Всё оформил на меня

Глава 3. Ключ

Я привезла их к себе, потому что иначе нельзя было: Полина вернулась из школы в четырнадцать тридцать, и я не хотела, чтобы она слышала про залог, про проценты и про то, что её комната, может быть, больше не наша.

Кира Андреевна вошла в квартиру и первым делом посмотрела не на мебель, а на окна. Потом на розетки. Потом на дверь. Я поняла это только со второй минуты и удивилась: я ждала, что она будет смотреть на меня.

— Света много, — сказала она. — И потолки три десять. Это хорошо.

— Для чего хорошо?

— Для оценки, если дойдёт до описи. И для вас: тринадцать с половиной против залога в десять — значит, продавать будут всю, а не часть, и вам достанется разница. Слабое утешение, но оно есть.

Данила Рощин прошёл на кухню, постоял, вернулся.

— У вас есть ящик? — спросил он.

— Какой ящик?

— В котором лежат документы. Ключи, бумаги, то, что не выбрасывают.

— Есть, — сказала я. — В спальне. Он всегда лежал там.

Мы пошли в спальню. Я открыла ящик — тот самый, верхний, справа, — и первое, что я увидела, был листок в клетку с четырьмя цифрами. Я смотрела на него и не могла понять, что это, хотя понимала всё, и понимала уже давно, с того самого вечера, когда почтальон принёс письмо.

— Что это? — спросила Кира Андреевна.

— Пароль, — сказала я. — От подписи. От флешки. Я написала его сама и положила сюда, потому что боялась забыть.

— Покажите.

Я протянула листок. Она посмотрела, не беря.

— Вы записывали его при ком-нибудь?

— Нет. Я писала ночью, он спал.

— А ящик запирался?

— Нет.

Она кивнула, как кивают, когда ответ совпал с ожидаемым, и от этого стало хуже, чем если бы она удивилась.

— Майя Геннадьевна, — сказала она. — Я не буду вас утешать. Вы поступили неосторожно, и это ваша доля. Но неосторожность не равна согласию. Одно дело — оставить ключ в замке, другое — сказать: берите всё, что хотите, и заложите мою квартиру. Между ними ровно то расстояние, которое мы сейчас будем доказывать бумагой.

— И часто такое доказывают?

— Я за четыре года взяла сорок одно дело. Из них двадцать восемь — про бумагу, которую подписали, не читав. Выиграно двадцать три. Остальные пять — не проиграны, а закончены иначе.

— Как?

— Сделкой. Иногда человеку нужны не ваши права, а его деньги. Если деньги находятся, права перестают спорить.

Флешка лежала там же, в коробочке из-под кольца. Данила достал её, посмотрел на корпус, положил обратно.

— Её нельзя вставлять, — сказал он. — Ни в один компьютер. Если мы её испортим или если на ней останется след, нам конец. Она пойдёт к специалисту в пакете.

— К кому?

— К тому, кто скажет, что сертификат, выданный двадцатого ноября, использовался десятого декабря с устройства, которое принадлежало вашему мужу. Удостоверяющий центр хранит это двадцать четыре месяца.

Полина пришла в четырнадцать тридцать ровно. Она вошла, сказала «привет», сняла ботинки и пошла к себе, и только в коридоре обернулась и спросила:

— Мам, а что случилось?

— Ничего, — сказала я. — Это по работе.

— Ты работаешь дома не по работе.

Она ушла к себе, закрыла дверь, и я поняла, что она поняла: дети, которые слышат, как мама говорит «ничего», знают это слово лучше, чем любое другое.

Вечером, когда они ушли, я села на кухне и попыталась посчитать. Сто пятьдесят тысяч. Зарплата сорок восемь, минус налог — сорок одна тысяча восемьсот. Квартплата, школа, кружок Полины, и Полина в шестом классе, и ей нужны не кружки, а хотя бы чтобы я не плакала на кухне. Десять миллионов сто тысяч — это двести сорок две мои зарплаты. Четыре месяца — это четыре зарплаты.

