Ты видишь меня?

Глава 2

Интересные мысли всегда приходят внезапно. Так, обычно, с самыми верные словами для песни.

Когда видишь человека впервые, он перед тобой как чистый лист. Ты не знаешь ни его характера, ни привычек, ни тембра голоса.

Ровным счетом — ничего.

Тебе неведомо его прошлое. Ты видишь только оболочку, за которой прячется целая вселенная. Можно взглянуть на угрюмое, нелюдимое лицо и даже не догадываться, что перед тобой — добрейшей души человек.

Кого же, спрашивается, я разглядела в Тиме?

Пфф…

— Грёбаный, мать его, петушара. И как таких земля носит?!

Я неслась со съёмочной площадки прочь — подальше от этого напыщенного индюка, от вылизанного гламура, запаха пудры и прилипшего чувства чужого превосходства.

Плотнее запахивая любимую красную кожанку — мамин подарок на восемнадцатилетие, выкроенный из её мизерной зарплаты, — я гнала от себя мысли о Тиме. Куртка уже потёрлась на рукавах, но ни на какую другую я её не сменила бы. Она была мне бронёй. Панцирем.

На улице по летнему еще тепло, однако вечерний ветер уже кусался, задувая в рукава и под воротник.

Москва дышала бензином, нагретым асфальтом и ощущением скорых дождей. Я сбежала по ступенькам в подземку — подальше от дневного шума.

Только бы от этой фотосессии был толк. Хоть какой-то…— подумала я, проходя через турникет.

Закинув гитарный кофр повыше на плечо — он вечно норовил сползти, — я двинулась к платформе.

Люди шли потоками. Кто с работы, кто по делам. Я вклинилась в этот поток, став его частью.

Поезд подошёл почти сразу. Я вошла в последний полупустой вагон, села в углу, зажав гитару между колен. За окном замелькали туннельные огни, и в их гипнотическом мелькании мысли потекли сами собой.

— Выглядишь как петух, — пробормотала я себе под нос, передразнивая собственные слова.

Он сам нарвался.

Высокомерный грубиян и слепой крот в одном флаконе.

Как можно было не заметить человека и чуть не зажать его между дверьми?

А эти его глаза и черные волосы…

Меня мысленно передернуло от отвращения и…нелепой ассоциации, которая вызывала колючий страх.

Эти глаза так похожи…

Но, если честно, сорвалась я не только из-за него. Он просто попал под горячую руку.

Раздражение копилось с самого утра: сначала проспала, потом сломалась кофемашина в любимом кафе у дома, а теперь ещё и съёмка с этим скользким типом, который смотрел на Герду так, будто она — его личная галактика.

Но тут и не поспоришь, она действительно очень красивая.

Вагон качнуло. Я прижала гитару плотнее. Туннельные огни замелькали чаще.

Напротив сидела девушка с маленькой непоседой-дочкой, которой никак не сиделось на месте, и мысли уносили меня дальше, туда, куда я редко себе позволяла уходить.

В детство.

Мама и бабушка вырастили меня вдвоём. Отец ушёл, когда я была настолько маленькой, что не запомнила даже его лица, — только смутный силуэт и звук громко хлопнувшей двери. Ни фотографий, ни писем, ни алиментов. Просто испарился, будто его и не было. Мама молчала о нём, а я особо и не расспрашивала.

Ей приходилось адски тяжело. Две работы: дворником в нашем же доме и швеёй на кожгалантерейной фабрике, где шили сумки, кошельки и ремни. Я помню запах кожи — он въедался в её руки, одежду и в мебель нашей крохотной квартирки. Помню, как она возвращалась — уставшая до прозрачности, с покрасневшими от иглы пальцами, — и всё равно находила в себе силы улыбнуться. «Ну что, кроха, как дела в школе?» — спрашивала она и садилась рядом, вдумчиво вглядываясь в мою домашку.

