- -
- 100%
- +
- Матвей, - сказал он тогда. - Отнеси это туда, где обещал.
- Куда, деда? - спросил я.
- Там разберёшься, - сказал он. - Дом этот стоит у маяка, седьмой от угла. Я его не искал давно, а ты найдёшь. Не открывай до срока, и не спрашивай про срок. Отнесёшь - откроешь.
- А что там? - спросил я.
- Слово, - сказал дед. - Моё. Лежит там давно, пора его вернуть.
Я не успел тогда спросить ничего ещё, потому что дед закрыл глаза, и разговор кончился, и через неделю меня не было в городе в те выходные, когда нужно было быть, и это то, про что я не люблю думать, и думаю всё равно. Шкатулку я оставил у себя, и носил её с собой по квартирам, и не открывал, потому что обещал, и обещания я держу, и это, наверное, единственное, что во мне есть хорошего.
Музей флота стоял на набережной, и стоял он в бывшем пакгаузе, и на двери его висел якорь, и внутри пахло так, как пахнут все музеи, сделанные из складов: смолой, канатом и старым деревом. Павел Григорьевич был внутри, и был он большой, седой и прямой, как бывают прямые люди, которые всю жизнь ходили по палубе.
- По маяку? - сказал он. - Ключ у меня. Осматривайте. Только наверх лезьте аккуратно, там лестница с норовом.
- Спасибо, - сказал я. - И ещё. Мне сказали, у вас тут пускали на постой проверяющих. Я на две недели. Гостиница закрыта.
Павел Григорьевич смотрел на меня так, как смотрят капитаны, когда решают, брать ли человека на борт, и решение у него занимало ровно столько, сколько ему было нужно.
- У меня тут не гостиница, - сказал он. - Но комната есть. Постелю. Завтраки мои, ужин ваш. Идёте?
- Иду, - сказал я.
Вечером того же дня я пошёл на маяк.
Маяк стоял на холме за городом, и холм был низкий, и трава на нём была выгоревшая, и маяк на этом холме был такой, каким я его себе представлял по дедовским рассказам, и не такой, потому что рассказы - это одно, а железо и камень - это другое. Камень был серый, и краска на верхушке облупилась, и дверь была железная, и замок на ней был новый, и это было правильно, потому что новые замки на старых дверях - это знак, что о двери ещё помнят.
Я открыл дверь и вошёл, и внутри пахло так, как пахнут старые маяки: металлом, пылью и керосином, и запах этот я знал с детства, потому что дед пах так всю жизнь, и я стоял в этой башне и думал, что вот это и есть то место, про которое дед говорил "там", и что "там" оказалось здесь, и что про дом, седьмой от угла, дед сказал правду, потому что дом такой действительно стоял на Маячной улице, и это я увидел, когда шёл сюда, и дом этот был выкрашен в цвет морской волны, и окно у него смотрело на маяк, и в окне горел свет.
Внизу, в служебной комнате, стоял стол, и на столе лежала книга, и книга эта была журнал смотрителей, и журналы такие ведутся на всех маяках, и ведутся они десятилетиями, и это то, ради чего стоит жить архивам, потому что в них написано всё, что было, без комментариев. Я открыл журнал и начал листать, и листал я его с конца, потому что мне нужен был год, и год этот был тысяча девятьсот шестьдесят шестой, и я нашёл его за двадцать минут, потому что журналы не прячут того, что в них написано.
Строки были разные, и почерки были разные, и один почерк я узнал раньше, чем прочитал, потому что почерк этот я видел на открытках, которые дед писал мне в детстве, и открытки эти у меня хранятся до сих пор.
"Сентябрь четырнадцатого. Ветер юго-западный. Свет исправен. Обещал".
Слово "обещал" стояло в конце записи и не относилось ни к чему, потому что в журналах смотрителей не пишут про обещания, в них пишут про ветер и про свет, и я смотрел на это слово и думал, что дед записал его сюда не для журнала, а для того, кто придёт потом, и что тот, кто придёт потом, - это я, и что шкатулка в моей сумке стала теплее, и что тепло это мне показалось, потому что дерево не греется от того, что его долго носят с собой.
Я закрыл журнал и пошёл наверх, потому что осмотр есть осмотр, и лестница была с норовом, как и было сказано, и наверху стояла линза, и линза была целая, и автоматика при ней была старая, но живая, и я записал в блокнот первые цифры, и цифры эти были плохие, потому что башня требовала работы, и работа эта стоила денег, которых у района не было, и я думал об этом, глядя на море, и море было серое, и вечер был тихий, и внизу, под холмом, горел свет в одном окне дома, седьмого от угла.
