- -
- 100%
- +
- Правление, - сказал он. - Я должен ответить. Две минуты.
Он вышел в коридор. Я осталась у доски одна, с ладонью на краю, и слушала, как в коридоре его голос идёт ровно и негромко, и думала о том, что правление звонит ему по вечерам и что у меня в пакете лежит выписка с переводами учредителя, и что два этих факта лежат рядом, как два обломка одной вещи, и вещь эту я пока не решаюсь поднять.
Он вернулся через пять минут.
- Плохие новости? - спросила я.
- Рабочие, - сказал он. - Давай завтра продолжим.
- Давай, - сказала я. - Но сначала сядем на пять минут. Я сегодня хочу спросить не про дом.
Мы сели на пол, у камина, как садятся люди после работы: спина к стене, ноги вперёд, плечо почти рядом. Я смотрела на доску напротив и думала, что сейчас скажу, и что сказать это будет нельзя обратно, и что в моей жизни было мало вещей, которых нельзя сказать обратно.
- Мне было девять, - сказала я, - когда я разбила вазу у бабушки. Ваза была ничего не стоящая, но бабушка сказала: это не ваза, это память, и я поверила, потому что в девять лет взрослые всегда говорят про память правду. Я склеила вазу сама. Клеем для бумаги. Она развалилась через день, но бабушка поставила её на полку и держала там тридцать лет. Я тогда поняла, что склеенное ценнее целого, потому что склеенное - это чьё-то усилие. С тех пор я этим и занимаюсь.
Марк молчал. Потом сказал:
- А я в восемь лет чинил часы. Дедовские. Разобрал до винтика и собрал, и они пошли, и дед потом говорил, что это я их завёл, хотя завод там был на три дня. Деда нет давно. Часы идут. Я до сих пор не понимаю, как.
- Иногда вещь идёт, потому что ей дали второй шанс, - сказала я. - Механика тут ни при чём.
Он повернул голову. Мы сидели на полу, в пустом зале, в свете одной дежурной лампы, и синий вокруг был тот самый синий, который пережил всех, и я подумала, что вот она, вещь, которую нельзя сказать обратно, и что я всё-таки её скажу.
- Марк, - сказала я. - Я тебе верю. Не про всё и не до конца. Но верю. И я хочу доработать этот месяц с тобой, а не против тебя. У меня одно условие: в конце месяца ты расскажешь мне всё. Не треть. Всё.
- В конце месяца, - сказал он.
- Поклянись, чем хочешь.
- Клянусь домом, - сказал он. - Это единственное, чем я умею клясться.
Он поцеловал меня сам, или я поцеловала его сама, или мы сделали это вместе, как делают вдвоём работу, которую долго откладывали: без плана и по плану. Губы у него были холодные с улицы и тёплые через секунду, и рука его лежала у меня на затылке, и я подумала, что восемь лет - это не срок и не дистанция, а просто лишние восемь лет, и что время - плохой реставратор, потому что время ничего не чинит, а только ждёт, когда починят люди.
Потом мы сидели на полу ещё долго и говорили про доски и про смету флигеля, и про то, что декабрьские группы уже не отменить, и про то, что солнце надо закончить до заморозков. Он ушёл в одиннадцать. В дверях он обернулся.
- Спасибо, что позвала на солнце.
Дверь закрылась. Я прошлась по залу, проверила окна и термометры, подошла к нише и провела ногтем по шву. Девять дней, сказала я шву. Девять дней, и мы узнаем, что вы тут прячете, и я узнаю, что прячет он. Я умела ждать: у меня вся профессия была про то, как ждать, пока вещь даст себя открыть.
Глава 9. Подпись
Субботу я провёл как человек, у которого в списке на день один пункт, и пункт этот - не отменить. В шесть мы снова стояли у солнца. В восемь закончили последний луч. В девять Вера сняла перчатки и сказала:
- Пойдём ко мне. Здесь уже нечего раскрывать.
У неё была квартира в старом доме за мостом, с потолками под три метра и окном на канал. Комната была одна, и в ней было мало вещей: стол, кровать, шкаф и полка, на которой стояли банки с пигментами и две фотографии - дом до реставрации и дом после лесов. Я заметил, что третьей фотографии в комнате нет, и подумал, что это правильно: мы оба пришли сюда без багажа.
Чай был горячий, разговор короткий, и я запомнил этот вечер так, как запоминают вещи, которые потом часто достаёшь: свет на канале, её голос, то, как она поставила обе кружки в раковину и сказала, что посуду мыть не будет, потому что сегодня не про посуду. Дальше вечер пошёл так, как идут вещи, которых ждали восемь лет: без плана, без слов поперёд действий, и я не буду рассказывать про него подробно, потому что некоторые вещи не для отчётов. Лампа над столом погасла последней, и я успел подумать, что в моей жизни было много правильных решений, а правильных вечеров - мало, и вот этот был из вторых.
