Русское безграничье. Репортажи из зоны СВО

Там свистит что-то

Июнь 2022 года. Мой первый день в Донецке после начала СВО. И первый день в качестве военного корреспондента. Всю весну я искал возможность поехать сюда и вот – стою в очереди за сим-картами в офисе мобильного оператора «Феникс» в Донецке. Возле окон сложены мешки с песком – на случай обстрелов.

– Сынок, не знаешь, как мне «скайп» настроить? С Москвой надо поговорить, не разбираешься? – пристает дед в кепке и безрукавке то к одному мужику, то к другому, притираясь ближе к занятым оформлением симок сотрудницам. Мужики крутят головами, отхмыкиваются, деда не пропускают.

– Я из Петровского района. У нас там война, где я живу! Позавчера ужас был, – говорит дед, делая шажок к стойке.

– А я где живу, по-твоему? – устало отвечает ему худой дядька.

– Здравствуйте! Как оформить симку? – входит офицер в камуфляже с погонами.

– Военным без очереди, – говорит сотрудница. Очередь молча расступается. Военный заполняет анкету и идет в кассу оплачивать покупку. За ним следом уходит дородная гражданка, и я оказываюсь рядом со стойкой.

Но тут открывается дверь, и в офис влетают две испуганные женщины:

– Там свистит что-то! У вас есть подвал?

– Быстро! От стекол отойдите, – кричат сотрудницы. Посетители отпрыгивают от окон вглубь спасительного помещения.

Я стою далеко от окна и близко от конторки, где оформляют симки. Что делать, не знаю. Место в очереди терять жалко. Растерянно верчу в руках паспорт.

Сотрудница тоже колеблется, то ли взять мой паспорт, то ли бежать в укрытие. За окном что-то ухнуло, но не сильно. Она сердито хватает паспорт.

– Сказали же всем: не выходить без надобности из дома! – ворчит она на толпу. – Неужели связь так важна?

Очередь виновато молчит, но не расходится. Конечно, важна. Сидеть под обстрелами, да еще и без связи с родными, что это за жизнь?..

– На углу улицы Орешкова и Университетской ранило женщину. Возле Дома правительства, – переговариваются в очереди.

Информация о прилетах распространяется в Донецке быстро. Всего 15 минут, и об этом написано в одном из местных телеграм-каналов, расходится в десятки других, обрастает подробностями, фотографиями, видео. Говорят, что часть этих донецких каналов ведет противник, чтобы отслеживать результаты своей «работы».

В городе грохочет весь день: буффф, буффф, будто запускают китайские петарды, большие и дорогие. Западные партнеры выдали украинцам дальнобойную артиллерию, и снаряды прилетают в любой район города. Издалека взметающиеся дымки кажутся не очень страшными, если не знать, что это такое.

Мои донецкие товарищи советуют:

– Во время обстрела падай на асфальт, ближе к бордюру. Или в пролом в асфальте. Осколки вдоль земли разлетаются, может, не зацепит. Спину только порежет. Аптечку возьми и жгут обязательно. Самому не понадобится, так прохожим поможешь. Прилетает с севера, с северо-запада, будь осторожнее.

Я хожу по городу по инструкции. Смотрю, откуда летит. Укрываюсь за стенами домов, но не подхожу к ним слишком близко. От взрывной волны стекла вылетают и летят вниз, как стремительные ножи гильотины. Люди часто получают ранения не от осколков снарядов, а от «вторички» – летящих стекол, щепы, кирпичей.

Куда ни посмотришь в центре Донецка, следы прилетов на асфальте, угрюмые бельма окон без стекол. Коммунальные службы все быстро ремонтируют. Вместо стекол вставляют фанеру, чинят сломанное, скручивают разорванные провода.

В этот раз прилетело в центр города. Стреляли со стороны Пе́сок. Целились в здание правительства, но чуть-чуть не достали. Посреди дороги большая яма. На тротуаре разбитый ларек с надписью «Пресса». Пострадавших увезли. Говорят, их трое, в том числе беременная женщина. Военные специалисты собирают осколки, чтобы определить тип снаряда. Представители Следственного комитета в касках и бронежилетах ползают с рулеткой. Дорожное движение никто не перекрывает. Машины едут в обе стороны, объезжая еще одну появившуюся яму.