Я считала до половины второго, а потом пошла в спальню, открыла ящик и смотрела на листок с цифрами, написанными моей рукой.

Галина Тимофеевна постучала в восемь утра. Она живёт напротив, пятьдесят четыре года, тридцать лет на той же площадке, и знает про нас всё, что можно узнать через стену и через почтовый ящик: когда Антон приходил пьяный (четыре раза за двенадцать лет), когда Полина болела, когда мы купили машину и когда продали.

— Май, — сказала она. — Ты как?

— Нормально.

— К тебе вчера приходили. Двое, мужчина и женщина, с папками.

— По работе.

— Я не спрашиваю, — сказала Галина Тимофеевна. — Я скажу. — Она помолчала. — Двадцатого ноября, в час дня, я видела, как вы собирались. Ты надела то серое пальто, а Антон всё время говорил по телефону, ходил по двору, курил. Ты вышла, он за тобой. Вы пошли к остановке вдвоём. Ты была без сумки, без пакетов — значит, не в магазин и не на работу, работа у тебя в другой стороне.

— И что?

— А то, что я помню, как он тебя уговаривал. Он говорил: «Один раз, и я отстану». Я слышала из окна, я форточку закрывала, а они не закрыты до ноября у нас.

Я смотрела на неё.

— Вы запомнили фразу?

— Я запомнила, что ты не хотела. — Галина Тимофеевна вытерла руки о фартук. — Ты шла так, как идут, когда не хотят. Я это вижу, Май, я тридцать лет на площадке и шесть раз видела, как женщину ведут, а она не хочет.

— Он меня не вёл.

— Конечно не вёл. — Она вздохнула. — Но ты шла не сама.

Она ушла, а я осталась стоять в коридоре. Мне было тридцать шесть, я двенадцать лет делала коронки, которые никто не видит, и мне казалось, что я человек точный. А оказалось, что я человек, которого можно уговорить за одиннадцать минут, если он устал и если очень не хочет ссориться.

Я пошла на кухню и достала из ящика то, что осталось от Антона: ключи от ангара, два пропуска на школу сорок семь, блокнот с телефонами и доверенность на машину, просроченную в марте. Я перебирала это, как перебирают вещи человека, которого больше нет, и пыталась понять, в какой именно бумаге он перешёл ту черту, которую я не заметила.

Ключи от ангара были на одном кольце с ключами от квартиры. Две связки, одно кольцо, и на кольце — бирка с надписью его рукой: «огород 11». Он не прятал. Он просто не думал, что это важно.

Я позвонила в ангар. Трубку взяли на седьмой гудок.

— Слушаю.

— Это Майя Терехова. Антон мне был мужем.

Молчание. Потом:

— Я знаю. Станислав. Я у него прорабом.

— У вас ключи от ангара?

— У меня.

— А замок?

— Замок я сменил, — сказал он. — В декабре, тридцатого.

— Почему?

Опять молчание. Я слышала, как у него там гудит — вентиляция или станок.

— Потому что через два дня после того, как его не стало, приехали двое, — сказал он. — Сказали, что долг. Я их не пустил.

— Кто они?

— Не сказались. Один сказал: хозяйка теперь вдова, с ней и разговаривайте. Я сказал: хозяйку я не знаю, а Антону обещал.

— Что обещали?

— Что материалы долежат до весны. — Он помолчал. — Они долежат. У меня на это ушло два с половиной месяца и новый замок.

Я смотрела на кольцо с биркой в своей руке.

— Станислав, — сказала я. — Я приеду.

— Приезжайте, — сказал он. — Только не одна. А то я вас не знаю, а вы меня не знаете, и получится, что я держал чужой склад два с половиной месяца неизвестно для чего.

