Реставрация

Глава 1. Синий зал

Лак сходил плёнкой, тонкой, как кожица с печёного яблока, и я дышала через раз, чтобы не сорвать лишнего. Ватная палочка катилась по пробному квадрату медленно, растворитель пах цитрусом поверх скипидара, и синий под рукой проступал такой чистый, будто его наложили вчера, а не сто двадцать лет назад.

- Не спеши, - сказал Аркадий Ильич у меня за спиной. Он всегда подходил бесшумно, в войлочных подошвах, и говорил так же, как ходил.

- Я не спешу. Я считаю.

- Считать можно и быстрее, - согласился он. - Что насчитала?

- Два поздних слоя. Верхний - кисть, валик, дешёвый лак, я бы сказала, семидесятые. Под ним запись, аккуратная, по грунту, рука уверенная.

- Кто писал?

- Тот, кто знал, что делает, - сказала я. - Это и обидно. Плохую запись снять легко: она сама отходит, ей стыдно. Хорошая держится.

Аркадий Ильич хмыкнул. Он стоял в своём вечном сером кардигане, заложив руки за спину, и смотрел на панно так, как смотрят на больного, который идёт на поправку: без восторга, с уважением к процессу. Синий зал был его залом сорок лет, и я иногда думала, что Аркадий Ильич различает здешние сквозняки по именам.

- Покажешь границу?

Я навела свет вдоль края пробного квадрата. Под косым лучом стало видно, где кончается родной синий и начинается чужой: граница шла ровно, с лёгким утолщением, как шрам.

- Вот здесь. Видите, валик взял на себя угол, а кисть до угла не дошла. Значит, писали второпях.

- Второпях пишут те, кому не нужно, чтобы смотрели, - сказал Аркадий Ильич. - Хорошая примета для тебя. Снимешь чисто.

- Я бы не назвала это приметой.

- А как бы ты назвала?

- Планом работ, - сказала я.

Он усмехнулся и ушёл к описи, а я осталась с квадратом синего и с ощущением, что день начался правильно. Правильно - это когда руки знают, что делать, раньше головы. В Синем зале у меня всегда так. Я пришла в этот дом семь лет назад ассистенткой с одним законченным расчисточным швом на счету, а теперь у меня была первая сольная реставрация целого дома. Я говорила себе, что не привязываюсь к вещам. Вещам это безразлично.

Дина вошла в зал без предупреждения, как входят только администраторы и пожар: в пальто, с сумкой через плечо, и лицо у неё было такое, что я заранее отложила палочку.

- Вера, - сказала Дина. - У меня письмо.

- Письма бывают разные. Бывают с приглашением на конференцию.

- Это не про конференцию. Это из фонда.

Фонд "Липа" был владельцем дома. С фондом мы общались по переписке: счета, акты, годовые отчёты, вежливые письма за подписью исполнительного директора, которого никто никогда не видел. Живых людей фонд не присылал.

- Читай, - сказала я.

Дина развернула планшет и прочитала вслух:

- "Уведомление. В связи с изменением структуры активов фонда проводится независимый аудит объектов. Просим обеспечить доступ аудитора ко всем помещениям, фондам, документации и финансовым отчётам. На период аудита действие трудовых контрактов персонала приостанавливается до завершения проверки". Дата - вчера. Подпись - исполнительный директор.

- Приостанавливается, - повторила я.

- Это значит, что с первого числа мы не получаем зарплату. Это значит буквально это, Вера. Я им позвонила. Они сказали: формулировка стандартная, аудит короткий, не о чем беспокоиться.

- Кто сказал?

- Голос. У них там всегда голос.

Я вытерла руки. Медленно, по одному пальцу, потому что когда я вытираю руки медленно, я думаю, а не говорю. Приостановка контрактов до завершения проверки. Проверка короткая. Значит, нас выставляют за дверь на время и решают, впускать ли обратно. Так делают не с музеем, который собираются развивать. Так делают с имуществом, которое готовят к передаче.

- Аркадий Ильич, - позвала я.

Он подошёл, прочитал планшет, стоя, и вернул.

- Красивый бланк, - сказал он. - В мое время такие письма писали на машинке, и от этого они были честнее.

- Что нам делать?

- Работать, - сказал Аркадий Ильич. - Реставратор не спорит с вещью. Он её слушает.

- А если слушать нечего? Если нас всех слушать перестанут?

