- -
- 100%
- +
Пролог
Пролог
Для одного это конец, для другого-начало.
Девять лет.
Девять лет я просыпалась под будильник, который орал в шесть ноль-пять, — не в шесть, а в шесть ноль-пять, потому что ровно в шесть вставала Кадес, соседка по блоку, и если не опередить её хотя бы на пять минут, то душ был занят ещё полчаса. Девять лет я ела кашу, которую невозможно испортить, потому что её невозможно приготовить, — в академической столовой кашу не готовили, её воскресляли. Девять лет я бегала кроссы по утреннему холоду полигонов, учила устав, стреляла, дралась, сдавала, пересдавала, проваливала и снова сдавала. Девять лет.
И вот — всё.
Зал вручения дипломов в столичной академии технополиции Сивелирии — помещение, которое один раз в году превращается из обычной лекционной аудитории в нечто почти торжественное. Почти — потому что торжественность здесь не любят. Технополиция не армия, не парадный строй, не мундиры с позументами. Серые стены, серые стулья, серый графитовый знак на стене — герб технополиции, сдвоенный круг с разрывом, означающий, по официальной версии, «разрыв шаблона» — способность видеть за пределами привычного. На самом деле никто не помнит, что он означает. Просто носили.
Я сидела в третьем ряду, в парадной форме, которая была мне мала в плечах, — выдали по размеру, который значился в личном деле, а личное дело вели с первого курса, когда я была на два сантиметра ниже и на три килограмма легче. Погоны давили. Воротник натирал. Мне было двадцать семь, я не спала нормально три дня — готовилась к финальной защите проекта, который всё равно никто не читал, — и я хотела только одного: чтобы это быстрее закончилось.
Хотела. А теперь — сижу, и думаю, что закончится, и не верится.
— Ди Сольде! — крикнул из-за трибуны полковник Грейм, и я встала, и пошла к сцене, и слышала, как скрипят стулья, и как кто-то свистнул с задних рядов — Морт, конечно, откуда ему ещё свистеть.
Грейм — мужчина, похожий на кирпич: квадратный, тяжёлый, с лицом, на котором ничего не отражалось, кроме усталости. Он руководил выпуском последние четыре года и за это время не сказал мне ни одного лишнего слова. Не потому что не любил — потому что считал, что лишние слова расслабляют. Он держал диплом в руке, как держат гранату, — бережно и без нежности.
— Видена ди Сольде, — сказал он в микрофон, и голос его гулко ушёл в потолок. — Специальность «Криминальный анализ техносферы». Средний балл — четыре и восемь десятых. Диплом с отличием по практической части. Рекомендация к присвоению звания лейтенанта технополиции. Назначение — Сильвертин, северная провинция. Командир оперативного отряда.
Он протянул мне диплом. Я взяла. Рукопожатие у Грейма — как у тисков: без давления, но и без уступки.
— Поздравляю, лейтенант, — сказал он тихо, так что микрофон не поймал. — Не подведите.
— Не подведу, — сказала я.
И всё. Девять лет — и тридцать секунд. Диплом в папке, лейтенантские погоны на плечах, которые давят и натирают, и впереди — Сильвертин. Серебряный город. Туда, откуда я приехала. Туда, где мама поливает свой гербарий и ждёт меня на лето.
Тусовка — это громко. Тусовка — это когда Морт стащил откуда-то три бутылки и колонку, а Гельга — единственная на курсе девушка, которая стреляла лучше меня и дралась хуже, — притащила тарт, который испекла сама, и торт был кривой и слишком сладкий, но мы его съели за десять минут.
Мы сидели в общежитии, в блоке, который четыре года был моим домом: две комнаты на четверых, общая кухня, душ, который ломался по средам, и балкон, выходивший на индустриальную окраину столицы — ряды бетонных заборов, вышки, дальше — трубы комбинатов. Некрасиво. Но вечером, с подсветкой, с шумом снизу, с запахом чего-то горелого и сладкого одновременно, — было хорошо. Было так хорошо, что я запомнила.
Морт — высокий, рыжий, со смехом, который слышен за три корпуса, — наливал всем и себе, и говорил тосты, которые становились всё бессмысленнее с каждым бокалом. Гельга сидела на подоконнике, болтая ногами, и рассказывала про своё распределение — столица, центральный отдел, кибер, — и глаза у неё горели так, будто ей дали не назначение, а билет на край света. Кадетская — та самая, которая занимала душ в шесть ноль-пять, — молчала, улыбалась и пила мало, потому что ей было немного грустно: её отправляли на восточную границу, в глушь, от которой до ближайшего города — четыре часа на вездеходе. Но не жаловалась. Не умела.