Журналисты снимают самих себя. На все лады делятся подробностями. Для меня это непривычно. Я – новичок в военной журналистике. Снимать себя на фоне ямы от прилета мне стыдно. Но, наверное, нужно. Иначе кто поверит?

С момента прилета прошло не больше часа, а бригада уборщиков собрала осколки в три аккуратные кучи и почти засыпала яму. Через полчаса о происшествии напоминают лишь выбитые окна жилого дома напротив. Но кого в Донецке удивишь выбитыми стеклами?

Еще один прилет в квартале неподалеку. Угол Ватутина и Розы Люксембург. В то же самое время. Там собралась группка флегматичных военных. Снаряд попал в крышу нежилого дома. Пострадавших нет.

При этом Донецк не выглядит мрачным и апокалиптическим. Он летний, светящийся. Здесь много зелени, высажены цветы. Женщина моет стену дома губкой с мыльной пеной. Когда-то нам рассказывали про Европу: у них, дескать, улицы с мылом моют. Ну вот… я в Европе. По улицам бегают девушки в удивительно коротких для военного времени платьицах. Молодые пацаны катаются на велосипедах. Деды в тенистом парке играют в домино. Прилет и прилет. Ну грохнуло, и что?! Слыхали и видали. А ты не местный, что ли? Ааааа….

Рассказали историю: в Донецке обстреляли автобусную остановку, попали в автобус. Не успел автобус догореть, на остановке скопились люди. Кто-то из прохожих удивляется:

– Вы что здесь стоите?! Разве не видите, что автобус сгорел?

Пожимают плечами:

– Сгорел. Но следующий-то будет. Ехать все равно нужно.

Через пару дней бьют рядом с нашим домом, летят десятки снарядов. Мы с коллегой-журналистом Юрием прячемся под бетонной крышей у входа в здание. Можно еще забежать в подземный гараж или встать у шахты лифта. В случае прямого попадания в дом так безопаснее. Но на крыльце сидеть интереснее, можно наблюдать за тем, что происходит.

Не обращая внимания на обстрелы, по дороге спокойно, не пригибаясь и не волнуясь, идет молодой парень.

– Эй! – кричим ему. – Не хочешь к нам под бетонный козырек?

– Не, я с Петровки! – усмехается он. Этот район обстреливают давно и сильно. Люди там привыкшие.

Когда обстрелы стихают, выходим и мы с Юрой пройтись по району и вдруг слышим крик:

– Люди добрые, помогите!

Подходим, а это бабуля с палочкой:

– Ох, сынки… Где тут травматология? Я к сыну иду. Из Таганрога приехала. Солдат он, раненый. Вдруг как начало тарахтеть, я испугалась, упала… А я к сыну шла…

И тут же отстраняется:

– Ничего не скажу! Может, вы шпионы! Нет? Все равно ни фамилию, ни цифры называть не буду!

Мы успокаиваем бабушку и показываем дорогу в травматологию. Она охает и бредет, но вдруг оборачивается и зло кричит нам вслед:

– Сынки, раздолбайте вы эти Пе́ски, ради бога! Люди должны любить, а если не любят, то пошли они к черту! Ничего больше не скажу!

Мы живем в съемной квартире в Киевском районе. По району летят уже десятки снарядов. Говорят, 155‐й калибр, натовский. Бьют из американских «трех семерок» или французских «цезарей». Их недавно передали Украине.

С балкона видно, как ползет дым. Машины надрываются от рева сигнализаций. В соседнем квартале пожар. У одной из высоток в нашем дворе осыпался фасад. Люди удивленно выглядывают из разбитых окон и пытаются оценить степень ущерба. Во дворе стоят побитые осколками автомобили. Переступая через осколки во дворе, гуляет женщина с собакой.