Пока мама пропадала на работе, со мной оставалась бабушка — женщина с железным характером и удивительно тёплыми ладонями. Это она гуляла со мной в соседнем детском саду, куда раньше мог зайти любой. Кормила гречневой кашей с молоком, водила в садик, потом в школу, а потом — на музыку. Она фактически заменила мне мать во всём бытовом: проверяла дневник, ходила на собрания, учила варить борщ, штопать колготки и вязать спицами.

«Ты у меня сильная, — говорила она, завязывая мне банты на первое сентября. — Сильная и красивая. Весь мир будет твой». Тогда я ей верила. Наверное, я верю в это и сейчас. Просто мир оказался куда сложнее, чем виделся в детстве.

Но мама, несмотря ни на что, успевала дарить свою любовь. В редкие выходные, когда у неё не было смен, мы ездили гулять по Москве: на ВДНХ, в парк Горького. У неё в кармане всегда лежали ириски — тягучие, любимые и пахнущие детством, — и мы шли, держась за руки, мимо фонтанов и памятников, и мама рассказывала, каким город был раньше, а я слушала и мечтала, что когда-нибудь куплю ей большой дом, и ей больше никуда не нужно будет бежать.

Поезд дёрнулся, останавливаясь на станции. Я моргнула, возвращаясь в реальность.

Кольцевая. Ещё две остановки до перехода, и я снова задумалась.

Когда мне было шестнадцать, бабушки не стало. Мы остались вдвоём с мамой — уже не ребёнок и взрослый, а два человека, пытающиеся выжить. Я устроилась подрабатывать и бросила музыкальную школу: мыла полы в магазинах, раздавала листовки у метро, работала консультантом в магазинах одежды, красила уличные заборчики.

В девятнадцать, экономя каждую копейку, купила свою первую гитару. Подержанная, но хорошая. Мама во всём меня поддерживала, и я благодарила ее за это безмерно. Музыка стала моим языком, на котором я могла высказать всё, что не умела произнести просто словами.

«Я не пишу о любви», — ляпнула я зачем-то стилисту.

Это правда. Но лишь отчасти. Потому что любовь — это не только про мужчину и женщину. По мне, так это вообще не про это. Любовь — когда твоя мать в шесть утра выходила мести двор, чтобы ты могла учиться музыке. Когда бабушка откладывала пенсию, чтобы купить тебе зимние сапоги. И когда я неслась через полгорода на съёмку, в которую не особо верила, и только потому, что где-то в глубине души теплился призрачный шанс: а вдруг всё не зря? И маме больше не придётся выживать — она наконец-то начнёт просто жить.

Поезд снова качнуло: «Осторожно, двери закрываются». Я спохватилась, увидев свою станцию, и, схватив гитару, пулей вылетела на платформу — двери закрылись сразу за спиной.

На меня посмотрела женщина на платформе, качая головой.

Поправив кофр с виноватым лицом, потому что чуть не сбила ее, я двинулась к переходу, размышляя о ребятах.

Что скажу им, когда приеду в студию? Мы репетируем сегодня вечером, после всей этой дневной суматохи.

Мак, скорее всего, снова опоздает. Димас будет сидеть в наушниках и делать вид, что настраивает аппаратуру. Джон, развалится на диване и станет до посинения крутить свои барабанные палки, пока я на него не прикрикну.

Мы соберёмся в нашей лофт-студии, я возьму в руки гитару — не ту, что таскаю по концертам, а свою боевую, с наклейкой «Гроза» на деке, — и всё встанет на свои места.

В студии я становилась собой, а здесь, в мире жестокости и пафоса, я всё время чувствовала себя чужой. Словно актриса в пьесе, которой выдали не тот текст, а она пытается импровизировать.

Этот Тим… он ведь смотрел на меня как на любопытный экспонат, и уж тем более не всерьёз. А потом переключился на Герду, и там уже был другой взгляд. Правдивый.

— Да какая мне разница, — бросила я вслух, и стоявшая рядом тётка с пакетами покосилась на меня с подозрением.