А я сидела на полу, спиной к стене, с бокалом, который мне не нравился — я не любила сладкое вино, — и слушала, и молчала, и чувствовала, как что-то тёплое и непривычное растекается внутри. Не вино. Не усталость. Что-то другое, чему я не знала названия, потому что в академии не учили словам для этого. Девять лет учили стрелять, анализировать, давить, ждать, искать — и ни разу не учили, как называется момент, когда всё позади и всё впереди, и ты молода, и сильна, и тебе двадцать семь, и лейтенантские погоны давят, но ты гордишься ими, и ты не признаёшься в этом даже себе, и ты всё равно гордишься.
— За Сильвертин! — заорал Морт, и все подняли бокалы, и я подняла, и мы выпили, и Морт добавил: — За тебя, ди Сольде. Ты единственная, кто заставил Грейма сказать «не подведите». Остальным он говорил «постарайтесь». Это значит, он верит, что ты не подведёшь. Или что если подведёшь — он приедет и убьёт тебя сам.
— Он не приедёт, — сказала Гельга. — У него аллергия на провинцию.
Мы засмеялись. Все. Даже Кадес, которая не смеялась почти никогда.
Потом Морт включил музыку — что-то громкое, быстрое, с битом, от которого вибрировали стены, — и Гельга стащила меня за руки на импровизированный танцпол, то есть на середину комнаты, где мы отодвинули стол и стулья, и мы танцевали, и я танцевала, — я, которая не танцевала, потому что в академии не было танцев, были кроссы и рукопашный бой, — и мне было всё равно, что я танцую плохо, потому что все танцевали плохо, и Морт кружил Гельгу, и Кадеса хлопала в ладоши, и музыка орала, и соседи стучали по батарее, и нам было на это плевать, потому что мы только что закончили. Девять лет — и только что закончили, и впереди — вся жизнь.
Вся жизнь.
Потом стало поздно. Или рано, смотря как считать. Морт уснул на кухонном полу, укрывшись курткой. Гельга ушла к себе, она жила в соседнем блоке, и я слышала, как она, уходя, тихо прикрыла дверь, чтобы не разбудить Морта. Кадес легла, но не спала, я видела полоску света под её дверью. Она всегда засыпала последней и просыпалась первой. Я иногда думала, что она вообще не спит.
Я вышла на балкон. Было холодно — столичные ночи в это время года держались на грани между весной и зимой, и воздух пах металлом и мокрым бетоном. Трубы комбинатов светились вдалеке — тусклые, рыжие, как угли. Небо было серым, без звёзд — свет города съедал всё.
Я стояла, и ветер забирался под форму, и погоны больше не давили — я сняла их, спрятала в карман. Без погон я была просто Виденой. Девушка двадцати семи лет, с короткими светлыми волосами и серыми глазами, в форме, которая мала в плечах. Только что закончила академию. Завтра — сборы. Послезавтра — поезд. Через два дня — Сильвертин. Мари. Мама. Тихая жизнь, которую я оставила девять лет назад и к которой возвращалась с лейтенантскими погонами в кармане и дипломом в папке.
Я достала телефон. Набрала Мари. Она не спала — Мари никогда не ложилась раньше полуночи.
— Мам, — сказала я. — Я лейтенант.
Тишина. Потом — голос, тихий, с хрипотцой:
— Я знаю, девочка. Я знала, поздравляю.
— Меня распределяют в Сильвертин.
Снова тишина. Длиннее. Потом — смех, тихий и тёплый, как вишнёвый компот, который она всегда варила на ночь.
— Приезжай домой, — сказала Мари. — Приезжай домой, Видена. Я испеку пирог с мясом.
Я положила телефон, и стояла, и смотрела на трубы, и ветер был холодный, и погоны в кармане были тёплыми от моей ладони, и я думала: пирог с мясом. Вот чего я хочу. Не Сильвертина, не лейтенантства, не оперативного отряда. Пирога с мясом. И Мари на кухне. И герань на подоконнике. И тишину, в которой можно просто быть.
И зверь внутри — тёплый, молчаливый — тоже молчал. Спал. Как спал все двадцать лет, пока я училась стрелять и искать. Как будто знал, что впереди — всё.
