- -
- 100%
- +
— Тиль, — сказал он наконец, и голос его был очень тихий. — Если бы ты знал, что однажды твой огонь убьёт её, — и знал, что она этого не знает, — что бы ты сделал?
Тиль ответил не сразу.
— Я бы ушёл, — сказал он. — Пока она меня не полюбила.
Я стояла за дверью, прижав ладонь к холодному дереву, и в ушах у меня гудело. «Убить её». «Пока она меня не полюбила». Я тогда — глупая, злая, холодная — поняла это так, как поняла бы любая женщина на моём месте: это про кого-то другого. У него есть та, кого он не может взять, потому что его дар опасен. Поэтому и брак наш — сделка; потому и Изора вдовствует, и он не женится на ней; потому и я тут — нужного сорта печка: греть, лечить, и не спрашивать.
Вы скажете, я сделала неправильный вывод. Да. Я делаю неправильные выводы всю жизнь.
Но именно этот неправильный вывод привёл меня к решению: я перестала ждать. Я перестала смотреть на него с надеждой. Я сжала всё, что во мне ещё было живого — свою искру, свою гордость, свой огонь, — и убрала его подальше, туда, где он не будет жечь никого, включая меня.
И вот тогда мой дар и начал расти по-настоящему.
Третья вещь того года — последняя.
За месяц до осеннего бала я спасла в городке ребёнка. Девочку, дочку кузнеца, у которой из-за какой-то старой хвори не заживало колено — гнило, и нога сохла. Лучшие лекари Севера разводили руками: «только отрезать, и то не факт».
Я пришла к ним в кузницу вечером, села напротив девочки и проделала то, что делала уже сотни раз, — только теперь это было не струйкой, а потоком. Я чувствовала, как из меня уходит жар, как пламя переливается в её колено, как оно плетёт внутри живую ткань, сращивает, оживляет, — и как что-то во мне самой после этого становится не пустым, а наоборот: полным. Как будто, отдавая огонь, я получала взамен огонь более высокого сорта. Как будто искра у меня не затухала — переплавлялась.
К утру девочка встала на ногу. К полудню в городке говорили уже только об этом. К вечеру у моих дверей стояла очередь, а я лежала на кровати без сил и думала, что плакала бы — да нечем.
А наутро в мою дверь постучали. И вошёл Веррон.
Он редко ко мне заходил. Почти никогда — особенно днём. А тут вошёл, сел в кресло у окна и долго молчал, глядя, как я собираюсь. И сказал:
— Ты спасла дочь кузнеца.
— Да, — ответила я.
— Ты знаешь, что теперь о тебе говорят? «Княгиня — живой огонь». «Она лечит так, что даже драконы завидуют».
— Завидуют, — повторила я. — Или боятся?
Вот тут он взглянул на меня. И на мгновение у него было такое лицо, что у меня всё внутри перевернулось. Не серое, не холодное, не то, с которым он объявляет на балах. А лицо человека, который смотрит на что-то живое и тёплое, — и знает, что не может этого взять.
— Завидуют, — сказал он тихо. И вышел.
Я стояла посреди своей спальни и понимала, что между нами что-то изменилось. Что я больше не «полезный дар» из договора. Что он видит во мне что-то живое и тёплое — и боится. Что его слова у двери, сказанные Тилю, — «если бы ты знал, что твой огонь убьёт её» — могут быть не про чужую женщину.
Я гнала эту мысль, как гонят постыдную. А она возвращалась.
За месяц до бала я попросила мужа о разговоре. Мы сошлись в том самом кабинете, где он принимал лордов, — большой, чёрный, с картой Севера на стене. Я стояла у окна, он — у камина, и между нами было ровно столько места, сколько между нами было всегда: весь зал, все три года и вся моя глупость.
— Веррон, — сказала я. — Я хочу спросить тебя об одной вещи. И хочу, чтобы ты ответил честно.
Он сжал челюсти. Я видела.
— Я слушаю.
— Я слышала твой разговор с Тилем в библиотеке, — сказала я. — Про то, что твой огонь может убить. Про то, что уходишь, пока не полюбили. Скажи: это про меня?
Вот тут я поняла, что такое — зима.