Я отвернулась в сторону тоннеля, откуда должен был показаться поезд. Но мысль всё равно саднила, противная, как заноза.

Он назвал меня Ириской. Так меня называла бабушка. И мама иногда. Откуда он мог знать?

Конечно ниоткуда. Просто совпадение. Случайность. Но это прозвище пробило всю мою броню за один миг. Будто он залез в прошлое и вытащил оттуда то, что я прятала глубже всего.

— Придурок, — прошептала я и вспомнила огромное пятно от кофе на его белой футболке.

И улыбнулась так, что сейчас мне мог бы позавидовать сам Гринч.

Подошёл поезд, и я шагнула в вагон, чтобы проехать ещё одну остановку.

Добравшись до своей станции, я привычным движением закинула кофр на плечо и направилась к выходу.

Впереди была любимая репетиция. Эскалатор тянул вверх, к вечернему небу. Я достала телефон и набрала сообщение Джону:

«Буду через 20 минут. Готовьте аппаратуру»

Он ответил смайлом, а я ускорила шаг, поправляя гитару, которая привычно оттягивала плечо. Запах московского вечера смешивался с запахом «ириски» во рту, что я достала из кармана косухи.

Я глубже втянула прохладный воздух и пошла в сторону студии, выкидывая из головы всё лишнее. Впереди была музыка.

Это единственное, что меня волновало по-настоящему.

— Твою мать!!!

— Где? Что? Когда?

Джон подскочил на черном диване так, что старая пластинка, висевшая на стене, опасно качнулась, а стоявший на подлокотнике пустой пластиковый стакан из кофейни за углом покатился по полу.

Я повернулась на стуле, взявшись за голову обеими руками и резко придвинувшись обратно к столу, прильнула к монитору. Я чувствовала, как внутри разрасталась щенячья радость.

Фотографии, которые скинул Том, были развернуты на весь экран, и я не могла оторваться.

Мы с Гердой Мун. Я и эта нереальная, будто с другой планеты, девушка.

Это выглядело так, будто две параллельные вселенные на секунду столкнулись и застыли в кадре.

А Том чертовски хороший мастер своего дела.

Никогда бы не подумала, что я, вечно взъерошенная и в драных джинсах, могу смотреться рядом с ней не как бедная родственница, а как равная.

Ну, или почти.

— Ты что орёшь как потерпевшая? — Джон уже стоял чуть дальше, за спиной, лениво почёсывая затылок, на котором вечно торчали в разные стороны его гавайские кудри, и пытался проморгаться.

Выглядел он так, словно его только что вытащили из бермудского треугольника, а не разбудили в московской студии звукозаписи.

— Иди сюда, болван, посмотри, — я прокатилась на стуле и схватила его за подол растянутой футболки и покатилась обратно, таща его за собой.

Он прищурился, наклонился к экрану и пару секунд молча сканировал картинку.

— Это что за хрень?

— Это, вообще-то, я.

— Я заметил. А рядом? — я хмыкнула.

— Я передам мировой топ-модели, что её назвали хренью.

— Да хоть самому президенту, — он наконец распрямился, сложив руки на груди. — Хотя, вообще-то, очень даже ничего.

— Согласна. Думаю, эти фотографии очень даже нам на руку. Отправлю их со всеми письмами в лейблы, как считаешь? Это, возможно, кромешный бред, но вдруг прокатит. Как считаешь?

Джон пожал плечами. Он вообще редко впадал в восторг от чего-либо.

— Не знаю как они помогут, но валяй. Если им нужна рок-звезда с лицом модели — ты теперь два в одном.

Я развернулась на крутящемся стуле, чуть не сбив локтем гору пустых стаканчиков, и застучала по клавиатуре.

Письма, заявки, демки — всё это было моей второй, бумажной жизнью, которую я ненавидела всей душой, но тащила на себе, потому что больше было некому.

Все треки были готовы еще пару дней назад, но я не стала ничего отправлять, решив дождаться фотографий.