Поезд пришёл в Сильвертин в семь утра. Я помнила этот вокзал — маленький, одноэтажный, с облупленным фасадом и вывеской, на которой буква «Е» отвалилась ещё тогда, когда я уезжала. Теперь отвалилась ещё и «Р». «Сильв_тин». Привет, родина.
Мари встречала на перроне. Стояла у края, в своём тёмном пальто, с узлом — я знала, что в узле полотенце и тёплый хлеб, потому что Мари всегда приносила тёплый хлеб на вокзал, будто я ехала не четыре часа в вагоне, а неделю пешком через непроходимый лес. Она увидела меня, и лицо её не изменилось — Мари не из тех, кто плачет на перронах, — но руки потянулись, и я шагнула, и она обняла, и пахла цветами и вишнёвым компотом, а хлеб был тёплый, и я думала: вот. Вот чего я хотела. Этого. Быть дома.
— Пирог? — спросила я.
— Пирог, — сказала Мари. — С мясом. И компот — вишнёвый. Варила на днях, чтобы настоялся.
Мы поехали домой. Квартира была той же: четыре комнаты, кухня, герань, шкаф с книгами, кровать, застеленная так, что можно было лечь и не двигаться до утра. Я поставила сумку в своей комнате, села на кровать, и Мари принесла компот — тёмно-рубиновый, сладкий, с вишнями на дне, и мы сидели на кухне, и я рассказывала про академию, а она слушала, и кивала, и не перебивала, и я знала, что ей не важно, что я рассказываю — ей важно, что я здесь. На столе стоял пирог, золотистая корка, через которую проступало мясо, и пахло так, что у меня защипало глаза от усталости, от дороги, от того, что я дома.
Два дня я просто была дома. Спала до десяти. Ела. Смотрела, как Мари поливает свой цветник на подоконнике. Гуляла по городу, который не изменился — те же панельные пятиэтажки, тот же торговый центр, те же обогатительные комбинаты вдоль реки, та же серость, которая когда-то давила, а теперь казалась тёплой. Сильвертин не изменился. Я изменилась. Я вернулась с погонами и дипломом, и город принимал меня обратно, как принимает реку, которая ушла и вернулась: не замечая.
На третий день я пошла в отделение.
Сильвертинское отделение технополиции располагалось в двухэтажном здании на углу проспекта Рудников и улицы Шахтёрской — названия, которые говорили сами за себя. Здание было старое, довоенной постройки, с толстыми стенами из серого кирпича и окнами. Но достаточно крепкое здание для времени после войны. Над входом — тот же графитовый знак, сдвоенный круг с разрывом, выцветший настолько, что казался не символом, а дефектом штукатурки.
Я поднялась по ступеням, толкнула дверь и вошла.
Первый этаж — приёмная, дежурная, камера — одна, маленькая, с решёткой, которая ржавела. Дежурный — молоденький сержант, который смотрел в экран и ел что-то из пакета, — поднял голову, посмотрел на меня, на погоны, на форму, и крошки полетели на стол.
— Лейтенант ди Сольде, — сказала я. — По распределению. К командиру отделения.
— А, — сказал сержант, и вытер рот, и встал, и стул его скрипнул. — Ждали. Второй этаж, направо. Кабинет тринадцать.
— Тринадцать?
— Повезло, — сказал он, и не улыбнулся.
Второй этаж был тише и темнее. Коридор, линолеум, три двери, кабинет тринадцать — последняя. Дверь была приоткрыта, и из неё шёл свет и запах табака — не сигарет, а трубки, старой, прокуренной. Я постучала.
— Заходите, — сказал голос. Хриплый, низкий, с тем провинциальным выговором, который я помнила по школе, — гласные растягивались, согласные проглатывались.
Я вошла.
Кабинет — маленький, с одним окном, выходившим на задний двор, где росла единственная берёза, и больше ничего. Стол, заваленный бумагами. Стеллаж с папками — коричневыми, серыми, без этикеток. На стене — карта Сильвертина и окрестностей, потёртая на сгибах, с булавками, воткнутыми в разные точки. И за столом — человек.
Его звали Краав. Детектив Краав. Мне это сказали потом — он сам не представился, потому что считал, что если ты в его кабинете, ты и так знаешь, кто он. Ему было лет пятьдесят, может, больше — лицо у него было такое, какое бывает у мужчин, которые прожили две жизни и не отдохнули ни от одной. Широкий, тяжёлый, с руками, которые лежали на столе, как два булыжника. Волосы — седые, короткие. Глаза — тёмные, маленькие, из тех, что не смотрят на тебя, а смотрят сквозь. Он курил трубку, и дым шёл вверх, и окно было закрыто, и в кабинете было душно.