Когда Кира Андреевна приехала во второй раз, я сказала ей про Галину Тимофеевну и про фразу «один раз, и я отстану». Она записала, не поднимая глаз, и долго не говорила ничего.

— Это хорошо, — сказала она наконец.

— Что здесь хорошего?

— То, что есть живой человек, который видел, как вас уговаривали. Свидетель нужен не для подписи — подпись ваша, и это не оспорить. Свидетель нужен для другого: чтобы было понятно, что вы не распоряжались своей подписью. Вы её дали, как дают ключ, чтобы открыли дверь, пока вы на работе. А ключом открыли сейф.

Она закрыла блокнот.

— Майя Геннадьевна, я берусь. У вас четыре месяца, и они идут с четырнадцатого марта, а не с сегодняшнего дня. Сегодня девятнадцатое. Осталось сто семнадцать.

— Сколько стоит?

— Сто пятьдесят тысяч плюс шесть процентов от того, что удержим. Если ничего не удержим — процента нет, только ставка.

— У меня есть сто пятьдесят.

— Они у вас есть до шестнадцатого числа. — Она помолчала. — И ещё одно. Я не возьму клиентку, которая считает, что виновата. Потому что человек, который считает себя виноватым, подписывает всё, что ему подсунут, — и на этот раз уже зная, что подписывает.

— А я не считаю?

— Вы считаете, что поставили галочку. Это разные вещи. — Она встала. — Я пойду. Данила останется, он опишет флешку и возьмёт у вас расписку за неё. А вы подумайте вот над чем: за девять дней до того, как стать собственницей, вы подписали залог. Кто-то должен был это заметить. И этот кто-то — не вы.

Она ушла. Я осталась на кухне, и Галина Тимофеевна заглянула через десять минут с чашкой, и сказала:

— Ну что, Май?

А я сидела и думала не про деньги и не про квартиру. Я думала про то, что он уговаривал меня одиннадцать минут на кухне в ноябре, и я согласилась, и всё, что случилось потом, началось с того, что я не захотела его расстраивать.

Тринадцать лет брака. Двенадцать лет лаборатории, где я делаю коронки с точностью до десятых миллиметра. И одна галочка, которую я поставила, чтобы он отстал.

Глава 4. Склад

Ангар на Огородной был из тех, которые строили в семидесятых для чего-то большого, а потом перестали использовать: две фуры встанут, ворота шириной пять метров, крыша из волнистого шифера, и внутри холоднее, чем снаружи, потому что бетон держит зиму всё лето.

Майя приехала с Кирой Андреевной. Она представила меня коротко: «Это Данила, он считает». Прораб посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который пришёл проверять: не враждебно и не радостно, а с готовностью.

Ему было тридцать семь. Куртка со шнурком вместо молнии, руки в цементной пыли, которую не отмывают, а смывают, и короткие пальцы с чёрными линиями под ногтями — теми самыми, которые не отходят до первой бани.

— Станислав Веретенников, — сказал он.

— Данила Рощин.

Ворота Веретенников открывал не торопясь: снял навесной замок, отодвинул тяжёлый засов, затем второй, внутренний, который, как я понял по свежей сварке, поставил сам уже в январе.

Внутри пахло плиточным клеем и сухой штукатуркой. По левой стене стояли паллеты, закрытые плёнкой, — восемнадцать штук, я сосчитал на ходу. По правой — профиль в связках, по сорок штук в связке, двадцать две связки. В глубине, под брезентом, угадывались станки.

— Это всё, что куплено на заём? — спросила Кира Андреевна.

— Всё.

— А что куплено не на заём?

Прораб не ответил.

— Я спрашиваю, потому что если часть куплена на другие деньги, её в зачёт не возьмут, — пояснила она. — Мне нужно знать границу.

— На другие деньги куплен крепёж, — сказал он. — Пятьсот тысяч, я платил со своей карты, чек есть. Остальное — на те.