- Тогда надо сделать так, чтобы было что, - сказал он и ушёл к своей описи.

Дина смотрела на меня. У Дины было лицо человека, который уже придумал три плохих сценария и усилием воли держит их за дверью.

- Скажи что-нибудь злючее, - попросила она. - Мне станет легче.

- Злючее будет позже. Сначала скажу деловое. Аудитор приедет на этой неделе, такие письма не рассылают на дальнюю перспективу. Значит, у нас есть несколько дней.

- На что?

- На то, чтобы он вошёл в дом, который невозможно закрыть.

Дина моргнула.

- Вера.

- У нас три тысячи посетителей за сезон, из них четыреста - школьные группы, это я считаю по журналам, а не по кассе, потому что половина проходит по партнёрским билетам. У нас двадцать шесть заявок от школ на зиму. У нас договор с художественным училищем на практику. У нас экскурсионная программа, которую я написала сама и которую водят два человека, включая тебя.

- Я вожу плохо.

- Ты водишь так, что дети потом рисуют дом дома. Это лучше, чем хорошо.

- И что ты хочешь с этим сделать?

- Портфель, - сказала я. - Папку, которую можно положить перед любым человеком в костюме, и он поймёт, что закрывать здесь нечего, потому что здесь всё живое. Цифры, письма партнёров, программа, фотографии, сметы. Три дня.

- Ты собираешься защищаться папкой?

- Я собираюсь защищаться всем, что у нас есть. Папка - это то, что у нас есть, собранное в одно место.

Дина медленно выдохнула. Сценарии за дверью её головы, кажется, перестали ломиться.

- Три дня, - сказала она. - Хорошо. Я достаю письма партнёров и журналы. Ты делаешь цифры и программу. Аркадий Ильич делает вид, что всё это ниже его достоинства, и делает опись, без которой мы как без рук.

- Почему ты решила, что я сделаю вид? - спросил Аркадий Ильич, не оборачиваясь.

- Потому что вы её уже делаете, - сказала Дина.

Он промолчал, и это было согласие.

Вечером, когда они ушли, я прошлась по Синему залу одна - проверить окна и термометры. Зал был длинный, с высоким окном на запад, и вечерний свет лежал на полу косой плитой. У камина я остановилась: обшивка над каминной полкой. Я замечала это место с лета и всё откладывала посмотреть: шов. Обшивка здесь была моложе, чем должна была быть, - доска другого лака, другой пригонки, и шла она на полмиллиметра глубже набора, будто под ней что-то не помещалось. Летом я записала это в паспорт как послевоенную заплатку. Теперь я провела по шву ногтем и подумала, что в этом доме каждая заплатка - чей-то ответ, и не все ответы прочитаны.

За окном темнело. Липы во дворе стояли голые, и самая большая из них, у ворот, качала ветками на ветру, как машет рукой человек, который не уверен, что его видят. Я её сажала. Я это помню лучше, чем сессию того курса: мёрзлая земля, лопата, которая не слушалась, и чьи-то руки поверх моих на черенке. Я погасила свет в зале и сказала себе, что это не имеет отношения к портфелю.

Портфель я начала в тот же вечер и закончила список к полуночи. Внизу списка была строка, которую я не записала, но подумала честно: аудитор - это человек, а люди закрывают то, чего не понимают. Значит, я должна сделать наш дом понятным за три дня.

Я встречу его цифрами. Дом встретит его сам.

Глава 2. Аудитор

Дождь начался ночью и к утру стал тем самым балтийским дождём, который не идёт, а стоит: висит в воздухе мелкой водяной пылью, и в нём всё выглядит нарисованным акварелью по сырому. Я пришла в дом за час до открытия, проверила термометры, проверила папку - папка была готова, плотная, с разделителями, - и поймала себя на том, что расставила её на столе три раза, потому что каждый раз мне не нравился угол.

- Ты её сейчас протрёшь до дыр, - сказала Дина. Она стояла в дверях с двумя стаканами чая. - Пей. Успокоительное.

- В чае нет успокоительного.

- В этом есть. Я туда мёд положила. Это и есть успокоительное.

Я выпила половину. Мёд был липовый, и я подумала, что у Дины всё на свете липовое: чай, варенье, и даже дерево во дворе, мимо которого я ходила семь лет и которое посадила студенткой, в мёрзлую землю, лопатой, которая не слушалась. Дерево это было выше дома, и каждый октябрь я здоровалась с ним первой, потому что оно было здесь старше всех, кроме Аркадия Ильича.