Он посмотрел на меня. Долго. Не как человек, который оценивает, — как человек, который считает.
— Ди Сольде, — сказал он. — Столица. Академия. Криминальный анализ техносферы. Диплом с отличием по практической части.
— Так точно.
— И вас прислали ко мне.
— Так точно.
Он затянулся, выдохнул дым, и дым повис в воздухе, как занавес.
— Знаете, сколько у меня людей?
— Нет.
— Трое. Сержант внизу, который ест на дежурстве. Техник — девушка, которая чинит серверы и плачет, когда они падают. И вот вы. Лейтенант с отличием. Командир оперативного отряда. Ещё двадцать человек в патруле. Все.
Я молчала. Я умела молчать.
— Отряда нет, — сказал Краав. — Отделение — я, сержант, техник и вы. Сильвертин — город, в котором технопреступлений не бывает. Бывают пьяные драки на комбинате, бывают кражи медной проволоки, бывает бытовуха. Технополиция здесь — для отчёта. Столица шлёт нам лейтенантов, мы принимаем, пишем в ведомость, и лейтенант сидит и смотрит в окно, пока не переведётся.
Он посмотрел на меня тем взглядом — сквозь.
— Но раз прислали — будете работать. Не командиром отряда. Отряда нет. Помощником детектива. Моим помощником. Это значит: я говорю — вы делаете. Я не говорю — вы ждёте. Я ошибаюсь — вы молчите. Я не ошибаюсь — вы тоже молчите. Вопросы?
— Один, — сказала я. — Когда начать?
Краав посмотрел на меня ещё раз. Дольше, чем раньше. И я увидела, как что-то дрогнуло в его лице — не улыбка, нет. Что-то другое. Может быть, удивление. Может, уважение. Может, просто интерес — впервые за долгое время.
— Вчера, — сказал он. — Но вас ещё не было. Садитесь.
Я села. И началось.
Первый день — бумаги. Краав положил передо мной стопку папок — тех самых, коричневых и серых, без этикеток — и сказал: «Читайте». Я читала. Три часа, не поднимая головы. Дел за три года — сорок два. Кража медной проволоки с комбината — четырнадцать раз. Пьяная драка с применением технических средств — семь. Незаконное подключение к электросети — одиннадцать. Остальное — мелочь, которую в столице не открыли бы, а здесь вели.
— Ну? — спросил Краав, когда я закрыла последнюю папку.
— Медная проволока, — сказала я. — Четырнадцать краж за три года, все с одного и того же комбината. Одинаковый способ — через восточный забор, который никто не чинит. Одинаковый объём — примерно. Разные заявители, но заявляет всегда охрана, не руководство. Руководство не в курсе.
Краав кивнул. Медленно, как кивают, когда ожидали именно этого.
— Ещё, — сказал он.
— Электросеть. Одиннадцать подключений. Все в одном районе — квартал Шахтёрский. Все в один период — зима, когда электричество дорожает. Кто-то местный, кто знает, где щитки и как подключаться. Не профессионал — профессионал не оставил бы следов. Кто-то из жильцов.
Краав снова кивнул.
— Ещё?
— Пьяные драки. Семь случаев, все на одном участке — возле бара «Рудник» на улице Шахтёрской. Один и тот же бар, одни и те же выходные. Охрана бара не работает, или работает на них, или ей платят, чтобы не вмешивалась. Это не технопреступление. Это быт. Но быт — система, и система имеет паттерн, и паттерн можно сломать, если знать, где.
Краав встал. Обошёл стол. Подошёл к окну, посмотрел на берёзу, повернулся.
— Вы не просто читали, — сказал он. — Вы видели.
— Меня для этого учили, — сказала я.
— Вас учили в столице, — сказал Краав. — А здесь — не столица. Здесь люди не паттерны. Здесь люди — люди. Они пьют, воруют, дерутся, любят, ненавидят, и всё это — не потому, что система, а потому, что жизнь. Вы это понимаете?
Я молчала. Не потому что не знала ответа, а потому что знала: правильный ответ — не слова. Правильный ответ — молчание, в котором видно, что ты задумался.
— Хорошо, — сказал Краав. — Завтра — на обход. Покажу город. Не тот, который вы помните, и не тот, который на карте. Тот, который есть. Будете моим помощником. Будете смотреть. Будете учиться. И когда я скажу — будете действовать.