Возможно, это было правильным решением.

К трём самым удачным трекам, — последний из которых, «Не прощаю», мы закончили записывать совсем недавно, — я прицепила фотографии, ссылку на запись живого выступления в «Перекрёстке» и короткое, сухое: «Мы — группа «Storm». Послушайте. Это стоит вашего времени».

Никаких «пожалуйста», никаких реверансов. Я не умею иначе.

Оставалось только ждать и надеяться.

Я невольно задумалась над тем, над чем никогда не думала всерьез — о судьбе.

Вся эта канитель с фотографиями закрутилась неожиданно и по-дурацки случайно.

Месяц назад Том забрёл в местный бар «Перекресток». Просто, по всей видимости, хотел хорошо провести вечер и выпить, а попал на наш концерт. Крошечный зал, битком набитый телами, мигающим светом, который мы сами чинили перед выходом, и звуком, от которого у нормальных людей, наверное, заложило бы уши. Мы отыграли сорок минут, и я, мокрая как мышь, спустилась со сцены.

Он подошёл сразу, пока я ещё дышала как загнанная лошадь и пыталась отлепить ото лба мокрую чёлку.

— Слушай, для глянцевого журнала нужна рок-девушка. Сочетание гламура и гранжа. Не хочешь попробовать?

Было очень странно видеть в таком месте человека его статуса. Хоть я и не совсем разглядывала его лицо и одежду, но в память, тогда, впечатались аккуратно уложенные платиновые волосы, его осанка «важного человека» и начищенные до блеска лаковые туфли.

Сначала я думала его послать. Глянец, мода, все эти вылизанные лица — это было не моё. Но он оставил визитку и бросил, уже разворачиваясь.

— Думаю, твоей группе не помешает популярность в глянце. Или ты считаешь, что такую музыку не слушают в гламурном мире? Всё не так заурядно, как тебе кажется.

Я взяла визитку, смяла её в кулаке и долго смотрела ему вслед, пока он не растворился в толпе и сигаретном дыме. А через неделю позвонила сама.

Сейчас фотографии уже лежали в папке «Для рассылки», и я смотрела на них, всё ещё не веря, что делаю это.

Студия, которую мы снимали на окраине Москвы, была бесконечно родной. Пол был выложен черным ламинатом, стены со звукоизоляцией были увешаны афишами, постерами, кучей старых пластинок и гирляндой, которая мигала не в такт, но мы всё равно её не снимали — на Новый год Макс сказал, что она приносит удачу. Почему? Мы так и не поняли, но спорить не стали. Но было предположение, что ему нравилось, как красиво от его глянцевой бас-гитары отражались эти огни.

Угол Джона — царство хаоса барабанщика: пара запасных тарелок, педаль, куча щёток, колотушек и барабанных палочек, которые он везде терял. И кружка с недопитым чаем, которая, кажется, поселилась там навсегда.

Моя зона — компьютер, клавиатура, гитара на подставке, блокноты с текстами, исписанные вдоль и поперёк. Я писала всегда и везде: на клочках, на салфетках, в телефоне, в ноуте. Но настоящие тексты рождались только здесь, когда за стеной грохотал метроном, а Димас наигрывал на синтезаторе что-то бесконечное, как мантру.

Димас. Слегка сутулый, рыжие волосы в коротком хвосте, в своей шляпе а-ля «я безумный шляпник», которую он постоянно поправлял указательным пальцем. Вундеркинд в музыкальной школе, где ему прочили судьбу великого пианиста. Родители до сих пор, наверное, не оправились от шока, что их сын, закончивший элитную академию с отличием, вместо концертных залов и чёрного фрака выбрал пыльные клубы, хронический недосып и синтезатор вместо рояля. Но я ни разу не видела его таким счастливым, как в тот момент, когда он впервые сел с нами на репетиции и сказал: «Тут акустика — дерьмо. Но зато как громко!» Его партии и бэк-вокал были тем, что придавало нашим песням глубину. Тревожное, почти классическое звучание, которое цепляло за живое.

