Хмыкнув, я нажал отбой и кинул телефон на кровать. Он тут же ожил — Том скинул адрес студии, время и короткое: «Не опоздай».

Я никогда не опаздывал. Это часть моего имиджа — быть лёгким, порхающим по жизни мотыльком, который никогда не знал где окажется через минуту.

Но, каким-то чудом, всегда оказывался там, где нужно.

На самом деле я чертовски пунктуален.

Это моя фишка.

Подъём с кровати оказался медленным и мучительным, как подъём затонувшего корабля со дна Марианской впадины.

Сначала я свесил одну ногу — подождал, пока мир перестанет качаться. Потом вторую. Выпрямился, держась за спинку кровати. Сделал осторожный шаг, подхватывая пальцами ног боксеры и каким-то чудом умудрился не шлепнуться. Штаны на люстре качнулись, и я проводил их долгим, задумчивым взглядом, медленно идя в ванну.

Определённо, вчера было весело.

Зеркало в ванной было безжалостно ко мне.

Из отражения смотрел помятый тип с красно-голубыми глазами, всклокоченными длинными волосами с косичками и печатью от подушки на щеке. Я наклонился ближе, изучая масштабы бедствия.

Мешки под глазами — есть. Лёгкая припухлость — имеется. Общее выражение лица «привет похмелье» — в наличии.

Что ж, бывало и хуже.

После той ночи в Париже, когда мы с Томом поспорили, кто выпьет больше кальвадоса шестилетней выдержки, я выглядел как Голлум, который провёл неделю в подземелье без еды и воды. Последствия были для нас обоих интересными.

Я включил воду и сунул голову под холодную струю над раковиной. Мозг взвизгнул и через три секунды начал подавать признаки жизни.

Выпрямившись, посмотрел еще раз в отражение. Я чувствовал как по загорелым груди и спине скатывалась вода с волос.

Кофе. Мне нужен кофе. И очень много.

Самый крепкий, какой только можно сварить в этой чёртовой кофемашине, которую я купил специально для московской квартиры.

Пока агрегат гудел и плевался паром, я прислонился лбом к прохладному окну и прикрыл глаза.

В голове уже играла музыка — не та, что играла вчера в клубе, а какая-то своя, внутренняя. Иногда мне казалось, что я слышу её постоянно, как будто внутри встроен проигрыватель, который никак не выключался. И под разное настроение была своя мелодия. В детстве это раздражало.

Но сейчас — спасало.

Кофе был готов. Я сделал глоток и жизнь начала медленно возвращаться в тело.

Мои сборы всегда были ленивыми и ритуальными. На автомате.

Я никогда не суетился и не бегал как ошпаренный, делая всё плавно, как большой ленивый кот, который знал, что мир подождёт.

Сначала — душ.

Волосы привычно уложил в тимовский беспорядок с кульком на затылке.

Одежда: свободные чёрные брюки, белая футболка оверзайз и тонкий чёрный пиджак без рукавов и пуговиц. На пальцах, как всегда, много колец и цепочка на шее.

Ничего кричащего.

Последний глоток кофе. Телефон в карман. Ключи, небольшой кожаный чемоданчик-кейс на плечо. Сигареты.

Да, курить вредно, но после такой ночи без никотина я просто не вывезу.

Я вышел из квартиры, запер дверь и на секунду задержался в тишине подъезда, посмотрев на запястье, где красовались любимые часы на металлическом ремешке.

Успеваю.

Том скинул детали в мессенджер: студия в центре, съёмка для какого-то нового проекта. Подробностей он не дал.

Как всегда.

Том вообще не любил ничего уточнять, считая, что «на месте разберёмся». Но по его тону я понял: что-то необычное.

Ладно, братец. Давай посмотрим, что ты там накопал.

Я медленно прогулялся по лестнице, вышел на московскую улицу, залитую утренним солнцем, и на секунду зажмурился.