Лицо у него закрылось, как заколоченная дверь. Не сердито — просто стало холодным, ровным, деревянным. Он посмотрел на меня — и я впервые за три года увидела в этом взгляде не оценку. Я увидела в нём испуг. Настоящий, тяжёлый, мужской испуг, который он загнал глубоко-глубоко — так глубоко, что вместо него наверху осталась только сталь.
— Ты слышала только часть, — сказал он. — И сделала выводы. Прости, это было не про тебя.
— Тогда про кого?
— Это было про всех, у кого огонь в груди, — сказал он. — А теперь иди. У тебя больные.
Я ушла. Конечно, ушла. Я была княгиней, а не прислугой, чтобы мне указывали, но я ушла, потому что он попросил — а я ещё не научилась не слушать, когда он просил тихо.
Я не знаю тогда, что пять минут спустя он стоял в том же кабинете один, смотрел на камин и повторял хрипло, одними губами:
«Про тебя. Про тебя. Про тебя».
Я не знаю, что в ту же ночь он сжёг в камине письмо, которое писал мне три недели: письмо, где было всё. Про проклятие. Про то, что он не подпишет развод. Про то, что он готов умереть сам, но не дать сгореть мне.
Письмо, которое он так и не отправил.
Я не знаю, что в ту ночь он спустился в нижние палаты, где стоял его оружейный сундук, и достал из него старую, пожелтевшую бумагу — приговор старого колдуна, вытащенный из огня, который сжёг колдуна, но не сжёг его слов.
Потому что, видите ли, проклятие — оно устроено так: его нельзя рассказать тому, кого любишь. Иначе оно сработает раньше.
Я узнала про это письмо позже. Тогда, за месяц до бала, я знала только одно: он мне соврал. Впервые за три года.
И мне почему-то стало не холодно, а жарко. Потому что, когда человек лжёт, что «всё не про тебя», — это всегда про тебя.
Я, к сожалению, не успела этим воспользоваться.
Через месяц на осеннем балу он объявил при всех, что наш брак был сделкой.
Наверное, это и был его способ. Его, драконий: сказать правду громко, чтобы я ушла, пока не сгорела. Уйти от меня, чтобы меня не сжечь.
Я не знала тогда, что он не сжигал — он спасал.
Впрочем, спасибо за это ему, как говорится, отдельное.
Глава 4
«Подпись, после которой я перестала быть его»
Ночь после бала я не спала.
Я лежала в своей постели — в той самой, у которой год назад был протоптан след, — и смотрела в потолок. В комнате было тихо. Так тихо, как бывает только в доме, из которого уходит человек: не пусто, а в ожидании пустоты.
Я думала о том, что скажу отцу. Отец мой к тому времени уже два года как жил в Златоврате, на юге, — я выхлопотала ему место при большой больнице, и он писал мне каждые две недели. Письма его были похожи на него самого: аккуратные, сухие, с длинными жалобами на сквозняки и короткими — «как ты, дочь?». Я отвечала: хорошо. Я ему всегда отвечала «хорошо».
Наутро в мою дверь постучали. Не Грета — я уже различала стуки. Этот был тяжёлый, короткий. Так стучал только один человек в этом замке.
Веррон вошёл и поставил на мой столик кожаную папку. Всё. Ни «доброе утро», ни «прости». Просто папка.
— Вот, — сказал он. — Твой экземпляр. Второй — у моего нотариуса. Третий — в архиве.
Я смотрела на папку, как смотрят на приговор. Всё-таки до этой минуты, до этого пахнущего кожей предмета, я могла делать вид, что это сон. А тут — реальность. Тонкая, кожаная, с кожаным же шнурком.
— Ты торопишься, — сказала я.
— Ты сама сказала: уйду сегодня. — Он помолчал. — Я не хотел, чтобы ты уходила с мыслью, будто я тебя удерживаю.
— А ты удерживаешь?
Тишина. За окном ветер гнал по двору первый желтый лист.
— Нет, — сказал он.
Я взяла папку, открыла. Листы были исписаны ровным, канцелярским почерком, и через полстраницы я перестала читать, потому что читать это было всё равно что читать собственное надгробие. «Брак, заключённый… расторгнуть… стороны свободны от взаимных обязательств…»
— У тебя замерли руки, — сказал Веррон.