Мы с ним любили экспериментировать в сочетании стилей. Иногда, оставаясь ночевать в студии, я просыпалась ночью от того, что он что-то тихо наигрывал, боясь разбудить, но я всё равно слушала и не злилась. Потому что это было красиво.

Мак ввалился в студию ровно в тот момент, когда я дописывала третье письмо.

Скрипнула дверь, повеяло уличной прохладой и сигаретами, а следом раздался его громкий голос, способный перекрыть даже включённый на полную громкость усилитель.

— Доброе утро, убогие! Или что у нас там сейчас — день? Вечер? Неважно. Я пришёл, можете начинать радоваться!

Его эго заходило в комнату раньше, чем он сам. Высокий, шумный блондин, с вечной ухмылкой на лице и бас-гитарой в потрёпанном кофре за спиной, он был душой компании и нашей главной головной болью одновременно. Мог опоздать на репетицию на два часа, потому что застрял в пробке и решил скоротать время за кофе с какой-нибудь незнакомкой. А мог посреди ночи притащить в студию толпу друзей и объявить внеплановую вечеринку. Но когда он брал в руки бас, всё это переставало иметь значение.

Его партии были плотными, именно он держал ритм, который не давал нашим песням развалиться.

— Ты вовремя, — буркнула я, не оборачиваясь.

— Я всегда вовремя. Просто у вселенной иногда сбиваются часы. Максим бросил кофр на пол и плюхнулся на диван рядом с Джоном, который тут же подвинулся, ворча что-то про «слона в посудной лавке».

Такими были наши будни.

А три дня в неделю — клубы. Маленькие или большие — это было не важно. Мы играли везде, куда нас звали, и везде, куда могли пробиться сами. Я помнила каждый зал: «Котёл» с его обшарпанными стенами, где пахло потом и пивом, и где публика стояла так близко, что можно было разглядеть лица в первом ряду; «Станцию», где звук был таким гулким, что приходилось орать в микрофон, срывая связки; крошечный «Бункер», в который набивалось сто человек, хотя по документам он вмещал пятьдесят, и к концу выступления дышать было нечем. Мы возвращались под утро, без голосов, с гудящими руками, пропитанными дымом и чужой энергией, падали кто где и просыпались ближе к полудню, чтобы снова собраться в студии.

В будни — сочинение текста, споры до хрипоты, бесконечные прогоны одной и той же партии, поиск звука, который Димас называл «тем самым», а Джон — «да ну, херня».

Я писала тексты, перечёркивала, рвала, снова писала. Макс приносил рифы, от которых хотелось прыгать, Дима выстраивал вокруг них целые гармонические леса, а Джон методично, как метроном, собирал всё это в единый пульс.

Мы были раздолбаями, каждый со своими тараканами — один сбежал с Гавайев, другой сбежал из мира классической музыки, третий сбежал бы, наверное, даже от самого себя, если бы мог, а я… я бежала от прошлого.

Но когда мы играли вместе, всё это переставало иметь значение.

Ведь музыка помогает затянуть любые раны, верно?

Чугунная голова по утрам стала уже как добрый друг.

А еще было желание никогда больше не слышать слово «глянец». Позирования перед камерой и последующая репетиция выжали из меня последние соки.

В студии было тихо, только холодильник гудел в углу кухонной зоны, которую мы гордо именовали «камбузом», потому что она была небольшого размера.

Я сидела за компом, поджав под себя ноги, и допивала уже третью кружку кофе, пока Джон храпит на диване, укрывшись с головой старым пледом в клеточку. Накануне мы почти не спали — после съёмки я приехала в студию злая как собака, но с таким приливом энергии, что умудрилась написать почти целую песню, пока парни по очереди отрубались. Теперь текст лежал передо мной в блокноте, расписанный так, что разобрать можно было только каждое второе слово.