Надев узкие солнечные очки и закурив, я выдохнул дым в голубое небо, и поймал себя на том, что улыбаюсь. Похмелье, недосып, звонок брата-глыбы — веселуха еще та, но все равно вдохновляющая. В этом была своя атмосфера.

Главное сегодня не увидеть её. Сегодня я не в состоянии играть роль.

На московских улицах стояло теплое начало осени. Как его называют — бабье лето.

Я шёл пешком, потому что после вчерашнего, организм требовал движения и кислорода. Солнце било в глаза даже сквозь тёмные узкие очки, и я мысленно пообещал себе, что сегодня — только работа, никакого алкоголя.

И вообще, может, пора завязывать с этим гедонизмом? Лет до девяноста.

Или до следующей пятницы.

Вообще, гедонизм — это девиз всей моей жизни, и я очень старался ему следовать. Только средства надо бы поменять.

Решив, что достаточно размялся, я сел на автобус и прижался лбом к стеклу, наблюдая за городом, который никогда не спит. Листья уже кое-где начали желтеть и навевали меланхоличное настроение.

Студия, которую скинул Том, оказалась в бывшем заводском цехе. Высокие потолки, кирпичные стены, огромные окна со стальными рамами. Я такое любил — индустриальный стиль, грубые фактуры, много воздуха и света. В таких пространствах рождались лучшие кадры, и Том это знал. Брат всегда выбирал локации с безупречным вкусом. В этом мы были похожи.

Я сверился с информацией от Тома и проследовал к лифту, что должен был отвезти меня на третий этаж здания, где и должна была пройти съемка.

Подойдя к лифту и нажав на кнопку, я стал разглядывать здание, поправив ремень от кейса на плече.

Когда лифт подъехал, я раздвинул двери и зашел в сетчатый подъемник.

Только я стал закрывать двери, на меня налетела белая макушка, что едва доставала мне до шеи. Следом, я почувствовал влагу на своей груди и увидел как макушка откидывается назад и превращается в два больших глаза, что смотрят на меня во всю ширь.

— Ты что, совсем охренел?! — выпалила она, даже не успев толком отдышаться. Голос у нее был звонкий, но с хрипотцой, которая выдавала либо простуду, либо крайнюю степень возмущения. — Ты не видел, что чуть не прищемил мне нос дверью? По сторонам вообще не смотришь?

Я посмотрел вниз. На моей белоснежной футболке расползалось безобразное коричневое пятно, которое уже успело впитаться в ткань, а с пиджака мерзкими каплями стекало на пол. В воздухе резко запахло дешевым растворимым кофе.

— Я? — я приподнял бровь, чувствуя, как внутри закипало раздражение. — Разве это я налетел на тебя, пигалица? Или это ты неслась по коридору, как будто за тобой гнались все демоны этого завода?

— Не называй меня пигалицей, придурок! — она вспыхнула. Темные глаза сузились, и в них заплескалась такая лютая ненависть, что я на секунду опешил. — И я не неслась! Я спешила, потому что такой важный господин не мог подождать лишнюю секунду!

— Важный господин, — усмехнулся я, стряхивая капли. — Это ты сейчас про меня? Слушай, если тебя наняли на съемку, чтобы ты разносила кофе, то, может, стоило сначала научиться держать стакан ровно?

Она посмотрела на меня так, будто хотела испепелить взглядом. Я заметил, как ее маленькие кулачки сжались, а на щеках выступил румянец от злости. Она была похожа на рассерженного воробья, который пытался напугать коршуна.

— Я не разношу кофе! — процедила она сквозь зубы. — И это кофе было для меня, петух! А теперь я осталась без него, потому что ты, повторюсь, не умеешь смотреть по сторонам!

Я хотел было сказать что-то резкое в ответ, но вдруг поймал себя на странном чувстве. Злость и раздражение куда-то ушли, уступив место легкой забаве. Она была такой маленькой и взбешенной. В ней бушевало столько энергии, что, казалось, еще немного — и она взорвется. Это было забавно. Даже пятно на футболке перестало казаться трагедией.