Мы и сами такие: только стало потише, выходим, осматриваемся. А как начинается канонада, прячемся в доме, подальше от окон. Жильцы нашей 25‐этажной «свечки» собираются на лестнице с детьми и домашними животными. Лучше бы спуститься вниз, но многим идти тяжело. Лифт во время обстрелов штука непредсказуемая: вырубят электричество, и будешь в нем сидеть, пока война не закончится. Поэтому мы бегаем вверх и вниз, на боку висят аптечки, чтобы в случае чего оказать людям первую помощь.

Мы с Юрой работаем на интернет-проект Рината Есеналиева «Ледоруб» и для канала «Ваши новости». В квартире живет несколько человек: военные журналисты, ополченцы, вагнеровцы. У каждого своя работа. Сам не знаю, сколько нас – люди приезжают и уезжают, спят на полу, не снимая военной формы. Иногда в квартире никого, а иной раз – дым коромыслом, разговоры, споры, выяснение отношений, обсуждение новостей.

Очевидно, что теперь, когда наши войска выведены из-под Киева, бить врага «малой кровью на чужой территории» не получится. Стремительная военная операция обернулась кровавой войной. Удержать бы Донецк!

Каждый раз, когда город после лавины обстрелов затихает, наш товарищ, бывший вагнеровец, обзванивает знакомых бойцов на позициях и спрашивает: не начинают ли штурм украинские националисты?

– А если начнут? – спрашиваю я.

– Посажу вас с Юрой на машину до Ростова, а сам в бой! – отвечает он.

В гардеробной сложены бронежилеты, каски, спальники, съемочная аппаратура. Из окна и с балкона видны поднимающиеся на окраинах дымки, и парни мрачно и со знанием дела цедят:

– По нашей ПВО бьют, сволочи!

В один из дней в перерыве между обстрелами я слышу жужжание во дворе. Выглядываю, а там дядька косит траву газонокосилкой. Скатываюсь вниз и спрашиваю:

– Зачем?! Ведь снова начнут стрелять!

– И что теперь, траву не косить? – удивляется дядька и продолжает работу.

Мне этот ответ нравится. Работа помогает не паниковать. Вокруг хаос и апокалипсис, но люди трудятся, наводят порядок.

Когда обстрелы усиливаются, город пустеет. Перебегая от дома к дому и останавливаясь, чтобы сорвать с кустов несколько ягод спелой черешни, я добираюсь до центра. Он тоже дымится. Горожане попрятались. И только на улице недалеко от здания планетария стоит одинокая бабка, кажется, она не в себе, и играет на гармони.

Были нам и бублички, и печеньки

Едем на «жигулях», которые кажутся такими старыми, будто их выиграли в «Спортлото» еще при Брежневе.

– Доедут до Мариуполя? – спрашиваю своих спутников, бывших ополченцев.

– Не сомневайся. Главное, не останавливаться, иначе не заведемся, – отвечают почти серьезно. Мы выезжаем за город и слышим выстрелы.

– Опа, куда это они стреляют? – прищуривается один.

– Туда… – хмуро отмахивается другой. – Война, парни.

Дорога простреливается. Украинские войска стоят вплотную к Донецку.

«Жигули» разгоняются до «сотки», мчим через опасный участок. Ветки деревьев посечены осколками и валяются на дороге. Главное – не въехать в яму от прошлых прилетов, а то можно остаться без колеса.

– Тут их позиции были, а там наши, – показывает рукой водитель, известный в ДНР снайпер.

На дороге стоят бетонные надолбы. Слева и справа от дороги через каждые 10 м ярко-красные таблички «Стоп, мiни!». И это не про женские юбки.

– Правда, мины? – удивляюсь я. Вроде бы дорогу в Мариуполь расчистили, отчего мины не убрали?

– Да, может, и не было мин. Мирных пугали, кто в ДНР ездил. Хотя на волновахском посту пассажирский автобус осколками посекло. Помнишь, Порошенко по Европе ездил и дырявый кусок железа показывал? Якобы этот автобус русские из «градов» постреляли. А было так: кто-то из пассажиров вышел на обочину и растяжку зацепил. Там граната стояла, вот так, горизонтально. От нее следы.