— У меня всегда мерзнут руки утром, — ответила я.
Потом я взяла перо, обмакнула его в чернильницу — она стояла тут же, будто мне заранее приготовили, будто он знал, что я не стану тянуть, — и подписала. «Веста Корнева». Своё девичье имя. Три года я писала «Веста Скарр», и вот, выяснилось, что оно отлежалось в сундуке нетронутым, как платье, которое не надели.
— Готово, — сказала я. — Так? — и протянула ему папку.
Он взял. Пальцы у него были тёплые. У всех драконов тёплые руки, это не показатель.
И вот тут он сказал слова, которые я буду вспоминать потом ещё долго — и каждый раз, когда буду их вспоминать, буду слышать в них что-то новое.
— Веста, — сказал он. — Если когда-нибудь… если тебе понадобится помощь. Любая. Мой замок всегда будет для тебя открыт. Ты поняла меня?
Я поняла. Я очень хорошо поняла. «Мой замок всегда будет для тебя открыт» — это был самый странный прощальный подарок, какой мне делали.
— Спасибо, — сказала я. — Я постараюсь не нуждаться.
Он вышел. А я осталась стоять посреди комнаты с пером в руке и думать, что я только что подписала себе свободу — и что от этого почему-то болит не в груди, где болело всегда, а в горле. Горло болело как-то по-глупому, по-детски.
Грета собирала меня до вечера. Вернее, я собиралась, а Грета ходила следом и бормотала: «Госпожа, а это возьмите, госпожа, а это». Она совала мне в сундук свёртки, которых я не заказывала: тёплые платки, банки с мёдом, шерстяные носки, мешочек с какими-то кореньями. А когда я спросила, откуда коренья, она отвела взгляд.
— С кухни, госпожа.
— Грета, на кухне нет кореньев от кашля.
— Теперь есть, — сказала она упрямо. — И вы их возьмёте, потому что, — и тут она всхлипнула, — потому что на юге холодно по-своему, а вы наша, тёплая, такую на юге мороз продует.
Я обняла Грету. Она пахла тестом и золой, и от неё было тепло — настоящее, человеческое, не драконье.
— Я заберу вас с собой, — сказала я. — Нет-нет, не спорьте. Вы нужны мне больше, чем этому замку.
Грета разревелась в голос. Я — нет. Я не имела права: у ворот уже стояла телега, и я решила, что до ворот доеду сухой, с прямой спиной, как положено.
У южных ворот Гнезда меня ждали двое: мой нотариус, молодой человек с лицом, которое выражение лица заменялось очками, и Тиль. Маг стоял в стороне, в сером дорожном плаще, и я вдруг заметила, что он держит в руке свёрток — не мой, а тот, что собирал, должно быть, всю ночь.
Он подошёл, когда я уже садилась.
— Госпожа, — сказал Тиль тихо. — Вы едете в Златоврат?
— Да, — ответила я. — К отцу.
— Тогда вот. — Он вложил мне в руку свёрток, мягкий, тёплый. — Это не еда, не платье. Это письмо. Не читайте его сразу, — сказал он, и в глазах у него было что-то, от чего мне стало не по себе, — а когда прочтёте — помните: некоторые люди жгут письма, потому что боятся не огня. Они боятся, что письмо их полюбит.
Я хотела спросить, о ком это. Но Тиль уже отступил, и я осталась со свёртком, а телега тронулась.
Я обернулась.
Гнездо стояло на скале во всей своей угрюмой красе: три башни, чёрные зубцы, стены, которых не брала ни одна армия за двести лет. И на стене — у самой южной? нет, у той, что выходит на дорогу, — стоял человек. Один. Я узнала его по плечам, по тому, как он стоял, — он всегда стоял как человек, который держит на плечах больше, чем может унести.
Веррон смотрел, как я уезжаю.
И вот тут я почти сломалась. Я почти велела возчику остановиться. Я почти выскочила и побежала обратно — зачем? я не знала; наверное, чтобы спросить: почему у тебя такое лицо, будто это не ты меня выгнал, а я тебя бросаю?