— Петух? — я усмехнулся, качая головой и закрывая двери. — Как оригинально.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но лифт дернулся и поехал. Свет мигнул, и в тесной сетчатой кабине стало тихо. Только гудение мотора и ее прерывистое дыхание.

Она что-то тихо пробормотала, отворачиваясь и скрестила руки на груди.

Я посмотрел на ее вздернутый нос и растрепавшиеся светлые волосы с цветными прядями и хмыкнул.

Кабинка остановилась и я, пытаясь не дотрагиваться до нее, открыл дверь.

Снаружи уже кипела жизнь. Ассистенты бегали с реквизитом, осветители колдовали над софитами, в углу пил кофе знакомый звукорежиссёр (не знаю зачем он тут нужен, но ладно). Пахло пылью, краской и свежесваренным эспрессо.

Я, зачем то, повернулся назад и увидел, что пигалицы нет.

Хмм… странно…

Пожав плечами, я прошёл через весь этот хаос, попутно здороваясь со знакомыми, и нашёл Тома в дальней части цеха, у большого окна.

Он стоял боком ко мне, скрестив руки на груди, и что-то обсуждал с администратором.

Судя по тому, как девушка кивала, Том в своём репертуаре: тихий, спокойный, непреклонный. Он что-то ей объяснял. Я подошёл сзади и хлопнул его по плечу.

— Привет, недомалфой. Выглядишь прекрасно. Ненавижу тебя.

Том обернулся, смерил меня взглядом, и на его лице промелькнуло что-то похожее на улыбку.

То есть, обычный человек даже не заметил бы. Но я — брат-близнец и считываю его микро-эмоции как открытую книгу. Каждый раз.

— Ты опоздал. И что с футболкой?

Я посмотрел на часы.

— На четыре минуты. Ты засекал, что ли? А это, — я поддел двумя пальцами футболку, отодвигая ее от тела, — последствия хреновой работы отдела кадров и причина моего опоздания.

Том вопросительно посмотрел на меня.

— Не важно. — Отмахнулся я.

Администратор деликатно исчезла, оставив нас вдвоём. Том ещё раз придирчиво и оценивающе оглядел меня и, видимо, остался почти доволен. По крайней мере, никаких замечаний не последовало больше. Значит, мой экспресс-метод «воскрешение мотылька после попойки за час» сработал.

— Что за съёмка? — спросил я, оглядывая цех. — Ты так толком ничего не рассказал.

— Проект для одного музыкального журнала. Плюс портфолио для рок-группы. Нужны постановочные кадры с моделью и живым музыкантом. Контраст гламура и гранжа, энергия рока и шика, всё такое...

— Рок? — я присвистнул. — С каких пор ты в роке?

— С тех пор как заказчик платит, — пожал плечами Том. — Кроме того, это интересно. Свет, тени, агрессия и дым. Можно поиграться.

— Ооо. Я люблю поиграть.

Я ухмыльнулся, уже прикидывая в голове образы.

Для рок-эстетики нужно что-то резкое, графичное, но без клюквы. Никаких кожаных штанов и цепей а-ля «я только что с хэви-метал фестиваля 1985 года». Скорее, современный гранж: небрежная многослойность, приглушённые тона, акцент на глаза. Да, я видел это.

— Ладно, кто у нас модель? — Я опустил с глухим стуком свой рабочий кейс с косметикой и начал выкладывать кисти. — Только не говори, что очередные фифы с губами-уточками. У меня сегодня нет настроения на них.

— Модель — не фифа, — спокойно ответил Том, не оборачиваясь. — Она, кстати, тоже здесь.

Чёрт.

Я стал озираться по сторонам и на другом конце помещения увидел свою диву.

Герда стояла как лань. Я поправил выбившуюся косу из прически и повернулся к Тому.

— Ты эльфийское горе. — Усмехнулся придурок.

— Заткнись. — Буркнул я, не смотря в его сторону.