До начала СВО пассажирское сообщение между Мариуполем и Донецком существовало, но было сложным: пересечение КПП, досмотры, поборы. Теперь дорога почти пуста. Множество машин сожжено или расстреляно в Мариуполе.

– Многие без лобовых стекол катаются, – рассказывает водитель. – Сам видел: едет грузовик, а в кабине водитель и пассажир. Оба в мотоциклетных шлемах.

Нас обгоняет цистерна с надписью «Вогненебезпечно». Номера новые, с флагом ДНР. Досталась дончанам в качестве трофея.

В ДНР сохранились вывески на украинском, хотя новые делают на русском. На дороге встречаются машины с украинскими флажками на номерах. Эти едут со стороны присоединенных областей. Некоторые водители сине-желтые флажки заклеивают, но есть и такие, кто ими бравирует. Ополченцы эти флажки недолюбливают, могут тихо ругнуться вслед, но ездить с украинскими номерами позволяют.

Слева и справа вспаханные и засеянные пшеницей поля. Озимые взошли. Этой весной никто не сеял. Среди колосьев изгородь из бетонных столбов. За ними врытые в землю доты. Попытается танк объехать оборонительную линию, повернется уязвимым боком, тут ему и прилетит из ПТУРа. ПТУР – установка с управляемой ракетой. Во время полета за ней тянется тонкая проволочка, разматываясь с катушки. Благодаря этой проволочке ракетой можно управлять без радиосвязи. Если видишь на дороге скомканную проволоку, значит, здесь шел танковый бой.

– Вон там мой поселок, – показывает водитель. – Родные живут.

– Здесь же украинцы стояли. Ты мог сюда приезжать?

– Ты что! С моей воинской специальностью сразу бы убили. В разведку сюда пару раз ходил. На полтора километра подбирался, уже крыши домов видел, а зайти не мог. После того как наши поселок взяли, зашел, конечно.

– Ну и как родня?

– Живы. Постарели только.

Водитель наш худющий, нескладный, с большими ладонями и иссушенным, но живым лицом и беззубой детской улыбкой. Зубы ему выбили пистолетом в плену. Воюет с 2014 года.

Галочки на прикладе винтовки не ставит, не поместятся. Худоба и нескладность обманчивы, в секунду он может превратиться в ловкого и быстрого хищника, с которым лучше не встречаться ночью. Сам же ополченец шутит по поводу своей внешности:

– На войне побеждают дрищи. Видел я американских наемников: крутые, накачанные, с тактической бородой и навазелиненным задом. А наш воин-победитель – кто? Либо пацан 20‐летний, либо мужичок такой, на вид вроде водопроводчика, и не скажешь по нему ничего.

О себе снайпер говорит мало, скудно. Интервью не дает, позывной просит не упоминать. Но вспоминает случай из жизни. Однажды пошел на задание во вражеский тыл: ему нужно было уничтожить расчет реактивной системы залпового огня. Подполз по траве близко как мог. Долго ждал и наконец: бах! бах! бах! Расчет лежит. Противник переполошился. Начал яростно стрелять по полю из станкового гранатомета. Трава и ветки в разные стороны летят.

– Я, как ящерица, на животе метнулся прочь. Никогда так быстро не полз! – смеется снайпер.

Его «жигули» пролетают над ямами, ускоряются в местах возможных обстрелов. Автомобиль ветхий и не крутой. Обклеенный со всех сторон буквой Z. Чтобы не подстрелили свои.

После битвы за Мариуполь в городе полно боеприпасов. Из асфальта торчат неразорвавшиеся мины, повсюду валяется оружие. Заметив военную форму, к нашей группе подходит местный парень:

– Ребята, мы взведенный гранатомет нашли. Трогать не стали, вдруг чего… Посмотрите?

Парень расчищал свою квартиру от обломков мебели и стекла. Бой шел прямо в ней. Под окнами квартиры кирпичная пристройка. На ее крыше он и обнаружил гранатомет.