Утром я встал раньше неё. Это старая привычка: вставать раньше всех и садиться за бумаги, пока дом спит. У меня с собой была рабочая папка - та самая, с протоколами, потому что в понедельник совет, и к совету я готовил один документ, который хотел дочитать. Я сел за кухонный стол, разложил листы и налил себе остывшего чая.
За окном было серое утро, канал лежал неподвижный, и где-то за мостом кричали чайки. Я читал сводку по долгам фонда и думал о том, что скажу совету. Сказать я хотел простое: три недели дали результат, заявки есть, программа есть, продажа - это не решение, а отказ от решения. Совет мне не поверит, потому что советы верят цифрам, а цифры были против меня. Но я решил попробовать, потому что однажды я уже не попробовал, и мне хватило.
Вера вышла к восьми, в моей рубашке поверх своего, с растрёпанными волосами, и вид у неё был такой, каким бывает вид у людей, которые проснулись там, где хотели просыпаться. Она сказала "доброе утро" и пошла к шкафу за рабочим баулом: понедельник начинался с упаковки, она готовила материалы для проклейки фрагмента.
- Скотч у тебя есть? - спросила она.
- В папке, - сказал я. - Сбоку, в кармане.
Папка лежала на столе открытая. Вера подошла, потянулась через стол за скотчем, и в этот момент её рукав зацепил край стопки. Листы поехали по столу и легли на пол веером, и мы оба нагнулись их собирать. Я собирал с одной стороны, она с другой, и первыми к ней в руку легли два верхних листа: выписка из реестра фонда и парафированная копия договора.
Я понял это по её рукам. Руки у неё остановились так, как останавливаются руки человека, который увидел то, чего не должно быть, и теперь решает, видел он это или нет.
- Вера, - сказал я.
Она не ответила. Она читала выписку. Я видел её со своего края стола и знал каждое слово на этом листе, потому что сам подписывал его восемь лет назад, в тихой конторе управляющей компании: "Фонд содействия сохранению объектов культурного наследия "Липа". Учредитель: Волков Марк Александрович". Ниже шли полномочия, сроки и строка о том, что учредитель является единственным лицом, имеющим право... Я не помню, какая там была строка. Я помню, как Вера подняла на меня глаза.
Второй лист лежал у неё на коленях. Договор купли-продажи объекта недвижимости. Покупатель - сеть отелей "Балтика Гранд". Продавец - фонд "Липа". В правом верхнем углу стояли парафы: Ветров и мои инициалы. Договор был не подписан - парафирован, это разные вещи, и я мог бы ей это объяснить. Я понимал, что объяснять это надо было вчера.
- Ты купил этот дом? - спросила она.
Голос у неё был ровный. Слишком ровный. Так разговаривают люди, которые уже приняли решение и дают тебе последний шанс сказать что-то, что его изменит.
- Купил, - сказал я. - Восемь лет назад.
- Фонд - твой.
- Да.
- Деньги, на которые жил дом, - твои.
- Да.
Она положила листы на стол, аккуратно, один на другой, и движения её были такие спокойные, что мне стало страшно. Я видел её в ярости один раз в жизни, восемь лет назад, и ярость у неё была громкая и честная. Это спокойствие было другое. Это было спокойствие описи: человек внутри неё что-то описывал, и опись была окончательной.
- Я всё объясню, - сказал я. - В понедельник, после совета. Я объясню тебе всё, Вера, - почему купил, почему молчал, что скажу совету. Дай мне три дня.
- Три дня, - сказала она.
- Три дня. Я приду к тебе после совета и расскажу всё без остатка.
Она кивнула. Потом собрала свои вещи: баул, куртку, ключи. Скотч она так и не взяла. Я встал, чтобы сказать ещё что-нибудь - что угодно, что остановило бы её на пороге, - и не сказал, потому что слов, которые останавливают людей на пороге, не существует. Люди останавливаются сами или не останавливаются вовсе.
- Вера, - сказал я.
Она уже открыла дверь.
- Знаешь, что плохо, Марк? - сказала она. - Не то, что ты купил дом. И даже не то, что ты молчал. А то, что я тебе поверила. Впервые за восемь лет. А ты снова всё решил без меня.
Дверь закрылась тихо. Я стоял посреди кухни, среди чужого утра и остывшего чая, и думал, что восемь лет платил за этот дом деньгами, а сегодня он потребовал другой валюты, и валюта эта была у меня только одна.
В понедельник может не быть того, кому объяснять. Я понял это стоя, у стола, и понял хорошо: в понедельник у меня будет один выстрел, и стрелять придётся правдой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.