— Тебе надо переключиться на кого-то другого. — Тоном эксперта сказал Том.

— Чья бы корова мычала. Как там поживает Ева? — с усмешкой спросил я, скрадывая руки на груди.

— Отвали. Между нами все кончено.

— Печалька. Она мне почти нравилась. — Хмыкнул я.

Я повернулся и посмотрел, как Герда шла через цех. Такая вся легкая, стремительная, с полуулыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось каждый раз, когда она смотрела в мою сторону. На ней было простое синее платье, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались светлые пряди, обрамляя лицо. Никакого макияжа, кроме бальзама для губ. Она выглядела так, будто только что проснулась и при этом была прекраснее всех моделей, которых я когда-либо красил.

Чёрт.

Я отвернулся и сделал вид, что очень занят раскладыванием кистей.

Том был прав.

Нужно уже переключаться.

Он всегда был прав, и это бесило меня больше всего.

Я знал Герду с того дня, когда она, никому не известная девчонка с глазами цвета глубокого моря, пришла на кастинг и перевернула всё. Тогда я ещё не понимал, что именно произошло. Думал — просто ещё одна красивая мордашка, каких сотни. Но она открыла рот, заговорила, засмеялась — и я пропал.

Я старался не показывать вида. Да и она ничего не замечала, отдав все мысли своему делу и любимому принцу.

Я не страдал бессонницей, не писал стихов, не представлял нашу свадьбу. Мое отношение к ней было глубокое, тихое. Восхищение пополам с болью. Радость от того, что она существует, и горечь от того, что я никогда не смогу быть для неё тем, кем стал Филипп.

Я видел, как она смотрела на него. Ещё до того, как они сошлись, ещё до всех этих драм с глухотой и наследством, до Малого театра и песни.

Я видел этот взгляд. Так смотрят на того, кто стал твоим миром. И я знал, что на меня она так не посмотрела бы никогда.

Не потому что недостаточно хорош. А потому что я — Тим.

Друг, стилист, брат-близнец Тома — кто угодно, только не объект любви. И я принял это.

Но иногда, в такие моменты, как сейчас, когда она шла ко мне через этот пыльный цех, улыбаясь своей невероятной улыбкой, становилось трудно дышать.

— Тим! — Она подошла и чмокнула меня в щёку. — Ты выглядишь… — она присмотрелась к моему лицу, — …ужасно.

— Доброе утро, котёнок, — я улыбнулся, пряча всё, что чувствовал. — Ты как всегда знаешь, как поднять мне настроение.

— Это мой талант. — Она оглядела мой кейс, разложенные кисти, потом снова меня. — Том сказал, у нас сегодня рок-звезда на съёмках. Я уже предвкушаю. — Она нахмурилась. — А что за пятно?

— Рок-звезда — это громко сказано, — раздался громкий голос сзади.

Я обернулся.

В дверях стояла та самая девушка из лифта и с кофе. Теперь в ее руках был новый стаканчик, из которого она сделала глоток и стрельнула в меня мимолетным взглядом.

Тут я разглядел ее получше.

Пепельно-серебристые волосы мягкими волнами до плеч обрамляли лицо, и в прядях при движении проскальзывали лёгкие фиолетово-бирюзовые переливы. Они были едва заметны, как северное сияние, застывшее в волосах.

Она подошла ближе, и я заметил глубокий, выразительный карий взгляд, который толком не разглядел в полумраке лифта. Чётко очерченные брови, длинные ресницы и нюдовый оттенок на губах. Чёрный чокер с изящным плетёным узором обхватывал шею. На плечи накинута стильная красная косуха с потертостями. Чёрные джинсы с рваными дырками на коленях говорили о свободолюбивом нраве, а маленькая точка в носу довершала дерзкий образ.

Она стояла в метре от меня, перекинув через плечо чёрный гитарный кофр, на который я тоже ранее не обратил внимание, и оглядывала цех с таким видом, будто это она здесь главная, а все остальные — случайные прохожие.

Я моргнул.