Советский, 89‐го года выпуска, заряжен польской гранатой. Принадлежал морпехам ВСУ, на трубе нарисован маркером якорек. Трогать нужно аккуратно. Вдруг заминирован? А может, обожжен огнем или взрыватель заржавел от дождя? Начнешь вынимать гранату, жахнет так, что от тебя только спина останется.

К счастью, наш снайпер-ополченец – человек опытный. Мы все прячемся в глубине двора, а он выходит на открытое пространство, обхватывает гранату рукой, направляя ствол вверх. Сильно дергает, и граната беззвучно выскакивает из трубы. Все облегченно выдыхают: повезло.

Разряженный гранатомет отдаем скучающему в тени парка патрульному солдату.

Машин в центре города почти нет. Зато встречаются велосипедисты. Летом их везде много, но в Мариуполе катаются не для удовольствия. Большая часть легкового транспорта повреждена, а общественный транспорт сбежавший мэр города пустил на баррикады. Или пешком, или на велосипеде. Главное – смотреть под ноги.

Возле кафе знакомимся с охранником. Рядом стоит памятник Высоцкому в образе следователя Жеглова. Статуя сохранилась, только револьвер в руке отломан. Окна в кафе выбиты, и в аптеке по соседству тоже. Вокруг кучи мусора – осколки и обломки собирают добровольцы, помогающие коммунальным службам.

Охранник Родион следит, чтобы в разбитые окна не забирались мародеры. Пока что злодеев не видно, поэтому охранник рад поговорить с приезжими.

– Хозяйство охраняю. Диваны там, техника, бойлеры-шмойлеры. Не украдут, так попортят. Хозяин платит 400 гривен в сутки, на безрыбье и это деньги, – вздыхает Родион.

Во время штурма он не выезжал из города. Даже из квартиры не выходил. Лег в коридоре на матрас и так лежал. И мама рядом лежала на матрасе.

– У нас третий этаж, а прилетало в седьмой: мины, ракеты, – вспоминает он. – Была обычная квартира, стала студия. Через несущую стену можно к соседям зайти. Наш дом горел несколько раз. К счастью, в подъезде три мужика было, сами тушили консервами.

– Чем?!

– Закатками. Снаряд в дом залетает: если выломало седьмой этаж, то горит шестой. Я бегу туда и сразу на балкон. Смотрю: ага, стоят трехлитровочки – помидоры, огурцы. Ну, вот их в огонь и кидаю… воды-то нет. А иногда даже в квартиру не зайдешь, такая температура! Стекла выбиты, искры летят…

Вместе с мужиками Родион ходил в соседнюю 9‐ю школу за огнетушителями. Их там под стволы обыскали: «Вы че, бессмертные? Какого хрена здесь шаритесь?!» Родион насчитал в школе десять боевиков ВСУ. И три трупа. Огнетушители боевики не дали, но хоть живыми отпустили.

– Вот они говорят: «Дээнэровская армия по школам лупит», а сами-то в школах сидели! – восклицает Родион.

– Целые дома остались в Мариуполе?

– На Нахимова и за площадью Комсомола. Даже стекла не выбиты. Туда идешь, аж завидуешь: кому-то свезло. А у меня родня на Черемушках живет. Здесь на проспекте Мира через один дом есть что-то целое, а Черемушки выгорели полностью. Пока лето, хорошо: клеенку где-то кинул, сетку воткнул, до холодов бы окна вставить… Электроэнергию сделали, водичка течь начала. А то приходилось мотаться на море, там грунтовые воды выходят. Пять баклажек взял, пока дошел, чуть не помер. Потом мы колодец нашли за кладбищем. Так и ходили: на тачку 20‐литровую канистру, сам весь в канистрах, еще рюкзак, сумка, и прешь как танк. Сейчас нам водопровод вывели из подвала. Нужно спускаться, чтобы набрать, но уже удобно.