Но я не побежала. Я подняла руку — так, как поднимают, когда прощаются, — и отвернулась. И телега выехала на дорогу, и Гнездо осталось за спиной, и с каждым шагом копыт оно делалось меньше, меньше, меньше.
А потом сзади, со скалы, ударило. Не крик. Не грохот. Просто — воздух над Гнездом пошёл волнами, как над печью, которую открыли. И в небо над замком встал столб света.
Я знала, что это такое. Это был не пожар. Это было — пламя, сорвавшееся с цепи. Такое вырывается у дракона, когда он в ярости, в отчаянии или — так сказала бы моя мать — когда он впервые за много лет позволяет себе быть живым.
Я села ровнее. Сердце у меня колотилось, и я сказала себе: это не твоё дело, Веста. Ты больше не его. Ты свободна, ты едешь к отцу, у тебя есть дар, у тебя есть руки, и у тебя есть одно правило: не оглядываться.
Через три часа дороги я всё-таки оглянулась.
Гнезда уже не было видно. Только на самом краю неба, на юге, плыло странное, низкое облако — серебристое, длинное, на облако совсем непохожее. Скорее уж на след от крыльев.
Я смотрела на него, пока оно не растаяло.
И знаешь, что я почувствовала? Не жалость. Не злость. Вот что странно — я почувствовала себя раздетой. Все три года у меня была роль: жена, княгиня, целительница при замке. А теперь — ничего. Просто Веста Корнева, двадцать один год, с сундуком, со свёртком, с письмом от Тиля — и с жизнью, которую надо выдумывать заново.
Я бы сказала, что это страшно. Но, если честно, было и другое. Было чувство, которого я не знала с восемнадцати лет.
Наконец-то я никому не должна.
Так я думала. Ещё целых четыре дня.
Письмо Тиля я распечатала на второй день пути, в придорожной гостинице, за чашкой мятного отвара. Письмо было короткое — три строки, и я бы сказала, что не поняла его, если бы не поняла.
«Госпожа, я отдаю вам то, что не отдал бы никому. Он не подписал свой экземпляр. Проверьте архив, когда будете в Златоврате. И простите нас обоих — он любит вас, а я, кажется, помог ему это скрыть. Т.»
Я перечитала три раза. Потом сложила, спрятала за пазуху и просидела до утра, глядя на огонь свечи.
Дракон не подписал развод.
Я была свободна.
И я была — нет, стоп. Пока я не скажу этого вслух, оно не станет правдой. Так что вот.
Я была свободна. А он — нет.
И как я ни убеждала себя, что это не моё дело, — в груди у меня, где жила искра, что-то горячо и упрямо отвечало: «Твоё».
Глава 5
«Златоврат, в котором я начала жить заново»
Юг встретил меня мокрым снегом и запахом дыма.
Златоврат был городом, где всё делалось громко: рынок кричал, колокольни звонили, ремесленники сбивали цены, а шесть больших печных труб над кварталом красильщиков дымили в небо, как шесть флагов. Я стояла на площади с телегой, с Гретой и с тремя сундуками и чувствовала, как меня разбирает на части — нет, не от горя. От свободы. От воздуха, в котором не было ни дракона, ни его стен, ни его взгляда.
Отец жил на окраине, при больнице Святого Огня. Я умирала от желания увидеть его — и в то же время боялась: письма мои, как я уже говорила, были «хорошо», а что я скажу ему лицом к лицу? «Папа, я развелась»?
Всё оказалось проще.
Отец стоял во дворе больницы с глиняной кружкой и смотрел, как я снимаю перчатку, чтобы обнять его. Смотрел долго, и я видела, как у него на лице меняется всё: сначала недоверие, потом узнавание, потом — то самое, отчего у меня сжалось горло.
— Ты похудела, — сказал он.
— Это вы похудели, — возразила я.
— Ну, — сказал он, — у меня тут сквозняки.
А потом он обнял меня, и его руки были всё такими же: сухими, жилистыми, тёплыми, с запахом горьких трав — запахом, с которым я спала все свои восемнадцать лет. И я, кажется, впервые за долгое время заплакала — беззвучно, в его плечо, так, чтобы никто не видел.
Я сняла комнату над аптекой на Оружейной улице. Небольшая — кухонька, спальня, окошко на двор, где всегда орал петух соседа. Грета поселилась внизу, у хозяина аптеки, и через неделю уже заправляла там всем, включая хозяина.