— Это кто? — спросил я одними губами у Тома.

— Ира Гроза, — ответил он, даже не обернувшись. — Музыкант. Будет сниматься с Гердой.

— Гроза, значит, — пробормотал я, не в силах отвести взгляд от этого чуда.

Не ассистент, значит… — хмыкнул я про себя.

Она прошла мимо меня, ростом метр с кепкой, даже не взглянув, и направилась прямо к Тому. Я проводил глазами неспешную походку и от ее движения образовался ветерок.

От неё пахло едва уловимой смесью табака, кожи и чего-то очень знакомого, но я пока не мог понять чего именно. Странное сочетание, но почему-то к нему хотелось принюхаться ещё.

— Том, — сказала она с легкой хрипотцой и кивнула брату.

— Ира, — кивнул Том в ответ. — Это Тим. Будет твоим визажистом.

Она наконец повернулась ко мне.

И так, будто только сейчас заметила моё присутствие и не была уверена, стоит ли тратить на меня внимание.

Какова актриса. Браво.

Я сузил глаза.

Её глаза оценивающе прошлись по моему лицу, и я почувствовал себя экспонатом под микроскопом. Но, как только наши взгляды столкнулись, мне показалось, на долю секунды, что я увидел в ее…страх?

— Это он? — спросила она Тома, кивнув в мою сторону. — Выглядит так, будто вчера уснул в клубе, а проснулся сегодня под лавкой.

— Я вообще-то здесь, — ответил я, улыбаясь самой обаятельной из всех своих улыбок и подошел еще ближе. — Тим Дюран.

Ира посмотрела на мою протянутую руку. Потом снова на меня. Приподняла бровь, а моя рука так и осталась висеть в воздухе.

— Как группа, что ли? Я люблю Duran Duran.

Я закатил глаза и в пригласительном жесте показал на кресло.

— Пойдемте, ваше мадмуазельничество, в гримерку?

Она хмыкнула и села в кресло перед зеркалом с видом, будто оказывала мне величайшее одолжение.

Я переглянулся с Томом. Тот едва заметно покачал головой, мол: «Не ввязывайся», «Она тебя сожрёт», «Я тебя предупреждал».

Но я уже взял кисть, как брошенную перчатку.

— Ну что, Ира Гроза, — сказал я, наклоняясь к её лицу, — давай посмотрим, что можно сделать с этой... хм... интересной внешностью.

— Что значит «интересной»? — тут же ощетинилась она.

— Воспринимай как комплимент. — Отмахнулся я.

Она помолчала, переваривая.

— Ладно. Работай. Только без фанатизма. Или, может, хочешь еще порции кофеёчка?

— Без фанатизма — это не ко мне, — пробормотал я, уже прикидывая в голове образ и пропуская мимо ушей половину ее реплик. — У меня вообще всё с фанатизмом. И с фантазией. — Улыбнулся я шире. — Особенно когда передо мной сидит девушка с фиолетовыми прядями и серьгой в носу.

— Она тебе мешает?

— Нет. Она тебе идёт. Я бы даже сказал — она тебя определяет.

Она приподняла одну бровь.

Герда, сидевшая в соседнем кресле, поймала мой взгляд и подмигнула. Я чувствовал в этом жесте лёгкую подколку. Я улыбнулся и приступил к своей любимой работе.

Ну что ж. Кажется, день обещает быть интересным.

— Сиди ровно, Ира, а то стрелки будут как у пьяного енота.

— Ещё раз сравнишь меня с енотом — получишь гитарой по голове, — лениво, но с ощутимой угрозой отозвалась она.

— Ооо, инструмент не жалко?

— Лучше подумай о своей голове.

Она закатила глаза и откинулась в кресле, позволяя мне работать. Я стоял совсем близко и теперь лучше видел её лицо.

Острые скулы, немного упрямый подбородок, почти фарфоровая кожа под холодным светом ламп, и эти глаза: тёмные, большие, внимательные и… едва уловимо печальные.