— Откуда вы знаете?

— Я сам возил. — Веретенников шагнул к крайнему поддону и отогнул плотную плёнку с торца. — Десятого декабря деньги пришли на расчётный счёт. Одиннадцатого Антон перевёл семь миллионов четыреста поставщику, я был с ним в машине, он звонил, торговался, добил скидку в два процента. Двенадцатого и тринадцатого мы принимали машинами. Я ставил подпись в накладных.

— Накладные сохранились?

— У меня в машине. — Он посмотрел на Майю. — Я не бухгалтер, но я у него десять лет. Я знаю, что подписываю.

Майя стояла у паллеты и не прикасалась к ним. Она смотрела на плёнку так, как смотрят на вещь, которая стоила человеку жизни: не с сожалением, а с попыткой понять, стоила ли.

— А станки? — спросил я.

— Два. — Он пошёл в глубину, откинул брезент. — Плиткорез с подачей и станок для заточки. Брали бэу, в ноябре, у закрывшегося цеха. Один миллион восемьсот за оба, вместе с доставкой.

Я подошёл, посмотрел шильдики, сверил номера с тем, что было в моей распечатке. Год выпуска две тысячи восемнадцатый, наработка средняя, один из двух в идеале.

— Сколько они простоят здесь до лета? — спросил я.

— До лета простоят. До осени — нет: подшипники, сырость, зимой здесь минус.

— То есть продавать надо до сентября.

— До сентября, — подтвердил он.

Кира Андреевна ходила вдоль паллет и не задавала вопросов. Она так делает: сначала смотрит, потом спрашивает, и от этого её вопросы всегда попадают туда, куда надо.

— Станислав Андреевич, — сказала она, остановившись. — Вы сменили замок тридцатого декабря.

— Сменил.

— Кто приезжал?

— Двое. Один лет пятидесяти, второй моложе, молчал. Говорил старший. Сказал: у Антона Петровича долг, склад в обеспечении. Я сказал: мне ничего не известно. Он сказал: узнаете. И уехал.

— Номер машины?

— Не смотрел. — Он помолчал. — Вру. Смотрел. Сто сороковой, чёрный, цифры не запомнил, я не думал, что надо.

— А второй раз они приезжали?

— Нет.

— Почему вы не пустили их?

Прораб вытер руки о куртку, посмотрел на Майю, потом на Киру Андреевну.

— Потому что двадцать седьмого декабря Антон мне позвонил, — сказал он. — Вечером, часов в восемь. Сказал: Слав, школа приостановлена, я занял денег, если со мной что —материалы не дай растащить. Я говорю: ты чего. Он говорит: я к весне разрулю, а материалы — это семь миллионов, они мне не нужны, они ей нужны. И всё.

Он замолчал.

— Больше я его не слышал, — сказал он. — Двадцать восьмого в десять он упал.

Майя закрыла лицо рукой, но не заплакала. Она стояла так секунд двадцать, потом опустила руку и выпрямилась, и я подумал, что за две недели в этом бюро я видел уже четвёртую женщину, которая не плачет при людях, и что это не про силу, а про то, что плакать некогда.

— Он сказал «если со мной что»? — спросила Кира Андреевна.

— Сказал.

— Вы не удивились?

— Удивился. Спрашиваю: ты чего, Антон. Он говорит: голова болит третий день, я в декабре лягу. Не лёг.

Она записала.

— Станислав Андреевич, вам нужно будет написать это своей рукой. Двадцать седьмое декабря, восемь вечера, звонок, дословно что он сказал и что сказали вы.

— Напишу.

— И ещё. — Она закрыла блокнот. — Сколько вы здесь были с декабря по март?

— Каждый день, кроме воскресений. Сначала жил тут, потом нет.

— Почему перестали?

— Потому что платить за охрану нечем, а спать в ангаре в феврале можно один раз, чтобы понять, что нельзя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.