- Во сколько он? - спросила я.

- Письмо было без времени. Сказали: в течение дня. Вера, может, я тоже посижу?

- Ты нужна на кассе. Группа в одиннадцать.

- Группа может подождать.

- Группа не может ждать, группа состоит из восьмилетних людей, - сказала я. - Иди. Я справлюсь.

Справлюсь. Хорошее слово. Я всю жизнь справлялась, и слово это означало: сделай лицо, которое ничего не просит, и делай дело. Я поставила папку на стол в четвёртый раз, уже не трогая угол, и пошла в Синий зал - проверить, как за ночь повёл себя пробный квадрат. Синий за ночь не повёл себя никак, он был спокоен, как и положено цвету, который пережил всех, кто его выбирал.

Ровно в десять в дверь позвонили. Не в служебную, а в главную, как посетители. Дина, которая пошла открывать, вернулась через минуту и сделала лицо, которым администраторы сообщают о протечке крыши: профессионально и одновременно очень лично.

- К тебе, - сказала она. - Аудитор.

Я вышла в холл.

Сначала я увидела серый шарф. Шарф был мокрый от дождя, повязанный небрежно, узлом назад, как повязывают люди, которым всё равно, куда падает кончик. Потом я увидела человека в шарфе, и у меня не осталось ни одной мысли, кроме одной: восемь лет - это не срок. Восемь лет - это дистанция, на которой можно перепутать человека с кем угодно, кроме него.

Марк Волков стоял в нашем холле и смотрел на меня так, как смотрят на работу, которую давно откладывали. Он почти не изменился, и это было хуже всего: изменившихся людей можно заново узнавать, а он был тот же, только старше на восемь лет, и эти годы лежали в нём ровно, как лак на старой доске.

- Здравствуй, Вера, - сказал он.

У него был тихий голос. В комнате с ним всегда становилось так, что его тихий голос было слышно лучше громких. Я это помнила. Я очень много всего помнила, и первым делом я приказала себе это прекратить.

- Добрый день, - сказала я. - Вы аудитор фонда?

- Да. Марк Волков.

- Я знаю, как вас зовут. Я Вера Арсеньева, реставратор и руководитель работ. Пойдёмте, я покажу вам дом, и мы обсудим регламент доступа.

Я повернулась первая. Это тоже было из старых привычек: кто поворачивается первым, тот ведёт. Я услышала, как Дина за моей спиной сказала что-то неслышное, наверное, своё любимое "ну всё", и повела Марка по первому этажу.

- Здесь входная группа и касса, - говорила я. - Дальше Малый зал, у нас там лекции и детские занятия. Синий зал - главная экспозиция и моя основная площадка. Домовая лестница ведёт на второй этаж, там фонды и служебные помещения. Чердак холодный, в подвале инженерия. Послеаварийная замена труб была в сентябре, акт я приложила в папку.

- Ты всё помнишь по актам?

- Это моя работа.

- Я не про акты. Ты ведёшь экскурсию, как вела восемь лет назад, только тогда ты рассказывала про цвет, а теперь про трубы.

- Восемь лет назад я была студенткой на практике. Теперь я отвечаю за дом.

- Вижу, - сказал он, и мне показалось, что он имел в виду не дом, но переспрашивать я не стала.

Мы остановились у Синего зала. Я открыла дверь и пропустила его вперёд, потому что так положено, и потому что мне было важно видеть, как он войдёт. Марк вошёл медленно. Он не стал обводить зал взглядом, как делают люди в новых местах, он смотрел сразу на панно, на пробный квадрат, на край, где кончался родной синий и начиналась чужая запись, и я поняла, что он его видит: границу видит не всякий, а он её видел.

- Что вы будете проверять? - спросила я.

- Всё. Помещения, фонды, договоры, кассовую дисциплину, заявки, сметы. Мне нужна ваша папка и полный доступ в течение недели.

- Доступ будет по графику. Фонды - только в моём присутствии. Касса и документы - при Дине. Это правило дома, оно старше нас обоих.

Он посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то очень знакомое, какая-то его старая манера не отвечать сразу, а как бы взвешивать ответ на руке.

- Хорошо, - сказал он. - По графику.

Так просто. Я ждала спора, потому что аудиторы любят полноту власти, а он взял и согласился, и это сбило меня, как сбивает ступенька, которой не ждёшь.