С холма я возвращался в темноте, и темнота была мягкая, и идти было легко, и я думал, что деда нет второй год, и что шкатулку его я принёс туда, куда велено, и что дом, седьмой от угла, стоит и смотрит на маяк, и что слово "обещал" в журнале написано его рукой, и что всё это вместе что-то значит, и что значит оно то, что я должен понять сам, потому что спрашивать было не у кого.
У дома номер семь я остановился. Свет в окне горел, и силуэт в окне был женский, и я стоял на дороге и смотрел на это окно, и внутри у меня было то самое чувство, которое бывает у людей, когда они приходят в место, в котором не были, но которое знают, и чувство это было тихое и ровное, и оно мне не мешало, и я записал его себе в то место, куда записывают то, что нельзя объяснить, потому что объяснять это было некому.
Дом смотрел на меня окном, и маяк смотрел на дом, и я смотрел на оба, и это было похоже на то, как стоят в круге трое и разговаривают без слов, и я не знал, о чём они разговаривают, и знал, что разговор этот про меня.
Я пошёл в музей спать. Утром мне предстояло лезть на маяк с инструментом, и две недели срока, и заключение, которого от меня ждали, и всё это было понятно и знакомо, и только шкатулка в сумке была незнакомая, и тёплая, и она лежала в темноте и ждала своего срока, и срок этот, как я теперь понимал, был ближе, чем думал дед.
Глава 3. Фотография
В воскресенье я разбирала бумаги, и бумаги - это то, с чем я умею работать лучше всего, потому что бумага не врёт, а если и врёт, то делает это письменно, и письменное враньё я вижу сразу.
Бумаги у бабушки хранились так, как хранят их люди старой выделки: в жестяной коробке из-под печенья, и коробка эта стояла в шкафу на верхней полке, и на ней сверху лежала скатерть для гостей, и всё вместе это называлось порядок. Я сняла скатерть, и достала коробку, и поставила её на стол у окна, и открыла.
Внутри было то, что бывает в таких коробках у всех бабушек: документы на дом, старые письма в резинке, квитанции, сложенные вчетверо, и фотографии, и фотографий было много, и я стала смотреть их одну за другой, потому что смотреть старые фотографии - это часть моей работы, и часть моей жизни, и вторая часть у меня всегда получается лучше первой.
Бабушка была на фотографиях во всех возрастах, и в каждом возрасте она была узнаваемая, и узнаваемая она была по тому, как стояла, и по платку, повязанному узлом назад. На одних фотографиях она была с дедом, и деда я помню плохо, потому что он умер, когда мне было шесть, и помню я его по одному: по рукам, и руки у него были большие и тёплые. На других она была с мамой, и мама была молодая и строгая, и строгая она была тогда так же, как теперь.
И были фотографии, которых я не знала.
Фотографии эти были старые, и хранились они отдельно, в маленьком конверте, и конверт был перевязан ниткой, и нитка была завязана узлом, и узел этот был тот самый, который бабушка завязывала на всё, что считала важным, и я развязала его, потому что после её смерти всё, что она считала важным, стало моим делом.
На первой фотографии была бабушка, молодая, лет двадцати, и стояла она у маяка, и маяк был тот самый, и холм был тот самый, и стояла она не прямо, а вполоборота, как стоят люди, когда их снимают не спрашиваясь.
На второй фотографии она была с мужчиной. Он стоял рядом с ней у маяка, и стоял так, как стоят люди, привыкшие стоять рядом друг с другом, и одет он был в брезентовую куртку со знаками, которых я не разглядела, и лицо его было повернуто к ней, а не в камеру: человек этот смотрел не на того, кто его снимал.
На обороте первой фотографии было написано: "Апрель. На маяке". На обороте второй надписи не было. Я достала лупу, потому что лупа у меня всегда с собой, и стала смотреть вторую фотографию при свете, как смотрю всё, что мне попадает в руки, и при свете увидела то, чего не увидела сразу: у мужчины на фотографии на груди была бляха, и на бляхе было что-то написано, и написано было мелко, и буквы были старые, и я прочитала из них только одно слово, и слово это было "смотритель".
Я положила фотографии на стол и сидела над ними, и внутри у меня шло то, что идёт всегда, когда вещь не сходится с местом: тихая работа мысли, как ходит стрелка в часах, которых никто не заводит. Мужчины этого я не знала. Дед был другой. На всех фотографиях с дедом он стоял иначе и смотрел иначе, и стоял по другую сторону от неё, чем этот, и это было видно без слов: то, как люди стоят рядом друг с другом, - тоже слова, просто написанные не чернилами.