А я — я открыла своё.
У нас на юге целительниц много, но почти все — с травами да заговорами. А я была с огнём. И вот это, как выяснилось, была королевская редкость. «Живой огонь» — так я назвала свою лавочку. Маленькая, в пол-окна, с вывеской, которую я расписала сама: огонёк над ладонью. Люди сначала заглядывали — посмотреть. Потом стали приводить больных.
У меня была одна особенность, которую я заметила ещё в Гнезде: моя искра не просто лечила, она ещё и ждала. И чем больше я отдавала даром, честно, без корысти, тем сильнее становилась. В Златоврате это раскрылось во всю: я могла сидеть с пациентом до утра, а к утру чувствовать себя не выжатой, а заряженной, будто кто-то вместо меня подкладывал дрова в мою печку.
До поры до времени я думала, что так и должно быть. Что это свойство искры.
Нет. Это было свойство того, кто в это время сидел в седле на дороге в Златоврат. Но я тогда и знать не знала, а Грета, которая знала всё на свете, что происходит в доме, — мне об этом не рассказывала. Берегла, наверное.
Первую ночь в своей комнате я спала так, как не спала годами: глубоко, без снов. А под утро мне приснился огонь. Большой, спокойный, тёплый — не злой, нет, такой, у которого хочется сидеть и молчать. И кто-то в этом огне стоял. Я не видела лица, но знала, что это он, и мне во сне было не страшно, а топко, как в детстве, у матери на коленях.
Проснувшись, я решила, что это память. Злая, дурная, глупая память, которая не имеет ко мне больше отношения.
Однако жизнь распорядилась иначе.
Во-первых, у меня не получалось его забыть. Знаете, как это бывает: разлюбить человека невозможно по приказу, но можно закрыть дверь и притвориться, что там пусто. Я притворялась. Я лечила, я торговала травами, я ходила на рынок с Гретой, я смеялась на кухне с хозяином аптеки, я писала отцу письма, а он мне — свои, с жалобами на сквозняки. Жизнь была даже хороша.
Но по ночам я просыпалась в три часа — и в три часа лежала, и понимала, что знаю, где он. Чувствовала. За три года совместной жизни я привыкла к его огню, как привыкают к запаху дома: вот он у меня за спиной, в другом крыле, за три стены. И теперь, когда между нами были сотни вёрст, я чувствовала его так же ясно, как раньше — за три стены. Он никуда не делся. Он был где-то там, на севере, но — я бы поклялась — смотрел в мою сторону.
Пришла я к этому выводу не сразу, а через один случай.
Месяца через два после переезда я лечила лавочника. Горячка, тяжёлая, с бредом. Я сидела с ним всю ночь, и когда к утру жар спал, у меня сами собой вырвались слова:
— Как князь? — спросила я. — Вернулся с объезда земель? —
Лавочник открыл глаза и посмотрел на меня с удивлением:
— Какой князь?
— Северный, — сказала я. — Скарр. Он же…
Я осеклась. Лавочник моргнул. И я вдруг поняла, что делаю: я в чужом городе, в чужом доме, при чужом больном спрашиваю про человека, с которым у меня всё кончено. И спрашиваю не потому, что мне интересны его объезды. А потому, что я знаю: он в эти дни объезжал южные земли. И это я знала не из писем и не из новостей. Это я знала изнутри, как знают, с какой стороны дует ветер.
После этого случая я стала осторожнее. Запретила себе думать про него с утра. Днём мне было легче: днём приходили люди, дети, старики, и у всех у них была своя боль, и моя искра любила их боль больше, чем мою собственную.
А вечером приходил Тиль. Подумаешь, нет! — вот так. Тиль. Маг с севера, который «ехал в столицу за книгами» и «случайно оказался» на Оружейной улице ровно через месяц после того, как я там поселилась. Он принёс мне корень лопуха — «свежий, вам понадобится» — и сел пить чай. И приезжал после этого каждую неделю.
Я хотела его спросить про письмо. Про «он не подписал свой экземпляр». Я носила этот вопрос в себе, как осколок, и не знала, с какой стороны его достать. Тиль, а бестия, всегда уходил до того, как я решалась.