Дина пришла за мной через двадцать минут, когда мы стояли над сметой зимней программы.

- Вера, телефон. Школа номер двенадцать, они не понимают про декабрьские группы.

Я пошла к трубке. Школа номер двенадцать хотела три группы вместо двух и спрашивала, можно ли с мастер-классом, я сказала, что можно, записала даты, и пока я говорила, у меня внутри шёл другой разговор, короткий и злой: спокойнее, он просто аудитор, работа есть работа, восемь лет - это дистанция, а не срок. Когда я вернулась, Марк стоял у окна и говорил по телефону, прикрыв трубку ладонью, и на столе лежала его папка, открытая.

Я бы не посмотрела. Я правда не собиралась смотреть. Но папка лежала ко мне углом, а я прошла мимо дважды, и на втором круге глаз сам зацепился за бланк. Бланк фонда. Протокол заседания правления. Дата - двадцать девятое сентября. Я не хотела читать, но прочитала первое, что было написано крупно: "Согласовать отчуждение объекта недвижимости". Ниже, мельче: срок - до тридцатого ноября. И ещё ниже, в таблице кадров: контракты персонала не продлевать.

Двадцать девятое сентября. Письмо об аудите было от первого октября. Он приехал сегодня, восьмого.

Марк закончил разговор и повернулся. Папку он закрыл сам, спокойно, как закрывают то, что не прячут, а просто носят с собой.

- Извини, что оставил. Правление, - сказал он. - Просят отчёт каждый вечер.

- У нас красивый дом, - сказала я. - Вам будет что писать.

Я улыбнулась, и улыбка получилась хорошая, рабочая. Внутри у меня всё было уже пересчитано, как пересчитывают смету, в которой нашли чужую цифру. Продажа согласована до аудита. Контракты решены до проверки. Значит, аудит ничего не решает, значит, всё это - бумага для порядка, и неделю он будет ходить по дому, который уже подписан в чужие руки, и смотреть на моё панно глазами человека, который смотрит на стену будущего ремонта.

Я проводила его до двери. На пороге он остановился.

- Вера.

- Да?

- Дом в хорошем состоянии. Это видно сразу.

- Я знаю, - сказала я.

Дверь за ним закрылась. Дождь стоял над двором мелкой пылью, липы у ворот были голые и тёмные, и я стояла и думала, что знаю теперь две вещи. Первая: этот дом продают. Вторая: я не скажу ему, что знаю, потому что человек, который пришёл оформлять конец, не должен видеть, что конец уже виден из окна. Я буду молчать и работать, и у меня есть папка, и у дома есть три недели, и этого, возможно, хватит.

А если не хватит, я хотя бы узнаю, зачем им понадобился аудит, когда всё уже решено.

Глава 3. Правила доступа

Утро я потратила на то, во что верю: на папку. Цифры легли в таблицы, таблицы - в графики, письма партнёров я отсканировала и разложила по датам, и к одиннадцати папка стала выглядеть так, как я хотела: не как жалоба, а как чертёж. У жалобы всегда дрожит голос. У чертежа - нет.

В одиннадцать пришёл Марк. Он снова позвонил в главную дверь, как посетитель, и я снова отметила это про себя: человек, который имеет полное право входить служебным ходом, входит через крыльцо.

- Добрый день, - сказал он. - Я за регламентом.

- Пойдёмте.

В кабинете Дины стояли три стула, и мы сели так, что стол оказался между нами, и я подумала, что это правильно: стол - это нейтральная полоса. Дина поставила перед нами воду и осталась у окна, хотя вода была не для неё.

- Я составила график доступа, - сказала я. - Понедельник и четверг - помещения, вторник - фонды при мне, среда - касса и договоры при Дине. Пятница - сводный день, вопросы и замечания письменно.

- А суббота?

- Суббота - это день, когда у нас школьные группы и дом работает на полную мощность. В субботу вы посмотрите, как дом выглядит живым. Из зрительного зала.

- Я хотел бы и за кулисы.

- За кулисы у нас пускают после премьеры.

- А если премьера затягивается?

- Тогда зритель терпелив. У нас вон сколько терпеливых.

Дина у окна издала звук, который у неё означал смех, но я не обернулась. Марк смотрел на график так же, как вчера на границу записи: спокойно и внимательно, как смотрят то, что заслуживает смотреть.