Он сел обратно, взял трубку, раскурил.
— Вопросы?
— Нет, — сказала я.
— Правильный ответ, — сказал Краав, и дым пошёл вверх, и берёза за окном качнулась, и я сидела в кабинете номер тринадцать, в здании на углу проспекта Рудников и улицы Шахтёрской, в Сильвертине, в Серебряном городе, и была лейтенантом, и была помощником детектива, и была дома.
Вечером я пришла в квартиру. Мари сидела на кухне, красный чай из ягод был налит в два стакана — тёмно-рубиновый, с вишнями на дне.
— Ну? — спросила Мари. — Как?
— Помощник детектива, — сказала я. — Не командир. Помощник.
Мари посмотрела на меня. Долго. Потом пододвинула ко мне стакан с компотом.
— Это хорошо, — сказала она. — Это значит, кто-то будет тебя учить. Командиром не рождаются, командиром становятся, а помощник — это хорошо,Ви.
Я пила чай — сладкий, прохладный, с привкусом вишнёвых косточек, — и Мари молчала,и я думала: вот. Вот она — моя жизнь. Не парадная, не та, о которой говорил Грейм, не та, о которой кричал Морт. Эта. Кухня, чай, берёза за окном кабинета номер тринадцать, детектив с трубкой, который смотрит сквозь.
Глава 1
Краав пришёл в семь. Я сидела в кабинете номер тринадцать с шести пришла раньше, потому что не умела опаздывать, и потому что спать в Сильвертине было слишком хорошо, и если бы я позволила себе ещё пять минут, то опоздала бы на всю жизнь.
Утро было серое. Не мрачное, именно серое, как пепел, как бетон, как фасад вокзала без двух букв. Берёза за окном стояла голая,не зима, но весна ещё не пришла, и берёза ждала, как ждут всё в этом городе: без раздражения, без нетерпения, просто ждали.
Краав вошёл без стука — в свой собственный кабинет, и я поняла, что он всегда входит без стука, во все двери, везде. Не из грубости. Из привычки. Человек, который входит не спрашивая, это человек, который давно перестал ждать разрешения.
Он был в том же, что и вчера: серый китель, тяжёлые ботинки, трубка в зубах. Не раскуренная, просто держал, как держат ручку или зубочистку, привычка рук, которым нужно что-то делать.
— Готовы? — спросил он.
— Так точно.
— Тогда вперёд.
Здание сильвертинского отделения технополиции стояло на углу проспекта Рудников и улицы Шахтёрской, названия, которые говорили сами за себя. Я уже знала его снаружи, но сегодня увидела иначе. Довоенная постройка, а довоенные здания в Сивелирии строили не для красоты, а для вечности. Толстые стены из серого кирпича, не панель, не блок — настоящий кирпич, уложенный так плотно, что между швами не просунуть лезвие. Два этажа, плоская крыша, узкие окна — не для света, для обороны. Когда-то здесь было что-то другое казарма, может, или склад, и война прошла сквозь город, а здание осталось. Стояло. Держалось. Как Краав кто-то, что переживёт то, ради чего был построен.
Снаружи — обшарпанное, серое, без претензий. Внутри — крепкое. Стены толстые, полы бетонные, лестница чугунная, с перилами, которые не шатались, хотя простояли полвека. Двери — массивные, деревянные, с металлическими ручками, отполированными тысячами ладоней. Здание дышало — не сквозняками, а устойчивостью. Оно не рухнет, не развалится, не сдастся. Здесь можно было работать.
На стенах —камеры. Не везде, но много — на входе, в коридорах, на лестничных пролётах, в приёмной, даже на заднем дворе, у берёзы. Старые, довоенные — не те тонкие панели, что я видела в столице, а тяжёлые, бронированные полусферы, вмонтированные в потолок и углы. Часть не работала — линзы помутнели, корпуса покрылись ржавчиной. Но работающих было достаточно, и Лин, как я позже узнала, держала их на голосу и изоленте, как и сервер.
Сильвертин город не большой, плюс минус сто тысяч человек. Не мегаполис, не деревня. Маленький город, в котором все друг друга знают, но сто тысяч достаточно, чтобы прятаться. Достаточно, чтобы люди исчезали, а соседи не замечали. Достаточно, чтобы технополиция существовала, но недостаточно, чтобы ей давали деньги. Зарплата лейтенанта — две тысячи единиц в месяц. В столице — четыре. В академии нам говорили, что провинциальные надбавки компенсируют разницу. Нам врали. Надбавки не было. Был красный чай и пирог с мясом — и то за счёт Мари, а не за счёт государства.