Однажды он всё-таки меня опередил.
— Госпожа, — сказал он, глядя в свою чашку. — Вы не спрашиваете, зачем я приезжаю с севера каждую неделю. А зачем — знаете?
— За лопухом, — ответила я.
— За лопухом, — согласился он. И, помолчав, добавил: — И за тем, чтобы сказать вам: в Гнезде никто не спит по ночам.
Я сделала вид, что не услышала. Он не повторил. Но больше ни разу за весь вечер не посмотрел на меня — и это, как ни странно, было страшнее любых слов.
А потом случилось то, что переменило всё.
Я уже говорила: у меня была жаркая практика. Ко мне записывались за неделю, у дверей висела грифельная доска, и я по ней вычёркивала имена. Даже сам глава больницы Святого Огня, важный муж с бородой веером, приезжал ко мне «на консилиум» — то есть посидеть, посмотреть, как я грею руки над больным, и крякнуть.
И вот как-то в четверг, под вечер, у меня в приёмной сидел мальчишка — курьер из дома Кросов, самое богатое в Златоврате торговое семейство, — и передал мне письмо. На бумаге, пахнущей духами, было написано: «Уважаемая госпожа Корнева, прошу вас нанести визит в наш дом. Болен мой отец. Эрик Крос».
Я знала, кто такой Эрик Крос. О нём говорил весь город: молодой наследник торгового дома, удачливый, красивый, с улыбкой, от которой у девиц Златоврата, по слухам, пересыхали чернильницы. Он был вдов, нет, он был холост, нет, он был — в общем, он был не женат и богат, и эти два обстоятельства почему-то всегда считались достоинствами.
На его отца я пошла назавтра утром. И вот там, в доме Кросов, с мраморной лестницей и олеандрами в кадках, я увидела впервые, как дела у людей, которые не экономят на свечах. Дом был огромный, светлый, весь в стекле и золоте, и от него не пахло замком — не пахло ни горечью, ни пеплом, ни тем давлением, от которого не знаешь, куда деть руки.
Больного я подняла за три дня: у старика Кроса была застарелая хворь лёгких, и мой огонь её высушил, как солнце высушивает сеновал. Старик кряхтел, благодарил, велел выплатить мне «сколько скажешь». Я взяла столько, сколько обычно брала, — и он посмотрел на меня круглыми глазами, а потом расхохотался так, что задребезжали олеандры.
Эрик Крос провожал меня до калитки.
— Госпожа Корнева, — сказал он, и в голосе его было что-то тёплое, как в июле. — Я вам обязан. Отец — это всё, что у меня есть.
— Тогда лечите его хорошим настроением, — ответила я. — Лучше всяких искр.
— А вы, — улыбнулся он, — лечите его искрами. Может, станете нашим домашним чудом?
Я не знала, что ответить, и он, к чести своей, не ждал ответа. Он просто поклонился — легко и почтительно, как кланяются женщине, которую уважают, — и я ушла от него с чувством, что мир, оказывается, бывает не только серым и тяжёлым.
Вот так в моей новой жизни оказались: лавочка, Грета, отец, Тиль с его еженедельными визитами, и Эрик Крос с его улыбкой. И если честно — впервые за долгое время я подумала: а может, ничего и не потеряно. Может, у свободы ещё будет вкус. И у меня будет кто-то, кто смотрит на меня не как на печку, не как на «полезный дар», а как на живую, тёплую, нужную.
Я не знала тогда, что за всю эту весну, каждый вечер, ровно в тот час, когда я закрывала лавочку, в переулке напротив замирал всадник. Что он приезжал издалека, с севера, за сутки пути, и стоял в тени, глядя, как гаснет свет в моём окне. И что он раньше меня самой узнал, кто такой Эрик Крос, — и что от одного этого имени у него сжимались кулаки.
Я не знала.
Я просто чувствовала по ночам его огонь — всё ближе, всё ближе, — и говорила себе, что это мерещится. Потому что кому, скажите на милость, приедет в голову сторожить бывшую жену в чужом городе?
Кому.
«Кому» я узнала через месяц. И это был тот вечер, когда всё пошло наперекосяк.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.