В коробке было ещё одно, и лежало оно на самом дне, под квитанциями: открытка, старая, с видом города, и на открытке этой город был другой, и почерк на ней был не бабушкин, и написано было одно предложение:
"Если не придёшь, буду смотреть на маяк всю жизнь".
Открытка была без подписи и без даты, и почерк был крупный, морской, так я его называю, потому что есть почерки береговые, мелкие и ровные, а есть морские, широкие, и морские бывают у людей, которые пишут редко и поэтому пишут размашисто, и открытку эту писали давно, и писали её тому, кто жил в этом доме, и я положила её обратно на дно коробки, и коробка стала для меня другой коробкой, потому что теперь я знала, что в ней лежит то, чего я не знаю.
Вечером начался шторм. Шторм в Светломорске - это то, что случается в сентябре всегда, и случается так, как случается всё на море: сначала тихо, потом вдруг, и к восьми часам ветер был уже тот, который гоняет по улицам мусор и обрывает провода.
В девять часов кто-то постучал в калитку.
Стук был ровный, и стучали так, как стучат люди, которые стучат впервые и не знают, принято ли здесь стучать, и я пошла открывать, потому что в доме у моря в шторм стучат только те, кому нужно, и за калиткой стоял незнакомый мужчина с сумкой, и дождь по нему уже прошёлся, и видно было, что шёл он пешком и давно.
- Добрый вечер, - сказал он. - Извините. Меня к вам направили из администрации. Крылова Галина Олеговна. Она сказала, у вас дом большой, и что вы, может быть, пустите на постой. Я по маяку. Инженер. На две недели.
Он говорил ровно, и стоял прямо, и сумку держал так, как держат то, в чём есть что-то важное, и я смотрела на него и думала, что пускать в дом незнакомого человека я в этом месяце не собиралась, и о том, что дом этот был не мой, и решать в нём мне было можно только то, что касалось вещей.
- Как вас зовут? - спросила я.
- Матвей, - сказал он. - Матвей Савельев.
- Вера, - сказала я. - Вера Андреевна. Вы понимаете, что дом не мой? Я его разбираю. Я здесь не хозяйка.
- Я понимаю, - сказал он. - Мне нужна комната и свет. Комнату я могу снять за деньги. Я не мешаю. Я на маяке работаю с утра до вечера.
Дождь шёл сильнее, и ветер шёл с моря, и калитка у меня была открытая, и всё это вместе было то, что называется решение, и решение это я приняла так, как принимаю все решения, которые касаются не вещей, а людей: быстро и без гарантий.
- Заходите, - сказала я. - Комната у лестницы. Отопление печное, свет есть, вода во дворе и в доме. Ужин не обещаю. Чай, если хотите, есть.
- Чай хочу, - сказал он.
Комната у лестницы была та, в которой раньше жил дед, и стояла в ней кровать и стол, и стол этот был письменный, и я не успела её разобрать, потому что она была последняя в списке, и теперь она пригодилась, и это было правильно, потому что комнаты в пустом доме должны быть заняты, иначе дом начинает думать, что он никому не нужен, а дома, которые так думают, начинают портиться.
Я показала ему комнату, и он поставил сумку у двери, и поставил он её так, что я заметила: сумка эта у него не простая, потому что обычные сумки ставят как попало, а эту он поставил дном к стене, как ставят то, что берегут.
Пока я ходила ставить чайник, шторм сделал своё дело: ставень на окне в сенях сорвало с петли, и он болтался и бил в раму, и звук этот в шторм слышно во всём доме.
- Я подержу, - сказал он. - Вы держите петлю.
Мы ставили ставень минут двадцать, под дождём, и ветер был такой, что слова сдувало, и мы говорили коротко и по делу, и по тому, как он держал ставень, было видно, что руки у него рабочие. Ставень мы поставили, и я сказала, что завтра привинчу петлю на место, и он сказал, что привинтим вместе, потому что одной петлю на весу держать неудобно.
Потом мы пили чай на кухне, и чай был крепкий, и сначала я спросила то, что спрашивают у постояльцев в первый вечер, потому что спрашивать это положено.
- Вы надолго в город? - спросила я.
- На две недели, - сказал он. - Может, дольше, если маяк решит иначе.
- Маяк решает? - спросила я.
- Маяки решают, - сказал он. - Все думают, что маяк - это про то, чтобы светить. А маяк - это про то, чтобы стоять. Стоять на одном месте сто лет, и чтобы все знали, где ты стоишь.
- Это похоже на дом, - сказала я.