Мы вышли из здания и пошли по проспекту Рудников. Краав шёл медленно, не как человек, который гуляет, а как человек, который читает. Он читал город — стены, трещины, вывески, граффити, мусор, людей. Я шла рядом и тоже читала. Девять лет в академии научили меня читать данные — таблицы, графики, паттерны. Краав читал другое. Он читал намерения.
На улице — патруль. Два человека в форме технополиции, с нашивками стражи на рукаве — щит с молнией, знак боевой академии. Сильвертинская стража подчинялась технополиции, а не муниципалитету, не комбинату, а нам. Двадцать человек на весь город. Двадцать пар ног, двадцать пар глаз, двадцать магов со средним даром, которых столица отправила сюда отрабатывать обучение.
Система была простая и жестокая. Боевые академии Сивелирии выпускали магов — боевых магов, с даром, с подготовкой, с навыками. Не великих, не сильных — средних. Тех, кого в столицу не брали, но и на гражданку не отпускали. Их распределяли по провинциальным отделениям технополиции — на пять лет. Пять лет службы в страже — и долг за обучение закрыт. Пять лет патрулей, дежурств, обходов, грязи, пьяных драк и медной проволоки — и свободен. Можешь возвращаться в столицу, поступать в центральный отдел, делать карьеру. Или оставаться если понравилось, если прижился, если некуда идти.
Большинство не оставалось. Пять лет — и уходили. Пять лет — и возвращались в столицу, где магия была нужна, где дар ценили, где платили четыре тысячи, а не полторы. Сильвертинская стража — временное явление: заходили, отрабатывали, выходили. Краав видел их приходящими и уходящими — десятками, сотнями, за пятнадцать лет. Он не запоминал имён. Зачем, если через пять лет их не будет?
Краав кивнул одному из патрульных, молодому, лет двадцати двух, с тонким лицом и глазами, которые смотрели поверх крыш, поверх города, поверх всего — туда, где была столица, куда он вернётся через четыре года и одиннадцать месяцев. Патрульный кивнул в ответ, не останавливаясь.
— Дорн, — сказал Краав, когда мы отошли. — Второй год. Маг огня, средний уровень. Из боевой академии «Северный щит». Пришёл — злой, как все. Злость пройдёт через год. Потом — равнодушие. Потом — привычка. Потом — уход. Стандартный цикл.
— Они все такие? — спросила я.
— Все, — сказал Краав. — Молодые, злые, талантливые — и застрявшие в городе, где их талант не нужен. Сильвертин — не место для мага. Здесь нет технопреступлений, которые требуют магии. Здесь нет врагов, которых нужно жечь или связывать. Здесь есть пьяные драки, кражи и бытовуха. Они приходят после академии, где их учили сражаться, а они стоят на перекрёстках. Пять лет. За полторы тысячи в месяц.
— Полторы? — переспросила я. — Меньше, чем у сержанта?
— Меньше, — сказал Краав. — Им платят стипендию — долг за обучение. Формально — не зарплата. Формально — они студенты на практике. Фактически, стража, которая патрулирует город и мечтает о столице. Двадцать магов на сто тысяч человек. Один маг на пять тысяч. В столице — один на сто. Здесь — один на пять тысяч, и из этих пяти тысяч — никто не ценит магию. Здесь ценят деньги, связи.
Мы прошли ещё два квартала. Патрульные попадались регулярно, у магазина, у школы, у въезда в квартал Шахтёрский. Они стояли, или шли медленно, или курили, прислонившись к стене. Молодые, все — молодые, ни одного старше тридцати. Те, кому исполнялось тридцать, заканчивали пятый год — и уходили. Двадцать человек на сто тысяч. Двадцать магов, которые отрабатывали. Не полицейские — присутствие. Не защита — отчёт. Столица отправляла их сюда, чтобы они были, — и они были. Здесь. Пять лет. И уходили.
Краав вёл меня по городу — не торопясь, не останавливаясь без причины, но каждый раз, когда останавливался, говорил так, что я запоминала.
— Вон тот дом, — сказал он, кивнув на панельную пятиэтажку с ободранным фасадом. — Третий подъезд, четвёртый этаж. Два года назад убийство. Муж зарезал жену кухонным ножом. После — пытался повеситься. Веревка порвалась. Выжил. Сидит. Ребёнок — в приюте на востоке города. Дело закрыто. Чистое.