Обычный двор в Мариуполе. Стекла домов выбиты и кое-как заделаны досками, тряпками, а где-то слепо глядят черными дырами. Мы привезли гуманитарную посылку женщине, что живет в этом доме. Посылку попросили передать ее родственники из Петербурга. В квартире после взрыва поднялся потолок. Обратно бетонные плиты так и не опустились. Между потолком и внешней стеной здоровенная щель, при желании можно просунуть руку. Но желания такого нет.

Принимая посылку, женщина рассказывает, что от обстрелов пряталась вместе с сыном в коридоре. Хорошо, донецкие родственники подсказали. Будут стрелять, нельзя находиться возле внешних стен. Нужно бежать в коридор или в ванную комнату. Чем больше стен между тобой и улицей, тем лучше.

Во дворе ямы от прилетов и груды мусора. Тут и строительный, и пищевой, в основном обломки стен, оконных рам, мебели. То, что вылетело из квартир во время обстрелов, когда дом ходил ходуном.

Мусор – причина конфликтов между соседями. В кучу, принадлежащую соседнему подъезду, свой хлам подкладывать нельзя. Хотя трудно понять, где заканчивается одна куча и начинается другая.

У подъезда на лавочке сидят пенсионерки и следят за порядком. В оставшихся без окон и дверей квартирах находиться неуютно, а во дворе тепло, солнечно и кухня теперь общая на весь подъезд – готовят на костре.

У входа в дом женщины расчистили участок земли и посадили цветы. Пусть будет красиво хоть чуть-чуть. Не зря на стене висит табличка «Участник конкурса «Чистый подъезд – 2017».

Мимо проходит мужчина с оконной рамой, из которой торчат разбитые стекла, и пытается засунуть ее в одиноко стоящий мусорный бак.

– Мужчина, куда вы суете?! – прилетает ему сердитое.

– А шо такое?!

– Сюда нельзя. Сегодня мусорщики говорили, шоб вы такое носили на обочину. Туда, где дорога.

Мужчина послушно берет раму под мышку и уходит. Женщины продолжают разговор:

– …Поедь туда, так тебя закопают или в колодце утопят. А сюда они спокойно приезжали…

– …Хочется, чтобы, как раньше в СССР, было, чтобы все вместе, дружно…

– Во время штурма вы здесь жили? – вмешиваюсь в разговор пенсионерок.

– Двадцать один день в подвале сидели. Как нам Украина сказала: «Бублички и печеньки взять детям». Были нам и бублички, и печеньки! Выживали, как приходилось, друг другу помогали. Потом, когда ДНР пришла, конфеты и тушенку нам привозили. А как Россия зашла, то уже серьезнее помогала, конечно.

– С украинской стороны были попытки помочь?

– Да щас! Мы подошли к военным попросить хлеба, нам сказали: «У нас самих нет». Знаешь, как нам сказал один солдат? Я матюгаться сейчас буду, запишешь?

– Запишу.

– Здесь на мангале зять хотел чай варить, когда рядом снаряд упал ихний. У дочки моей трое детей, она выскочила мужа искать: «Вова! Вова!» А Вовы не было во дворе. Я тогда тоже выскочила, дождик еще моросил, и тут идет такой… ну… с автоматом. Я ему говорю, что ж вы делаете, здесь старики, женщины, дети. А он говорит: «Мне похеру. Я з Львова». Нормально? Поэтому я хочу, чтобы Львов то же испытал, что испытал Мариуполь от них.

– Тут страх и ужас был! – добавляет другая пенсионерка. – Тот дом горит, этот горит, наш начал гореть. Повыскакивали, как слепые котята. Ничего не видно, света нет, в дыму все.

– Дээнэровцы уже были здесь, – подхватывает третья. – Я им говорю, пропустите меня, у меня там кошка. Сгорит ведь! «А где вы живете?» – спрашивает солдат. Да в этой девятиэтажке внизу. Говорит: «Женщина, будьте внимательны.

Ползком! Наверху снайперы». Предупреждали нас. А Украина вообще ничем не помогла. Ни воды, ничем! Это что, защитники? Это не защитники, это убийцы!