- Это похоже на всё, что держится, - сказал он. - Вы не обижайтесь, я про ваш дом говорю как про своё.
- Говорите, - сказала я. - Дом этот ничей уже год, и говорить про него как про своё - это лучшее, что про него можно сделать.
- Я спросить хочу, - сказал он. - Вы в нём одна. Вам не страшно?
- Мне в этом доме страшно не было ни разу в жизни, - сказала я. - Я в нём каждое лето была до шестнадцати лет. Бабушка моя в нём жила одна, и не боялась, и мне не велела. Дом этот не из тех, в которых страшно. Он из тех, которые держат.
Слова эти я сказала сама не зная зачем, и зачем я их сказала, я поняла потом.
- Держат, - сказал он. - Я посмотрю.
Потом мы пили чай молча, и молчание это было не неловкое, а то, которое бывает у людей, которые вместе держали что-то на ветру, и такое молчание я уважаю, потому что оно честное.
- Вы надолго в город? - спросил он.
- На месяц, - сказала я. - Дом разбираю. Бабушкин. Она умерла в прошлом году.
- Сочувствую, - сказал он.
- Спасибо, - сказала я. - Она была старая, и жила долго, и это была хорошая жизнь. А вы правда по маяку?
- Правда, - сказал он. - Управление прислало. Осмотр, заключение. Маяк старый, и район хочет от него избавиться.
- Избавиться, - сказала я. - А он стоит тут сто лет.
- Сто двадцать пять, - сказал он. - Тысяча девятьсот первого года.
Я посмотрела на него, потому что человек, который знает год постройки маяка в первый день в городе, - это человек, который приехал сюда не просто так, и он это увидел, потому что такие вещи видно, и он не стал объяснять, и это было правильно, потому что объяснения в первый вечер - это то, что портит второй.
- Комната ваша, - сказала я. - Свет до полуночи. Завтрак в восемь, если встану. И одно.
- Слушаю, - сказал он.
- Комната у лестницы окнами на улицу, - сказала я. - В комнате у маяка я работаю. Туда не заходить.
- Не зайду, - сказал он.
Он ушёл к себе, и я осталась на кухне, и сидела с чашкой, и слушала шторм, и думала, что день был длинный, и о фотографиях, и о том, что слово "смотритель" я прочитала сегодня на бляхе, и что маяк стоит в этом городе сто двадцать пять лет, и что совпадения в моей профессии бывают, но бывают они реже, чем кажется.
Я пошла в комнату на маяк, потому что фотографии лежали там, на столе, и я хотела убрать их обратно в конверт, и когда я вошла, он стоял в дверях.
Он стоял и смотрел на стол, и на столе лежали фотографии, и он смотрел на них так, как смотрят на то, что узнают, и я остановилась, потому что входить в комнату, в которую велено не входить, - это не то, что делают люди в первый вечер, и потому что лицо у него было такое, какого я у него ещё не видела.
- Простите, - сказал он. - Дверь была открыта. Я шёл мимо и увидел. Это маяк?
- Маяк, - сказала я. - Вы же сами сказали, что он тут один.
Он подошёл к столу, и подошёл он медленно, и смотрел на вторую фотографию, на ту, где бабушка стояла с мужчиной, и смотрел он не на бабушку, а на мужчину, и это было видно.
- Кто это? - спросил он.
- Не знаю, - сказала я. - Бабушка. Молодая. И кто-то, кого я не знаю.
Он молчал, и молчание это было длинное, и в конце его он сказал то, что сказал не мне, а фотографии:
- У меня дед был смотрителем маяка. Где-то здесь. Давно.
Я смотрела на него и смотрела на фотографию, и внутри у меня шла та самая тихая работа, как ходит стрелка в часах, которых никто не заводит, и стрелка эта дошла до места, и место это было то, в котором часы начинают идти сами.
- На обороте написано "Апрель. На маяке", - сказала я. - И есть ещё открытка. "Если не придёшь, буду смотреть на маяк всю жизнь".
Он поднял на меня глаза, и глаза у него были серые, и в них было то, что бывает у людей, когда они приходят в место, которое искали, и узнают его не сразу, и я поняла, что человек этот приехал в мой город не просто по маяку, и что про это он мне не сказал, и что завтра я всё равно спрошу.
Шторм за окном ходил по холму, и свет маяка ходил по воде, и дом скрипел вокруг нас ровно и тихо, как дышит тот, кто слушает, и я стояла у стола с фотографиями и думала, что месяц, который я собиралась потратить на то, чтобы закрыть этот дом, начался с того, что дом начал открываться. И открывался он не для меня. Он открывался для нас двоих.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.