- Хорошо, - сказал он.

- Вот так просто?

- Вера, я здесь не для того, чтобы с тобой воевать.

- А для чего?

Он помолчал. Я видела, как он выбирает слова, и вспомнила, что раньше это меня злило: я всегда думала, что паузы нужны ему, чтобы подбирать слова поудобнее. Теперь я подумала, что, может быть, он подбирал их поточнее. Разница небольшая, но от неё многое зависит.

- Для того, чтобы понять, можно ли этот дом сохранить, - сказал он наконец.

- Сохранить для кого?

- Это второй вопрос, - сказал он. - На первый я ответил.

Я записала в блокнот: доступ - по графику, согласовано. Рука у меня была ровная. Я гордилась этой ровностью всю неделю и собиралась гордиться ею дальше.

- У нас есть ещё одно условие, - сказала я. - Фотографии. Всё, что вы фотографируете в доме, остаётся в доме. Дом у нас не для каталогов.

- Договорились.

- Финансовая отчётность, - продолжала я. - Всё, что связано с фондом и домом, мы ведём через Дину. Акты, счета, договоры аренды подвального склада - всё в порядке, я проверила сама. Единственное, что у нас не в порядке, - это трубы, но это вы уже знаете из акта.

- Знаю. Аварийная замена в сентябре, двести шестьдесят тысяч, сверх сметы года.

Я подняла глаза. Сумму труб он назвал без бумажки.

- Вы быстро выучили наши цифры.

- Я выучил их до приезда. Это моя работа.

- Ваша работа - проверка. Цифры вы учите сверх работы.

- Проверка без цифр - это прогулка, - сказал он. - Я не гуляю.

Мы посмотрели друг на друга поверх стола. В кабинете Дины были часы, и они тикали так громко, как тикают только часы в маленьких кабинетах, когда в них сидят два человека, у которых есть общее прошлое и нет общего настоящего.

- Марк, - сказала я. - Мы взрослые люди. Я не буду спрашивать, зачем вы восемь лет назад стояли у стенда со сносом нашего дома, а вы не будете спрашивать, почему я не спрашиваю. Но я скажу одно: этот дом - работа семи лет, моя и не только моя. Если фонд решил его продать, пусть хотя бы имеет совесть сказать это в лицо, а не присылать человека с графиком.

- Я не говорил, что фонд решил его продать.

- Вы и не говорили, что не решил.

Тишина получилась длинной. Первым её нарушил стук в дверь: вошёл Аркадий Ильич с описью, положил её на стол и сел, хотя его никто не звал, и я поняла, что он всё слышал и что стул он придвинул заранее.

- Опись первого этажа, - сказал он. - Для вашего регламента. Я там пометил, что можно трогать, а что нельзя.

- Спасибо, Аркадий Ильич. Это Марк Волков, аудитор...

- Я знаю, кто это, - сказал Аркадий Ильич. - Это наш аудитор. Дом купили зимой, в декабре, когда липы стояли голые, и с тех пор я видел от фонда только письма. Теперь приехал живой человек. Посмотрим, что в нём живого.

Он сказал это без улыбки и без вызова, как говорят люди, которые давно научились называть вещи их именами. Марк принял опись и поблагодарил, и мне показалось, что слово "спасибо" он произнёс медленнее, чем произносят служебные слова.

- Красивый у вас дом, - сказал Марк ему. - Не по документам красивый. По-настоящему.

- Дом как дом, - сказал Аркадий Ильич. - Это люди в нём красивые. Некоторые.

Когда он ушёл, Марк собрал свои листы в стопку и выровнял её о стол, и движение это было такое знакомое, что у меня внутри что-то сдвинулось, как сдвигается ящик, который давно открываешь не за ту ручку. Он всегда так делал с бумагами. Некоторые вещи в людях не меняются даже за восемь лет, и не знаешь, радоваться этому или нет.

- График я подпишу, - сказал Марк. - И ещё одна просьба. Синий зал.

- Что Синий зал?

- Панно над камином. Резное. Оно ещё целое?

Я смотрела на него. Резное солнце над камином было закрыто копотью двух столетий и пылью последнего ремонта, и чтобы понять, целое оно или нет, нужно было знать, что там, под слоями. Я знала это, потому что делала пробный расчист. В документах дома солнце значилось как "панно декоративное, состояние удовлетворительное".

- Почему вы спрашиваете про панно? - сказала я. - Его нет в вашей программе.