Ира держалась колючкой, всем видом показывая, что ей плевать на съёмку, на нас и на весь этот модный цирк. И едва сдерживалась, как бы не затолкать мою же кисточку мне в глаз.

Но я замечал мелочи. То, что ей казалось, она очень хорошо скрывала.

Ира незаметно выпрямляла спину, когда Герда проходила мимо.

Девушка переживала и не хотела, чтобы кто-то это понял.

Когда я наклонялся очень близко и наши глаза встречались, ее взгляд опять становился испуганным на долю секунды и быстро уходил в сторону.

Странно…

Я осторожно провёл кистью по её веку, растушёвывая тёмный графитовый оттенок.

— Не дёргайся.

— Я не дёргаюсь.

— А я не про физиологию.

— А ты прям видишь, что у меня внутри? — Окрысилась она.

Я выгнул бровь, смотря ей в глаза.

— Я вижу, когда человек боится, строя из себя терминатора, — спокойно ответил я. Ее лицо было совсем близко с моим, и я видел любое изменение в мимике.

Она замолчала, насупившись.

Поймал.

Я ухмыльнулся и продолжил.

— Расскажи о своей группе. О чём поёте? — На пару секунд я задержался на ее глазах, в которых промелькнуло любопытство и сомнение.

— А тебе какое дело?

— Мне интересно.

Она помедлила и задумалась, но все же произнесла:

— Мы играем альтернативу, поп-панк, дарк-рок. Смешиваем стили. Это не то, что крутят по радио. Свои тексты, своя музыка. Я пишу в основном о злости, свободе, и людях, которые предают. О городах, которые душат и ночах, когда не можешь уснуть и смотришь в потолок.

— И о любви? — спросил я, переходя к глазам.

— Редко.

— Почему?

— Потому что любовь — это ложь, в которую все хотят верить. Я не пишу о том, во что не верю.

Я чуть не уронил кисть. Она сказала это так буднично, что я на секунду даже не нашёлся, что ответить. А потом подумал: вот оно.

Вот тот самый внутренний надлом, который я почувствовал в ней с первой секунды. Она не просто колючая. Она защищается. Вопрос: от чего?

— Знаешь, Ира, — я начал выводить стрелку, тонкую, идеально ровную, прислонив руку к ее лицу с косметическим спонжом, — я работаю в мире моды десять лет. Я видел сотни лиц: красил моделей, актрис, певиц, жён олигархов. И я научился видеть то, что люди прячут. — Я взял ее лицо за подбородок и чуть повернув, продолжил работу. — Ты можешь сколько угодно говорить, что не веришь в любовь. Но твои тексты — они ведь всё равно о ней. Даже если ты называешь это «злостью» или «свободой».

Она молчала. Я продолжил:

— Злость — это любовь, которую предали. Свобода — это любовь, в первую очередь, к себе, которую ты наконец-то разрешил. Так что ты всё равно о ней пишешь. Просто по касательной.

— Ты психолог, что ли? — спросила она, но без обычной агрессии. Скорее устало.

Я хмыкнул, смотря на ее недовольное лицо.

Для неё хотелось сделать что-то хищное. Не «рок-девочку», а настоящую бурю — будто она вышла не из гримёрки, а сигаретного дыма и перегруженных гитарных риффов. Чуть влажный блеск на губах, смазанный уголь по нижнему веку, тень усталости под глазами, превращённая в искусство. Фиолетовые пряди в волосах под светом вспыхивали ярче.

Красиво.

— Готово, — я отступил назад. — Можешь начинать разбивать сердца.

Ира медленно подняла взгляд на зеркало. На секунду её лицо изменилось — совсем чуть-чуть, будто она увидела себя со стороны и не ожидала, что может выглядеть вот такой: опасной и живой. Но момент исчез так быстро, что я почти решил, будто мне почудилось.

— Нормально, — буркнула она, поднимаясь.

— Нормально?! — я схватился за сердце. — Женщина, я сотворил искусство!