- Значит, добавь, - сказал Марк. - Я хочу, чтобы его посмотрели.

Глава 4. Задвижка

В понедельник по графику были служебные помещения, и я повела Марка тем маршрутом, которым вожу всех чужих: кладовые, сушилка, служебная лестница, подвал с инженерией. Чужим я называю людей, которые приходят в дом не работать. Внутренний список у меня простой: свои - те, кто знает, где лежат кисти, чужие - те, кого нужно водить.

- Здесь кладовая растворителей, - сказала я. - Дальше - материалы для расчистки. Всё под описью.

Кладовая была длинная и узкая, с полками до потолка и старым служебным шкафчиком у торцовой стены. Я отпирала замок и говорила про учёт, и в этот момент Марк протянул руку вдоль шкафчика, нажал куда-то в притолоку, и дверца открылась.

Не та дверца, которую отпирала я. Другая, маленькая, вровень со стеной, с утопленной задвижкой, о которой в этом доме знали, наверное, человека три.

- Здесь ниша для проб, - сказал он. - Удобно держать образцы отдельно от склада.

Я молчала. В техотчёте по дому, том самом, на который ссылались все бумаги фонда, этой ниши не было: я читала отчёт от корки до корки, когда принимала дом, и знала его почти наизусть. Ниша в отчёте не значилась. Я сама нашла задвижку на третьем году работы, случайно, когда ставила стремянку, и никому не сказала, потому что ниша была моя, маленькая, и в ней лежали мои пробные выкрасы.

- Откуда вы знаете про нишу? - спросила я.

- Из техотчёта.

- В техотчёте её нет.

Марк посмотрел на нишу, потом на меня. У него было лицо человека, который промахнулся на полшага и теперь решает, сказать об этом или пройти дальше.

- Возможно, я смотрел старый вариант отчёта, - сказал он.

- Возможно, - сказала я.

Мы пошли дальше. Служебная лестница скрипела, как ей положено, и я заметила, что Марк обходит третью ступень. Третью ступень в этом доме обходят только свои. Чужие по ней идут, потому что чужие не знают. Я записала это в блокнот, не словами, а значком: галочка и вопрос.

У площадки второго этажа я остановилась. Здесь, в простенке, висел кусок старой росписи, снятый мной со стены в прошлом году, - фрагмент с утраченной краской и вздувшимся грунтом, моя давняя головная боль. Я собиралась заняться им сегодня и уже разложила инструмент.

- Простите, - сказала я. - Это займёт полчаса. Если хотите, подождите внизу.

- Я посмотрю, - сказал Марк.

Я сняла фрагмент со стены и положила на стол. Грунт вздулся пузырём, и пузырь этот надо было проклеить, медленно и нудно, шприцем, капля за каплей. Я набрала клей, сделала первый укол, и пузырь осел на миллиметр. За окном шёл дождь, в кладовой пахло смолой, и работа пошла та самая, в которой голова отдыхает, а руки думают.

Шприц кончился на середине. Я потянулась за вторым, и тут рядом со мной лёг на стол третий - полный, с подрезанным носиком, какой я всегда просила. Я подняла голову. Марк стоял у лотка с инструментом и смотрел не на меня, а на фрагмент.

- Подрезанный удобнее, - сказал он. - Вы раньше всегда просили подрезанный.

Раньше. Восемь лет назад была практика, мёрзлый сентябрь, и он приходил после работы смотреть, как я работаю, и таскал за мной ящик с инструментом, и я смеялась, что из него выйдет хороший ассистент. Я думала, что забыла это. Выяснилось, что я это помню вместе с точным весом ящика.

- Спасибо, - сказала я. - Вы хорошо помните чужие привычки.

- Не все.

Мы замолчали, и в тишине было слышно, как капля клея ложится под грунт. Я сделала ещё три укола и вдруг вспомнила, как в тот последний октябрь он стоял в этом же простенке, только тогда здесь не было моего стола, и говорил: отступись, Вера. Я тогда ответила ему про дом и про то, что не могу, а он сказал: тогда мастерскую закроют. Я сказала: это угроза. Он сказал: это не моя угроза. Утром он стоял у стенда с проектом сноса, в костюме, и показывал инвесторам наш дом разрезанным на кварталы, и я ушла с практики, не забрав даже тёплый свитер. Свитер потом прислали по почте. Я до сих пор не знала, кто.